Всем надо жить — это основной закон существования.

Жилые дома и их обитатели

Каждый, кто собирался строить в Париже собственный дом, должен был испрашивать разрешение городского Бюро финансов, а по завершении строительства — извещать чиновников службы дорожного надзора, чтобы те произвели осмотр постройки и убедились, что она вписывается в общую линию улицы, не загромождает ее и не нарушает предписанных норм. В XVIII столетии городские жилища строились по канонам, установившимся еще в годы царствования Людовика XIV. В большинстве домов имелся сводчатый подвал. Над ним в наземном этаже симметрично располагались два двухкомнатных нежилых помещения: одна комната своим окном (редко — двумя) выходила на улицу, другая, смежная с ней, смотрела на задний двор. Эти помещения приспосабливались под лавки или ремесленные мастерские (случалось, что туда селили слуг или подмастерьев). Разделял эти нежилые помещения длинный коридор — так называемая «аллея», тянувшаяся от входной двери (днем всегда открытой) к неширокой лестнице и выходу во внутренний двор. Лестница вела в жилые этажи, где обитали хозяева дома и их квартиросъемщики. На первых четырех жилых этажах обычно устраивались четыре комнаты, в мансардном этаже их было пять.

Парижские дома (мы говорим именно о домах, а не об особняках, где селились богачи) в среднем занимали около 120 м² городской площади и возводились почти исключительно из бутового камня, поскольку с легко горевшими фахверковыми постройками столичные власти начали бороться еще в конце XVI в. Без деревянных элементов в строительстве, конечно, не обходилось, но в Париже они занимали лишь 8 % домовых конструкций. Особым спросом в столице пользовался «мягкий» песчаник из Аркёя, Медона или Вожирара, хотя для больших городских строек, таких как церковь Св. Женевьевы или Военная школа, использовался более твердый камень из Сен-Лё. В строительстве широко применялся и гипс: гипсовая обмазка делала деревянные конструкции дома менее горючими и осветляла внутренние помещения. Стремление привнести в жилище побольше света привело к тому, что в XVIII столетии в моду вошли беленые гладкие потолки вместо прежних кессонных или балочных.

Особой регламентации подчинялись угловые дома Парижа. Помимо обычного разрешения городского Бюро финансов заказчикам, облюбовавшим участок на перекрестке, необходимо было получить разрешение генерального лейтенанта полиции, который неизменно предписывал, чтобы угол всякого строения, стоящего на пересечении двух улиц, был срезан примерно на 60 см в глубину. Делалось это для обеспечения удобства прохода и проезда по улицам, но архитектурная проработка угловых торцов оказалась предметом особого внимания, и перекрестки парижских улиц стали оформляться особенно нарядно.

На протяжении веков фасады парижских домов ощетинивались выносными каменными водостоками, которые отводили на метр-полтора от стены дома дождевые потоки, стекавшие с крыш, а заодно служили для эвакуации бытовой воды с верхних этажей. Часто выпуски водосточных желобов оформлялись в виде гаргулий — львиных морд, фигурок драконов, гротескных персонажей — и бывали очень живописны, но тяжелые струи воды, падавшие с большой высоты, доставляли немало неудобств прохожим и проезжим. Поэтому в апреле 1764 г. городское Бюро финансов обязало всех домовладельцев забрать водостоки в трубы и направить их вертикально вдоль стен, спустив до уровня земли. В постановлении оговаривалось, что водосточные трубы не должны выступать из стены более чем на четыре пальца.

Вход в дом всегда располагался на уровне мостовой — поднимать или опускать дверной проем с помощью ступеней, а уж тем более выносить ступени за линию фасада строго запрещалось. В 1735 г. Парижский парламент издал очередное постановление, отказывающее горожанам в праве устанавливать рядом со своими дверями ограничительные тумбы и «лошадиные ступеньки» (их еще называли «ступеньками для мула»), позволявшие всадникам ловчее забираться в седло, размещать на улице входы в подвалы, а также закреплять на фасадах домов балконы, навесы и вывески — все, что могло помешать свободному передвижению по городу.

Проект «идеальной улицы» архитектора П. Патта. 1769 г.

С вывесками власти боролись давно. В городе их было невероятное множество — по числу лавок, мастерских, магазинчиков, трактиров и гостиниц. Громоздкие, тяжелые, они нависали над улицей на цепях, угрожающе качались над головами и часто мешали движению повозок и карет. Нельзя сказать, что они были совершенно бесполезны: при полном отсутствии нумерации домов вывески позволяли хоть как-то ориентироваться в квартале тем, кто не жил здесь постоянно. Но способ их развешивания был не самым удачным. Вновь предоставим слово Мерсье:

Их вешали на длинных железных крюках, и всякий раз, когда дул сильный ветер, вывески вместе с крюками грозили свалиться и задавить прохожих. В ветреные дни вывески скрипели, колотились одна о другую и производили такой жалобный, нестройный звон, о котором не имеют представления те, кто его никогда не слыхал. Кроме того, по ночам они бросали на улицу широкие тени, сводившие на нет слабый свет фонарей.

Власти неоднократно пытались ограничивать их размеры и порядок размещения, но торговцы, ремесленники и содержатели трактиров игнорировали все запреты и рекомендации. «Сапоги с бочку величиной, шпоры с экипажное колесо, перчатки такого размера, что в каждом ее пальце поместилось бы по трехлетнему ребенку» продолжали угрожающе качаться над головами парижан. В 1761 г. вышел последний по времени указ, касавшийся выносных вывесок: они не могли превышать трех пье в высоту и двух в ширину (примерно 100 см на 65 см); укреплять их следовало на высоте 5 метров и вешать не далее чем в метре от стены дома. А уже в декабре 1762 г. генеральный лейтенант полиции Сартин издал постановление, запрещавшее любые выносные вывески. Полиция провела несколько рейдов, оштрафовала непокорных — и проблема была решена. «В настоящее время вывески прибивают на стены домов и лавок», — удовлетворенно отметил Мерсье в 1781 г.

Строительство домов с острыми или округлыми «щипцовыми» крышами, как в Страсбурге или Кольмаре, было запрещено еще в XVII в. В 1765 г. этот запрет был вновь подтвержден, а хозяева, по легкомыслию украсившие свои дома «щипцами», подверглись штрафу. Крыши в Париже клали в основном черепичные, причем черепицу делали в самой столице или поблизости от нее из местной глины. Кое-где использовался серо-голубой кровельный сланец, но он был значительно дороже, ведь везли его издалека — из Анжу или Шарлевиля.

Фонтан Невинных на углу улиц Сен-Дени и Фер перед его разборкой в 1787 г. Рисунок Ж. Н. Собра. XVIII в. На заднем плане — «типовые» жилые дома

Поскольку крыши разрешалось делать высокими, четырех- или пятиметровыми, под ними стали устраивать дополнительные жилые помещения со скошенными стенами и потолком под мансардной крышей. Эта крыша была названа так в честь архитектора XVII в. Франсуа Мансара, который использовал конструкцию ската, состоящего из двух частей — верхней, пологой, и нижней, более крутой. Слово mansarde уже было в ходу, однако Мерсье, трогательно воспевший помещения этого типа в своих «Картинах Парижа», по старинке называл их greniers — чердаками:

Поговорим о любопытнейшей части Парижа — о чердаках. Подобно тому, как в человеческой машине верх содержит благороднейшую часть человека — его мыслящий орган, точно так же в этой столице гений, ловкость, прилежание, добродетель занимают самую верхнюю область. Там в безмолвии зреет художник; там поэт слагает свои первые стихи; там живут бедные и трудолюбивые дети науки, неутомимые созерцатели чудес природы, делающие полезные открытия и поучающие весь мир; там обдумываются все шедевры искусств; там сочиняют пастырское послание для епископов, речь для прокурора, книгу для будущего министра, проект, который должен будет изменить лицо государства, театральную пьесу, которая восхитит всех. Спросите Дидро — хотел бы он бросить свое жилище и переехать в Лувр? Послушайте, что он вам ответит. Пожалуй, нет ни одного знаменитого человека, который не жил бы в начале своей карьеры на чердаке.

Жилые дома на мосту Менял. Рисунок В. Ж. Николя. XVIII в.

Еще в 1533 г. Парижский парламент издал постановление, обязавшее всех домовладельцев оборудовать жилища отхожими местами. В 1675 г. Франсуа Блондель уделил их описанию особое место в «Курсе архитектуры»: «Следует заботиться о чистоте и удобстве частных домов, устраивая в них отхожие ямы, которые должны быть достаточно глубокими, тщательно закрытыми, обнесенными толстыми стенами из хорошего камня. Размещать их надо подальше от погребов, колодцев, водоемов и иных мест, которые могут провонять смрадом. По возможности надо делать так, чтобы под отхожим местом проходило русло какого-нибудь ручья или хотя бы протекали сточные воды. Если же это невозможно, отхожие ямы необходимо время от времени вычищать». Поначалу парижане неохотно подчинялись требованиям властей — обустройство такой уборной влекло за собой необходимость оплачивать услуги золотарей, поэтому многие продолжали по старинке выплескивать содержимое ночных горшков прямо на улицу и справлять малую нужду в золу камина. Тем не менее к XVIII веку большинство парижских домов уже было оборудовано примитивными «удобствами», обычно двумя: одно устраивалось внизу, в нежилом этаже, другое — наверху, под мансардами. Нечистоты стекали по трубам в яму во дворе. Мерсье возмущался особенной неопрятностью этих частей дома:

Три четверти отхожих мест запакощены и ужасны до отвращения: в данном отношении зрение и обоняние парижан приучено к грязи. Архитекторы, стесненные ограниченными размерами домов, проложили эти трубы как придется, и, наверное, ничто не удивляет иностранцев более, чем вид амфитеатра отхожих мест, громоздящихся друг над другом, соседствующих с лестницами, расположенных рядом с дверьми, возле кухонь и распространяющих повсюду свои смрадные запахи.

«Не спрячешь» (дама справляет нужду на улице). Гравюра Л. М. Бонне по рисунку С. Ле Клера. XVIII в.

Мерсье не обошел молчанием и этот аспект городской жизни: «Когда нужда прихватывает вас на людной улице, вы попадаете в большое затруднение: приходится наугад искать частное отхожее место в незнакомых домах». Оказавшись далеко от своего дома, парижане использовали коридоры и лестницы чужих жилищ, благо входные двери почти всегда были открыты, справляли естественные надобности на набережных Сены, в общественных парках, даже в садах Пале-Руаяля и в тисовых аллеях Тюильри. Гуляющие там старались держаться подальше от террас — настолько тяжелым был исходящий оттуда запах. Лишь после того как директор строительства д’Анживилье приказал вырубить тисы и устроить в разных концах Тюильри общественные кабинки, пользование которыми стоило два су, в саду стало почище. А в 1771 г. по распоряжению шефа полиции Сартина на некоторых городских перекрестках были установлены «отхожие бочки».

Проблему простейшей канализации Париж решил лишь во второй половине XIX в.

Как уже говорилось, нижний этаж городского дома считался нежилым и обычно был занят ремесленной мастерской, лавкой или трактиром, хотя иногда в задней комнате выгораживался угол для слуги, который одновременно выполнял функции портье. Отсчет «настоящих» этажей во Франции всегда начинался и до сих пор начинается с нашего второго — именно он считался первым. На этом первом, а также на втором этаже (который у нас бы назывался третьим) размещалось жилище хозяев или их главных квартиросъемщиков. Как правило, эти этажи не делились на части и если сдавались внаем, то целиком. Артур Юнг отметил в своем дневнике в 1787 г.: «Жилища даже вполовину не столь хороши, как лондонские, и притом значительно дороже. Если вы не нанимаете целую анфиладу комнат, вам скорее всего придется лезть на третий, четвертый или пятый этаж». Действительно, верх дома — от третьего этажа до мансарды — дробился на маленькие квартирки, которые заселялись небогатым людом. По подсчетам аббата Экспийи, в 1760 г. обычный дом в среднем вмещал 23–24 обитателя. К концу столетия эта цифра поднялась до 28–30, а в некоторых кварталах столицы населенность была еще плотнее: на острове Сите под одной крышей иногда умещались до 40–50 человек! Разумеется, по-настоящему богатые люди в таких домах не селились — они занимали особняки. Но обеспеченные буржуа, хозяева мастерских, торговцы, обитавшие в нижних этажах, часто соседствовали с поденщиками, подмастерьями и слугами, ютившимися выше.

Удобная квартира. Гравюра Л. М. Бонне по рисунку С. Ле Клера. XVIII в.

Даниель Рош в своей книге «Народ Парижа» выделяет среди обитателей этих человеческих ульев несколько групп: собственники домов; их главные арендаторы, снимавшие весь дом целиком или большую его часть; съемщики отдельных квартир или комнат, субарендаторы, нанимавшие жилье не у хозяев, а у главных арендаторов; лица, проживавшие на положении пансионеров, то есть не только нанимавшие угол, но и столовавшиеся в семье хозяев; лица, проживавшие «бесплатно» — как правило, в эту категорию входили холостые слуги хозяев дома («бесплатное проживание» снижало размер оплаты их труда); наконец, те, кто жил двумя домами — обычно это были женатые слуги или подмастерья, которые не могли взять свою семью под крышу хозяина, но и сами не переселялись из его дома. Случалось, оба супруга работали у одного хозяина, например, в качестве слуги и кухарки, жили в его доме, но снимали комнату поблизости, чтобы устроить там своих детей.

В начале столетия наем в столице двухкомнатной квартиры площадью 50–60 м² в среднем обходился в 60 ливров в год, а однокомнатной — около 35 ливров, что составляло примерно 18 % годового заработка парижского подмастерья. К 1780 г. стоимость такого жилья выросла соответственно до 160 и 80 ливров (26 % годового дохода), хотя, конечно, многое зависело от уровня комфорта и месторасположения дома — ближе к окраинам столицы квартиры стоили дешевле.

Продавщица печеных яблок. Гравюра Ж. Ф. Боварле по рисунку Ж.-Б. Греза. XVIII в.

Мерсье утверждал, что рынок съемных квартир в Париже был велик: «За тридцать лет построено более тысячи новых домов, и более восьми тысяч квартир пустуют. Повышенным спросом пользуются только маленькие помещения». В то же время многие горожане не могли оплачивать даже скромный угол. «В предместьях три-четыре тысячи семей вообще не платят за квартиру в положенные сроки, каждые три месяца они перетаскивают с одного чердака на другой свои жалкие пожитки, <…> оставляя предыдущему хозяину что-нибудь из своей мебели в качестве платы». Каждые три месяца — потому что плату вносили обычно четыре раза в год: на Пасху, на день Св. Иоанна, на день Св. Ремигия (Сен-Реми) и на Рождество.

Качество жилья не всегда говорило о личном достатке. Поденщик Жак Луи Гэ, оставивший после своей смерти всего лишь 400 ливров и множество долгов, снимал на улице Фобур-Сент-Оноре большую двухкомнатную квартиру и мансарду за огромные деньги — 200 ливров в год. Впрочем, у него была большая семья. А холостяк Жан Шодерон, которого нельзя отнести к категории бедняков, поскольку он сумел накопить к старости 9 тыс. ливров, довольствовался комнаткой под самой крышей, стоившей всего 36 ливров в год. 35–40 ливров — это нижняя планка жилья для бедноты, дешевле найти угол в столице было трудно. Но уже 150 ливров являлись верхней планкой, и мало кто из парижан, зарабатывавших на жизнь ручным трудом или находившихся в услужении, мог через нее перепрыгнуть. Квартиры стоимостью от 150 до 500 ливров в год, состоявшие из трех, четырех комнат и более — это жилье людей состоятельных, имевших серьезные накопления. А с жилья за 500 ливров в год начинался мир людей по-настоящему богатых.

Мать, моющая ребенка. Эстамп Ж. Демарто по рисунку Ф. Буже. XVIII в.

Молодая мать с игрушечной мельницей в руке катает ребенка в тележке. Эстамп Ж. Демарто по рисунку Ф. Буже. XVIII в.

Итак, значительная часть парижан — прежде всего рабочий люд и многочисленная армия слуг — обитала в очень небольших квартирах. Если жилище состояло более чем из одного помещения, их функции постепенно разделялись: одна комната служила спальней и «залом», где принимали гостей или посетителей, другая — местом трапезы или комнатой для работы. Однако даже во второй половине XVIII в. менее 45 % парижских квартир имели подобную специализацию помещений; «спальня» и «кухня» в строгом смысле слова, не говоря уже обо всем остальном, оставались привилегией, доступной немногим.

Обстановка

Впрочем, уровень общего комфорта постепенно рос даже в этой тесноте. В XVIII в. большинство парижан уже спали на настоящих кроватях — с деревянными каркасами, матрасами и одеялами, иногда — с подушками, и обязательно — с длинными подголовными валиками-«траверсанами». Качество постельных принадлежностей, разумеется, соответствовало достатку семьи: у одних матрасы набивались шерстью, а подушки — пером, у других — соломой; одни спали под шерстяными одеялами, другие — под лоскутными. Напольные циновки и тюфяки оставались в ходу только у самых бедных и многодетных семей или использовались, чтобы приютить на пару ночей приехавшего из провинции родственника. Индивидуальные кровати все же были редкостью — обычно спали по двое-трое, хотя встречались и счастливые исключения. В 1785 г. семейство Луи Маршана рабочего одной из мануфактур с улицы Фобур-Сент-Антуан, состоявшее всего из четырех человек и занимавшее две комнаты, имело две большие кровати шириной 4,5 пье, одну узкую в 3 пье (около 1 м) и вдобавок ко всему — старый топчан. Но чаще случалось, что кровать была одна и родители укладывали детей на ночь рядом с собой. Так поступали, например, поденщик Луи Буке и его жена, жившие с пятью детьми на улице Мортельри — им приходилось спать всемером. Но даже в таких случаях люди все-таки проводили ночь на кроватях, а не на полу. Конечно, у простолюдинов над кроватью редко стоял балдахин, но по возможности ложе, особенно супружеское, все же окружалось занавесями, чтобы выгородить в тесном мирке семьи хотя бы небольшое частное пространство, а заодно сделать его более теплым. Кровать — главный символ домашнего уюта — непременно фигурировала во всех имущественных документах того времени и обычно являлась самым дорогим предметом меблировки: обитатели многоквартирных домов готовы были выложить за такую покупку от 20 до 100 ливров, в зависимости от уровня доходов.

Другой символ домашнего уюта — камин. В XVIII столетии он украшал и обогревал почти все жилые помещения парижан. Камины топились хворостом, щепками, дровами, иногда древесным углем. Каменный уголь давал больше тепла, но к нему относились с недоверием: маслянистая копоть и сернистый запах подпитывали суеверные представления о «дьявольском огне». Торф тоже почти не пользовался спросом, зато потребление дров постоянно росло. Еще в 1725 г. один из чиновников королевской службы вод и лесов отмечал: простолюдины теперь «обогреваются гораздо больше, чем это делали наши отцы; те, по крайней мере, не заботились о том, какие именно дрова они жгут, <…> а сейчас даже самый простой горожанин кладет в свой камин только новую древесину — дрова, нарубленные из живого дерева, поскольку такой огонь горячее и дает больше тепла». В течение столетия комнатные отопительные устройства совершенствовались: каминная полка опускалась все ниже, сам очаг уменьшался в размерах, каминные трубы становились все более изогнутыми — такие печки потребляли меньше дров и лучше прогревали комнату.

Жена судейского чиновника. Офорт. XVIII в.

Камины не только давали тепло, они служили и для освещения жилища, хотя число переносных осветительных приборов в домах росло. Имущественные описи конца столетия отмечали наличие по крайней мере пяти таких предметов — масляных ламп, канделябров и подсвечников — в средней парижской семье. Наконец, камины по-прежнему служили местом приготовления горячей пищи. Они устраивались практически во всех жилых помещениях, что позволяло жильцам гибко менять функциональное назначение той или иной комнаты в зависимости от потребностей семьи.

Чистильщица салата. Гравюра Ж. Ф. Боварле с картины Э. Жера. 1752 г.

Важное место в домашнем хозяйстве парижан занимала кухонная утварь. В принципе она могла и отсутствовать, но лишь у холостяков, питавшихся в трактирах, или у тех жильцов, которые столовались в семьях своих патронов. Так поступали некоторые компаньоны, подмастерья и ученики, поэтому 6 % посмертных описей имущества вообще не упоминали о кухонной утвари, однако подобные случаи все же были исключением из общего правила. Наибольшую ценность в домашнем хозяйстве представляла металлическая посуда — она обычно передавалась от родителей к детям. Описи позволяют судить, насколько разнообразными предметами из железа, меди и олова пользовались обычные горожане в своей повседневной жизни: помимо различных сковородок и чугунков в ходу были шумовки, дуршлаги, подвески с крюками для котелков, треноги, блюда и проч. В начале столетия средняя парижская семья обладала по меньшей мере десятком металлических кухонных принадлежностей. К концу века их число снизилось до шести-семи, но лишь потому, что дешевые стеклянные, керамические и фаянсовые изделия стали постепенно вытеснять более прочную, но и более дорогую оловянную посуду. Появление в домашнем хозяйстве решеток для жарки, вертелов и поддонов для жира, а также кастрюль для бульонов отражало сдвиги в домашнем рационе: потребление мяса становилось все более обыденным. 15–20 % обитателей многоквартирных домов позволяли себе пить чай и кофе.

Разнообразными были и столовые приборы. Наши представления о том, что небогатые семьи по вечерам ели суп из общего котелка, не вполне соответствует действительности: малоимущие парижане быстро копировали некоторые черты образа жизни более состоятельных соседей, поэтому в XVIII в. многие вовсю пользовались не только индивидуальными тарелками, но и супницами, салатницами, компотницами, соусниками, масленками, кувшинами для воды, чашками для горчицы и солонками. У тех, кто победнее, на столе стояла посуда из обливной глины, у более зажиточных — из недорогого «коричневого» или даже «белого» фаянса (он стоил в десять раз дороже). Люди все больше привыкали менять тарелки при смене блюд, пользоваться за едой вилками, а не пальцами. Складной карманный нож за обедом уступил место столовому.

Судя по нотариальным документам и картинам художников того времени, обстановка обычных жилищ была довольно пестрой. Гарнитуры встречались крайне редко, поскольку малоимущие парижане покупали мебель от случая к случаю, но ассортимент был достаточно широким. Непременным предметом меблировки, конечно, являлся шкаф, куда убиралась одежда, белье, а заодно — ценные вещи и документы, разложенные по укладкам и шкатулкам. Небогатые парижане довольствовались шкафами из сосны или ели. Более обеспеченные люди заказывали себе изделия из дуба или ореха: красивый ореховый шкаф мог стоить во второй половине столетия от 15 до 30 ливров. В семьях, чей годовой доход превышал 3 тыс. ливров, нередко появлялся и второй шкаф — признак индивидуализации собственности внутри супружеской пары. Массивный, украшенный резным карнизом шкаф заполнял собой значительную часть жилого пространства и символизировал семейную стабильность, укорененность. Однако из обихода парижан в XVIII в. еще не полностью исчез и сундук — наследие прошлых веков и символ мобильности. Он служил тем же целям и обычно свидетельствовал о той же степени достатка (добротные сундуки, обитые тисненой кожей и снабженные сложными замками, тоже были дороги), но отражал иные потребности — потребности тех, кто не торопился пускать корни и скитался по жизни (в данном случае по городу), переезжая с одного места на другое. Сундуки оставались в хозяйстве супругов с добрачных времен, передавались по наследству, но редко приобретались семейными парами. Гораздо чаще они встречались в квартирах холостяков, слуг и подмастерьев, живших в доме хозяина, — людей, которые легко снимались с насиженного места. В XIX столетии сундуки были окончательно вытеснены шкафами из меблировки городских квартир и задержались еще на некоторое время только в сельских домах.

Зато хлебные лари почти исчезли из городского обихода уже в XVIII веке: парижане хлеб дома не пекли и впрок им не запасались, ежедневно покупая у булочника ровно столько, сколько требовалось семье. Кстати, знаменитый французский «багет» («палочка»), который неудобно класть в сумку, зато очень удобно носить под мышкой, родился в Париже в 1775–1780 гг. — именно так его носили парижские мастеровые и мальчишки, которых матери посылали за хлебом. Возможностей для длительного хранения продуктов было мало, да и места в домах тоже, поэтому не только хлеб, но и остальные продукты питания покупались понемногу и расходовались быстро. А те небольшие запасы, которые все же возникали, хранились в буфетах. Можно вспомнить еще о посудных шкафах и этажерках, но большая часть кухонной утвари все-таки развешивалась по стенам и раскладывалась возле печи или камина.

Завтрак. Офорт Ф. Б. Леписье по картине Ф. Буше. 1744 г.

В том уголке дома, недалеко от камина, где семья собиралась по вечерам, тяжелые лавки и скамьи, неподвижно стоявшие вокруг массивного стола в прежние времена, уступили место стульям и табуретам, которые было проще переносить с места на место. Да и сам стол сделался меньше, легче. Все чаще в нотариальных документах конца столетия упоминались круглые столы и небольшие столики — ночные, игральные, письменные, кофейные, а ведь еще в начале века простолюдины такой мебели не знали совсем. Стулья по большей части были плетеными, изготовленными из сосны, но даже в домах с небольшим достатком попадались ореховые стулья, обитые дешевой тканью, и недорогие кресла — обычно одно на всю семью. Примерно половина парижских семей к 1775 г. обзавелась комодами, но «парадная мебель» — бюро, секретеры, глубокие мягкие кресла-«бержеры» и книжные шкафы — встречалась в домах у слуг крайне редко, а у людей, зарабатывавших на жизнь ручным трудом, ее вообще было не найти.

Ужин. Раскрашенная гравюра Л. М. Бонне с картины Ж.-Б. Юэ. XVIII в.

Веяния времени отражались и в домашнем декоре. Еще в начале столетия парижские буржуа и рабочие завешивали стены своих квартир тонкими ковриками и шпалерами. Особенным спросом пользовались дешевые «бергамы» из шерсти, а чаще из пеньки, крашеные в зеленый цвет. Они не столько украшали интерьер, сколько спасали от сырости и холода стен. В последней четверти XVIII в. «бергамы» не исчезли окончательно, однако стены многих квартир уже были выкрашены краской или поклеены обоями: это обходилось гораздо дешевле, да и расходы по отделке квартир ложились на плечи домовладельцев, а не жильцов.

Утренний туалет модисток. Гравюра Ф. Декевовиллера по рисунку Н. Лавренса (Н. Лафренсена). 1784 г.

Зеркала — один из символов «городской» жизни в ее противопоставлении жизни «сельской» — появились в обиходе парижан довольно давно. Еще в конце XVII в. в 130 км от столицы начала действовать основанная Кольбером стекольная мануфактура Сен-Гобен. Ее мастера смогли усовершенствовать технологию производства и наладить массовый выпуск зеркал. Последовавшее за этим снижение цен расширило рынок сбыта: зеркала начали покупать и небогатые горожане. Более половины имущественных описей, проводившихся в домах простых парижан во второй половине XVIII столетия, отмечали наличие в семье одного-двух зеркал. Их не только стало количественно больше, они существенно увеличились в размерах: до 1700 г. зеркала высотой 50 см и более считались редкостью, а в 1780 г. они уже составляли четверть от общего числа. Подражая обитателям особняков, арендаторы скромных квартир начали вешать большие зеркала в простенках между окнами. Этот простенок назывался «трюмо», и позднее название закрепилось за самим зеркалом. Небольшие настольные и ручные зеркальца появились в тех уголках дома, где горожане совершали ежедневный туалет. Зеркала отражали оконный свет, огонь очага или свечи и делали жилье более светлым и зрительно более просторным. Но они играли огромную роль и в поведении людей: простолюдины постепенно привыкали смотреть на себя «со стороны», корректировать в зеркале свой облик, свою осанку, свои жесты и тем самым глубже осознавали собственную индивидуальность.

Личная гигиена

Даниель Рош заметил, что предметы гигиены в силу своей небольшой стоимости не слишком часто фигурировали в нотариальных документах той эпохи, если только речь не шла о щетках в серебряной оправе, черепаховых гребнях или украшенных эмалью пудреницах. Кто будет тратить время на перечисление в актах о наследовании или о конфискации имущества старых метелок, щеток, ножиков и ножниц, сломанных расчесок и прочей ерунды? Так что список предметов такого рода, обращавших на себя внимание судебных исполнителей, был короток и по-своему показателен.

Бритва, к примеру, упоминалась очень редко. Ею обладали лишь зажиточные простолюдины и в редких случаях — слуги, работавшие в особняках богачей: они привыкали пользоваться этим предметом, если бритье хозяина входило в их обязанности. Большинство мужчин по-прежнему посещали парикмахера или цирюльника, который мог проводить еще и некоторые медицинские процедуры. Однако само появление бритвы в описях немаловажно. Богатые стали бриться дома, слуги начали им подражать, и один из важных механизмов социализации горожан (а заведение брадобрея было местом общения, своеобразным мужским клубом) постепенно начал разрушаться. Несколько чаще в документах упоминались различные спринцовки — инструмент, вошедший в обиход простолюдинов как подражание некоторым санитарно-гигиеническим привычкам высших классов (и публичных женщин). Удивительное дело, но этих спринцовок и клистирных трубок, судя по архивным источникам, у парижан было больше, чем, к примеру, ночных горшков. Хотя, может быть, последние не всегда попадали в описи имущества из-за своей малой стоимости?

Водой горожане пользовались с оглядкой. Она стоила денег, ее приходилось таскать на верхние этажи, наконец, ее надо было в чем-то хранить. В кухне, если таковая имелась, или прямо в комнате непременно стояли несколько ведер, кувшинов, бадеек и тазов с водой. В ходу были и рукомойники: в начале XVIII в. чаще встречались медные емкости; к концу столетия их стали вытеснять более дешевые керамические или фаянсовые рукомойники. Больших омовений дома простолюдины не совершали: ополаскивали лицо и руки, редко — ноги. Когда требовались более серьезные водные процедуры, парижане отправлялись на берег Сены, где к их услугам были холодные городские купальни, а позднее — и плавучие горячие бани. Первая из таких бань открылась в 1761 г. близ Тюильри. Вода из Сены, более или менее очищенная и подогретая, подавалась в отдельные кабинеты, расположенные вдоль бортов пришвартованной к берегу платформы. Посещение подобного заведения могло обойтись в сумму, равную недельному заработку мелкого ремесленника. Возможно именно поэтому мытье в горячей воде простолюдины считали процедурой вредной, излишне расслабляющей, а холодное купание — напротив, укрепляющей. Впрочем, это мнение разделяли и некоторые врачи-гигиенисты.

Одежда

Ретиф де ла Бретонн, автор уже упоминавшихся «Парижских ночей», считал, что по одежде легко определить принадлежность человека к тому или иному сословию, к той или иной профессии. Он был уверен, что сапожник может чисто одеваться, но все в нем будет выдавать сапожника, что каменщика нельзя спутать с водоносом, и что помощница булочника наряжается иначе, чем девушка из мясной лавки. Отчасти так оно и было: в XVIII столетии одежда еще несла в себе функцию социального и профессионального распознавания, но она все больше выражала индивидуальность человека и позволяла играть с общественными условностями. Париж был особенно благодатным полем для такой игры: богатого финансиста там иногда можно было принять за скромного рантье, а слугу вельможи — за самого вельможу. Столица моды накладывала отпечаток на то, как одевались самые обычные ее жители, а система перепродажи поношенной одежды позволяла небогатым горожанам разнообразить свой гардероб без особого ущерба для кармана.

Щеголь и щеголиха в зимнем наряде. Эстамп Л. М. Бонне по оригиналу К. Л. Дерэ. 1779 г.

Вояка на зимних квартирах. Эстамп Л. М. Бонне по рисунку Ж. О. Л’Эвейе. XVIII в.

Посмертные описи имущества простых парижан свидетельствуют о том, что на протяжении XVIII в. они обзаводились все более разнообразной одеждой: если в начале столетия мужской гардероб состоял из 4–5 основных предметов (штаны, куртка, рубашка, жилет, камзол), то к 1780-м годам это число выросло до 9–10, и в него попали в частности, различные пальто и рединготы. Женский гардероб также расширился вдвое — до 13–15 основных предметов. Еще больше вырос ассортимент второстепенных элементов одежды и аксессуаров (белья, платков, воротничков, головных уборов и проч.): в четыре раза у мужчин и в пять раз у женщин.

Костюм простолюдинки в начале XVIII столетия еще следовал общим тенденциям XVI–XVII веков. В нем обязательно присутствовали нижняя и верхняя юбки на веревочных завязках и передник, который прикалывался булавками к рубашке или корсажу. Корсеты и бюстье попадались не часто: этим свободные в своих движениях женщины из народа отличались от туго затянутых представительниц социальной элиты. 75–78 % дам носили нижние рубашки, но ночных сорочек еще не знали, а панталонами пользовались почти исключительно куртизанки и проститутки. Одежда еще не была привязана к определенным сезонам; зимой носили примерно то же, что и летом, а от холодов спасались под шерстяными накидками. Главными аксессуарами были головные уборы — чепцы, наколки и шапочки. Большинство женщин носили зимой нитяные чулки, а вот перчатки и шали встречались редко; кожаные ботинки — еще реже: основным типом обуви все еще оставались сабо. Одежда служанки композиционно мало отличалась от одежды жены лавочника, но в целом была подороже, поскольку шилась из более дорогих тканей. Почти половина всей верхней одежды изготавливалась из шерсти: хлопок и тем более шелк были недоступны. Белье и передники делались из льняного или конопляного полотна, но во всем доминировали темные цвета — черный, коричневый, серый, лишь немного разбавленные белым и красным. Что касается количества предметов одежды, то женщины, работавшие в услужении у богачей — горничные и служанки, — явно опережали жен ремесленников и поденщиц: если последние имели в среднем две-три юбки, то у служанок их могло быть четыре-пять, а у горничных — шесть-семь.

Продавщица букетов. Эстамп Л. М. Бонне по оригиналу К. Л. Дерэ. 1779 г.

Прачка. Эстамп Л. М. Бонне по оригиналу К. Л. Дерэ. 1779 г.

Одежду простолюдина могли дополнять черная треуголка или простая фетровая шляпа, но встречались они не у каждого. Мужские ботинки стоили дороже женских, но ими чаще пользовались, и упоминались они в описях в два раза чаще. Воротнички, манжеты, галстуки и прочие украшения встречались чаще у слуг и лакеев, чем у ремесленников и рабочих. В гардеробе слуги бывала еще и ливрея, но она принадлежала хозяину.

Молочница. Эстамп Л. М. Бонне. 1774 г.

К 1770–1780-м годам костюмы горожан изменились. Мужские камзолы с подрезами, запечатленные на картинах Буше, почти совсем исчезли, вытесненные жилетами. Накидки и пальто уступили место рединготам, мода на которые пришла из Англии. В гардеробе зажиточных простолюдинов, а затем слуг и лакеев появились фраки. Существенно расширился ассортимент аксессуаров — чулок, кружевных воротничков, манжет и проч. Появилась комфортная домашняя одежда — ночные колпаки, халаты, теплые носки. О штанах следует сказать особо. Французская революция с ее санкюлотами превратила кюлоты — короткие, застегивающиеся под коленом штаны, — в вестиментарный символ господствующих классов, противопоставив им длинные штаны — одежду простых тружеников. Однако имущественные описи предреволюционных десятилетий свидетельствуют о том, что кюлоты в среде простонародья встречались в девять раз чаще, чем длинные штаны. Последние были характерны лишь для некоторых профессий: например, грузчиков и носильщиков. Некоторый разрыв между людьми, зарабатывавшими на жизнь физическим трудом, и лицами, находившимися в услужении, по-прежнему существовал, но он все больше выражался в количественных показателях: одна пара башмаков против двух-трех; шесть пар чулок против дюжины и т. п. В одежде простых парижан тяжелые ткани еще преобладали, но полотно, фланель, нанка и даже шелк уже пробивали себе дорогу вместе с серебряными пуговицами и золоченой тесьмой.

В тот день, когда герой автобиографического романа Ретифа де ла Бретонна «Господин Никола, или Разоблаченное человеческое сердце» был принят в подмастерья к парижскому печатнику, он получил от родителей свой первый полный костюм из серого полотна с золочеными пуговицами. Когда же он отправлялся на гулянье после трудового дня, он одевал черные шерстяные штаны-кюлоты с белыми нитяными чулками, обувал кожаные башмаки с серебряными пряжками, накидывал зеленый голландский камзол с бранденбурами и подвязывал маленькую шпагу, хотя простолюдинам это не дозволялось. Этот наряд, а также напудренные волосы (парика господин Никола не носил) делали его совершенно неотразимым в глазах гризеток и молоденьких продавщиц.

К концу столетия гардероб парижанок разительно переменился. Юбка еще оставалась основным элементом их одежды, но в 63 % описей прислуги и в 57 % описей работниц уже появились платья, которых в начале века простолюдинки совсем не знали. Примерно половина из них обзавелась корсетами, а наиболее денежные — новомодными предметами теплой одежды: казакинами, короткими пальто-мантелями и даже меховыми шубками. Кожаные башмаки упоминались уже во всех имущественных описях: и для парижанок, и для парижан переход на кожаную обувь стал одним из завоеваний века Просвещения. Женский костюм все меньше тяготел к утилитарности: главное внимание сосредоточилось на оригинальности форм и цветов. Черты социального распознавания смягчались, зато отчетливее проявлялись черты сезонности. Одежда стала в целом светлее, ярче и легче. Шерстяные ткани были потеснены сатином, мягкой тафтой, нанкой, «сиамским» и «персидским» полотном разнообразных расцветок — цвета «канарейки», «лиловой горлицы», «голубиного горлышка», «коричневой блохи» или «красного вина». Наряды чаще меняли, поэтому росло общее число предметов: парижанка имела в среднем 15–20 рубашек и до полудюжины чулок. У служанок и горничных чулок бывало вдвое больше, причем разноцветных и на треть — шелковых. Наконец, гораздо большее распространение получило нижнее белье. Нижними рубашками обзавелись поголовно все парижанки. У половины появились и ночные сорочки. Однако женские панталоны все еще вызывали недоверие: этот элемент одежды считался главным оружием соблазнительниц. Он уже проник в обиход аристократок и актрис, но в глазах простолюдинок оставался неприличным.