Все законы полиции направлены только на благо всего общества в целом.
Как мы уже говорили, в середине XVIII столетия население Парижа составляло, вероятно, 600–650 тыс. человек, а к концу царствования Людовика XVI оно вполне могло приближаться и к 700 тыс., уступая в Европе лишь Лондону и Константинополю. Для сравнения с другими французскими городами скажем, что рубеж в 100 тыс. жителей во второй половине века преодолели только Лион и Марсель, Бордо насчитывал примерно 90 тыс. жителей, Нант — 80 тыс., Гренобль — 20 тыс.
Высокая плотность населения столицы порождала острые проблемы, связанные с обеспечением порядка и безопасности, с развитием городской инфраструктуры, с поддержанием работы городских служб. Их решением занималась парижская полиция. В эпоху Старого порядка хорошо знакомое нам слово «полиция» было наполнено отличным от нынешнего, гораздо более широким содержанием. Разумеется, деятельность полицейского ведомства и в те времена носила преимущественно регламентирующий характер, однако она гораздо теснее переплеталась с судопроизводством и сферой финансов. В целом обязанности полиции распределялись по трем главным направлениям — поддержание общественного порядка и безопасности, экономический контроль, социальная регламентация. Но конкретные задачи, стоявшие перед нею, были невероятно разнообразными. Полиция занималась обеспечением безопасного передвижения по городу, разгоном незаконных сборищ, сопровождением религиозных процессий, наблюдением за чистотой и освещенностью улиц, надзором за состоянием городских построек, борьбой с пожарами и наводнениями, инспектированием лотерей и зрелищ, искоренением игорных притонов, удержанием в узде проституции, преследованием нищих и бродяг, надзором за торговлей оружием и его ношением, надзором за книгопечатанием и книготорговлей. Одновременно полиция следила за обеспечением города продовольствием и товарами; в ее ведении находились рынки и ярмарки; она инспектировала работу мастерских, магазинов, гостиниц, постоялых дворов, питейных заведений и табачных лавок; контролировала качество поступающих в продажу продуктов питания и питьевой воды; следила за соблюдением системы мер и весов; боролась с контрабандистами; улаживала корпоративные конфликты между торговцами или ремесленниками… В общем, к компетенции полиции так или иначе относились все важнейшие аспекты жизнедеятельности города. А поскольку полномочия, открывавшиеся на этом поприще, были чрезвычайно широки, не удивительно, что столичные институты власти — Парижский парламент, Шатле и Ратуша — на протяжении многих столетий оспаривали друг у друга руководящую роль в этой сфере. Их соперничество снижало эффективность работы разрозненных служб, осуществлявших полицейские функции. Именно это побудило Людовика XIV сосредоточить руководство парижской полицией в одних руках: в марте 1667 г. король учредил должность лейтенанта парижской полиции, который с 1674 г. стал называться генеральным лейтенантом.
Как и его коллеги — лейтенанты по уголовным и гражданским делам — шеф парижской полиции был судейским чиновником. Он являлся магистратом Шатле и в этом качестве раз или два раза в неделю — по пятницам и иногда по средам, — облачившись в мантию, председательствовал в одной из судебных палат, где рассматривались дела, относившиеся к его ведомству (она так и называлась «полицейской палатой»). В эдикте 1667 г. полномочия нового магистрата определялись расплывчато: поддержание общественного спокойствия, «избавление города от всего, что может вызвать беспорядки» и «обеспечение изобилия» в широком смысле слова. Но в последующие годы был издан ряд королевских актов, существенно расширявших сферу его ответственности, и со временем она стала поистине необъятной.
Жанно перед полицейским комиссаром. Эстамп Л. М. Бонне. 1779 г.
Статус шефа парижской полиции был чрезвычайно высок. В конце XVII века, по примеру столицы, полицейские ведомства многих французских городов также обзавелись своими лейтенантами, однако ни один провинциал не мог соперничать со столичным магистратом в масштабах своих полномочий. Функции последнего были сопоставимы с функциями интенданта провинции, а по степени влияния на государственные дела он порой поднимался до уровня королевских министров. В частности, генеральный лейтенант полиции Парижа мог рассчитывать на личные аудиенции у короля. В сущности, это был самый могущественный представитель столичной администрации. Впрочем, Парижский парламент по-прежнему считал себя вправе надзирать за его деятельностью и время от времени вмешивался в нее.
Генеральный лейтенант полиции Парижа был «человеком короля»: он не владел этим постом на правах собственности, как большинство чиновников Старого порядка, а назначался монархом. Соответственно, он мог быть смещен со своей должности и, конечно же, не имел права ни продавать ее, ни передавать по наследству. Тем не менее, принимая должность, каждый вновь назначенный генеральный лейтенант должен был выкупить у своего предшественника «временный» патент, стоивший около 150 тыс. ливров. И хотя «назначенцы» были, как правило, людьми со средствами, столь внушительная сумма оказывалась по карману далеко не каждому — некоторым приходилось залезать в долги. Во второй половине XVIII столетия на посту генерального лейтенанта полиции перебывали шестеро — Беррье, Бертен, Сартин, Ленуар, Альбер и Тиру де Крон. Наиболее яркий след в истории французской столицы на исходе Старого порядка оставили двое из них — Сартин и Ленуар.
Долгое время парижская полиция не имела постоянного присутственного места. Генеральному лейтенанту приходилось принимать подчиненных и просителей у себя на дому. Там же трудились и его секретари. Лишь в 1780 г. по инициативе Ленуара казна выкупила особняк на улице Капуцинок, разместив в нем канцелярию полиции и бюро по делам безопасности. Остальные бюро и департаменты остались разбросанными по всему городу. Архивы полиции свозились в подвалы Бастилии.
Штат клерков, работавших в «ближнем кругу» генерального лейтенанта, был немногочисленным — после реформы, проведенной Сартином, у него под рукой осталось всего три десятка служащих. Но в целом ведомство было огромным, что подтверждается размерами его финансирования. К примеру, в 1753 г. годовой бюджет парижской полиции превысил 2 млн ливров, и это без учета жалования комиссаров, инспекторов и городских стражников! Около половины данной суммы ушло в тот год на оплату трехтысячной армии полицейских агентов, а остальное было истрачено на аренду помещений, на обслуживание мест заключения (содержание в тюрьме одного узника ежегодно обходилось казне примерно в 350 ливров) и на жалование генерального лейтенанта и его секретарей. Велико ли было это жалование? Ежегодные доходы от должности Фейдо де Марвиля, занимавшего пост генерального лейтенанта с 1740 до 1747 г., оценивались примерно в 48 тыс. Время от времени Париж наводняли слухи об огромных побочных доходах того или иного начальника полиции. В частности, генерального лейтенанта Беррье, сменившего на этом посту Марвиля, магистраты Ратуши подозревали в том, что, запрашивая из казны деньги, он в несколько раз завышал число своих платных агентов.
Антуан Габриель де Сартин. Гравюра Ж. Шевийе по портрету Л. Виже
Уроженец Барселоны Антуан де Сартин (1729–1801) занимал пост генерального лейтенанта парижской полиции с 1759 по 1774 г. Его стараниями улицы столицы осветились фонарями-реверберами, был выстроен Хлебный рынок, возникла бесплатная художественная школа для ремесленников. Борясь с подпольными притонами, он открыл в Париже легальные игорные дома, из которых выросли современные казино. В 1774 г. Сартин оставил полицию, возглавив военно-морское министерство, но в 1780 г. был смещен с этого поста Неккером. В начале революции он благоразумно уехал к себе на родину в Испанию, где умер своей смертью, пережив сына, оставшегося во Франции и погибшего на гильотине в 1794 г.
Жан Шарль Пьер Ленуар. Гравюра по портрету Ж.-Б. Греза
Парижанин Жан Шарль Пьер Ленуар (1732–1807) сменил Сартина в августе 1774 г. Вступив в конфликт с контролером финансов Тюрго по вопросу снабжения Парижа продовольствием, он вскоре ушел в отставку, но через год опять был призван на ту же должность. За девять последующих лет Ленуар добился успехов в организации уборки и освещения парижских улиц, открыл школу булочников, учредил кредитные кассы для бедных и ввел множество иных новшеств. Оставив пост генерального лейтенанта полиции в 1785 г. он стал председателем комиссии по финансам, а затем — королевским библиотекарем. В 1790 г. Ленуар эмигрировал и вернулся в Париж лишь в 1802 г.
Главной опорой генерального лейтенанта были комиссары полиции. Как и их шеф, они являлись магистратами Шатле и исполняли полицейские функции наряду с судебными, хотя во второй половине столетия судебные функции все больше оттеснялись на задний план. В 1702 г., когда в Париже была проведена административная реформа, разделившая столицу на двадцать кварталов, власти создали сорок комиссарских постов — по два в каждой части города. Позже в восьми наиболее населенных кварталах — Сите, Пале-Руаяль, Сен-Дени, Сен-Мартен, Сент-Антуан, Сент-Андре-дез-Ар, Люксембург и Сен-Жермен-де-Пре — были учреждены дополнительные должности, поэтому во второй половине столетия в Париже действовали 48 комиссаров.
Комиссары следили за исполнением постановлений полицейского ведомства, инспектировали наиболее «проблемные» места своих кварталов, принимали жалобы, вели первичные расследования дел, опечатывали помещения, подписывали протоколы допросов и обысков. Некоторые из них имели постоянную общегородскую «специализацию»: за одним была закреплена биржа, за другим — рынки, за третьим — вопросы городской санитарии… Комиссары являлись собственниками своих постов — в середине столетия их патенты оценивались в 40 тыс. ливров, а перед революцией стоимость поднялась до 100 тыс.
Наряду с комиссарами в каждом квартале действовали полицейские инспекторы. Эта должность была учреждена лишь в 1708 г., и поначалу патент на нее стоил всего 7,5 тыс. ливров. Впрочем, и жалование у инспекторов на первых порах тоже было небольшим, поэтому многие ухитрялись совмещать работу в полиции с должностью офицера городской стражи. Инспекторы надзирали за постоялыми дворами и гостиницами, вели общее наблюдение за кварталом и выполняли поручения комиссаров. После реформы 1740 г., сократившей их число с 40 до 20 и обусловившей занятие этого поста опытом армейской службы, инспекторы получили специализацию: двое занимались чрезвычайными делами, остальные были приписаны к одному из восемнадцати департаментов полиции. В результате с середины столетия престижность и доходность этой должности повысились. Одновременно начала расти и стоимость патента: в 1754 г. инспектор по делам книготорговли Жозеф д’Эмери, чьи записки о хождении в Париже запрещенных изданий хранятся ныне в Национальной библиотеке Франции, заплатил за свое место 12 тыс ливров, а через двадцать лет патент инспектора стоил уже 25 тыс.
В XVIII столетии департаменты парижской полиции и приписанные к ним инспектора специализировались следующим образом: 1) азартные игры; 2) проститутки и педерасты; 3) воры; 4) мелкие жулики и мошенники; 5) евреи; 6) ростовщики; 7) иностранцы; 8) негры; 9) военные; 10) слуги; 11) кормилицы; 12) книготорговцы; 13) кучера и извозчики; 14) рыночные торговцы и торговцы скотом; 15) биржа; 16) городская санитария; 17) уборка улиц; 18) уличное освещение.
Этот любопытный перечень показывает, что полиция не только заботилась о городском благоустройстве, боролась с явными нарушителями закона и стремилась контролировать маргиналов, чье неизбежное присутствие в городе порождало реальные проблемы, но и уделяла повышенное внимание некоторым специфическим группам городского населения. Эти группы объединялись либо по признакам «инакости» (иностранцы, чернокожие, евреи), либо по роду занятий (военные, слуги, ростовщики и др.), причем в поле зрения блюстителей порядка находились те профессии, которые создавали почву для специфических правонарушений или считались потенциально опасными. Так, существование департамента по делам военных можно объяснить, во-первых, тем, что их численность в Париже была весьма высока, а во-вторых, тем, что солдаты были беспокойным элементом: пьяные драки, азартные игры, дебоши в публичных домах редко обходились без их участия. Повышенное внимание к торговцам скотом объяснялось тем, что городские бойни являлись рассадником антисанитарии, а прогон животных по узким парижским улицам требовал особой регламентации. Департамент книготорговли вел учет легальной печатной продукции и пытался сдерживать распространение запрещенных и контрафактных книг. Появление департамента по делам кормилиц было связано с тем, что во второй половине столетия практика передачи младенцев на выкармливание в чужие руки приобрела чрезвычайные масштабы во всех слоях общества.
Однако список департаментов не исчерпывает всех направлений деятельности полиции, поскольку обходит стороной такую важную задачу, как охрана общественного порядка. Решая ее, комиссары и инспекторы опирались на разветвленную сеть агентов и городские охранные службы. Мерсье едко писал: «Полиция — это сборище негодяев — делится на две половины, из одной создаются полицейские шпионы, сыщики; из другой — стражники и приставы».
Число внештатных платных агентов постоянно менялось, но счет всегда шел на тысячи. Они рекрутировались из разных слоев общества. Тайным агентом мог оказаться и рыночный торговец, и отставной военный, и помилованный преступник, и вполне почтенный обыватель. Полицейские шпионы собирали слухи и сплетни, иногда просто прислушиваясь к чужой болтовне, иногда вызывая своих собеседников на откровенность. От них полиция узнавала то о деятельности тайного игорного притона, то о контрабандном ввозе в столицу вина, то о том, где скрывается преступник, то о том, кто из книготорговцев держит под прилавком запрещенные издания… Оплата услуг этих людей зависела от ценности поставляемой ими информации, доходя до 30–50 ливров в месяц.
«Осторожно, шпики!» Анонимная гравюра. 1720 г.
Разобраться в том, кого Мерсье называл стражниками и приставами, не так просто — ведь за порядком в столице следили различные военизированные структуры, имевшие к тому же различное подчинение: королевский дозор, городская кавалерия, парижская стража, караул городских ворот. Эти отряды возникли в разное время, формировались различным образом, но их функции зачастую пересекались и дублировались, так что сами парижане не всегда отличали их друг от друга (тем более что с 1775 г. дозор и стража носили совершенно одинаковую униформу). Кроме того, к охране порядка нередко привлекались части, не имевшие никакого отношения ни к полицейскому ведомству, ни к муниципальным структурам, например стража «трех чисел» или швейцарские и французские гвардейцы. Сначала несколько слов о них.
Стража «трех чисел» появилась в Париже еще в XV в. как формирование городской самообороны и просуществовала вплоть до Французской революции. Она находилась в ведении Ратуши и первоначально состояла из трех неравных по численности подразделений: 60 арбалетчиков, 120 лучников и 100 аркебузников (отсюда и название «три числа»). Но к XVIII в. подразделения перестали отличаться друг от друга числом (каждое состояло теперь из сотни человек) и вооружением, а в 1769 г. к трем имевшимся «числам» было добавлено четвертое — фузилеры. Тем самым структура стражи «трех чисел» уподобилась структуре пехотных частей регулярной армии. Вакансии в этом отряде редко пустовали: состоятельные трактирщики, ремесленники, мелкие торговцы, рантье и даже слуги, имевшие сбережения, охотно выкладывали полторы тысячи ливров за право иногда покрасоваться в пышной униформе. Служба у них была не очень опасная: стражники «трех чисел» следили за порядком в людных местах, прежде всего в театрах, а в те времена театральная публика не отличалась чопорностью. Напротив, многие ходили на спектакли специально для того, чтобы поскандалить. Поводом для скандала или даже драки мог стать малейший пустяк в игре актеров или в поведении публики. Поэтому «невозможно представить себе ни одного спектакля без присутствия в театре тридцати фузилеров с порохом и патронами в кармане», — сообщал Мерсье.
Время от времени стражники «трех чисел» совершали дневные обходы улиц, патрулировали набережные, несли службу у городских ворот или обеспечивали безопасность высокопоставленных особ — иностранных послов, министров и даже самого короля — при их передвижении по столице. Однако главная их функция состояла в поддержании порядка во время официальных церемоний: они отсекали толпу простолюдинов от благородной публики, поэтому форменная одежда стражников «трех чисел» была особенно яркой — голубые мундиры с серебряными галунами и пуговицами, алые ленты, белый плюмаж. Парижане, служившие в этом отряде, не получали жалования, но наделялись рядом привилегий, в частности, освобождались от уплаты налогов, бесплатно получали соль (товар по тем временам очень дорогой) и каждый год могли беспошлинно ввозить в столицу (для перепродажи или для собственного потребления) десять четырехсотлитровых бочек вина.
Части французских и швейцарских гвардейцев появились в Париже в XVI в. в качестве королевской гвардии. Поначалу они считались элитными, но к XVIII в. из-за малого жалования их статус снизился. К тому же после окончания Семилетней войны (1763) им не находилось прямого применения, поскольку с этого времени и вплоть до революции Франция не воевала на суше, во всяком случае в Европе. Несколько тысяч гвардейцев изнывали от безделья, и городские власти постепенно стали использовать их в своих целях. Гвардейцы могли разогнать толпу или помочь в тушении пожара, но обычно их направляли патрулировать те места, где собиралась «чистая» публика: театральные разъезды, балы, общественные сады. К примеру, на Елисейских полях, которые в то время еще представляли собой не улицу, а аллею для пеших и конных прогулок, всегда дежурили швейцарцы.
Однако вернемся к рассказу о полиции: ведь именно ее подразделения, а не бравые гвардейцы и не пышные отряды «трех чисел» несли на себе основной груз забот о поддержании порядка в столице. Никола Деламар, автор изданного в 1705 г. «Трактата о полиции», утверждал, что еще Хлотарь II в 595 г. распорядился о ночном патрулировании городов. Поначалу эта обязанность лежала на гильдиях, поэтому состав патрульных постоянно менялся. Позже особым указом в Париже был сформирован постоянный отряд — королевский дозор. В XVIII в. дозор номинально состоял из четырех старших офицеров (они носили звание «лейтенантов»), восьми офицеров среднего звена (приставов), четырех барабанщиков, а также 100 пеших и 39 конных младших офицеров, которых по средневековой традиции называли «лучниками». Все они владели должностями на правах собственности и, состарившись, либо продавали их, либо уступали места своим сыновьям. Увольнение из отряда за плохую службу было невозможным. Данное обстоятельство вкупе с низкими доходами (старший офицер получал около 550 ливров в год, хотя его патент стоил более 20 тыс.) плачевно отражалось на дисциплине дозорных. Большая часть постов оставалась вакантной. Некоторые патенты выкупались не для несения службы, а для помещения капитала. В 1733 г. умер последний командир королевского дозора, Шоппен. Освободившийся патент остался невостребованным — желающих занять эту должность не нашлось. С этого времени королевский дозор утратил самостоятельность и влился в состав полиции, а в 1771 г. его окончательно упразднили. Вместо него полицейское ведомство сформировало наемный отряд в 70 человек. Название «дозор» за ним сохранилось, но эпитет «королевский» отпал.
Городская кавалерия появилась в Париже в 1666 г. В середине XVIII столетия это конное подразделение полиции состояло из 149 человек. Все они служили по найму и имели за плечами армейский опыт, а потому, в отличие от королевского дозора, соблюдали дисциплину, а их усилия по поддержанию порядка были гораздо более эффективными. На штандарте городской кавалерии изображалась геральдическая цапля, крепко сжимавшая в поднятой лапе камень. Девизом были слова: «Охраняя покой» («Vigilat ut quiescant»).
Солдат французской гвардии. Гравюра А. Ж. де Ферта по рисунку Ш. Эйзена. 1756 г.
Солдат швейцарской гвардии. Гравюра А. Ж. де Ферта по рисунку Ш. Эйзена. 1756 г.
Помимо городской кавалерии комиссару-инспектору дозора подчинялись также две с половиной сотни охранников городских ворот и постоянно разраставшийся корпус парижской стражи. В 1750 г. он еще представлял собой два десятка пеших отрядов по 12 человек в каждом. Они несли службу в отдельных точках города на так называемых «сержантских постах». Однако накануне революции стража включала в себя уже почти тысячу блюстителей порядка (приставов и «лучников») и совершала круглосуточные обходы городских кварталов.
Долгое время полиция практиковала открытое патрулирование: облаченные в униформу стражники ходили по городу большими группами, угрожающе бряцая оружием. Подобная «демонстрация силы», в какой-то мере способствовала подержанию порядка, однако она раздражала городских обывателей и к тому же не всегда оказывалась эффективной: услышав звон ружей и завидев полицейские мундиры нарушители порядка успевали скрыться. Поэтому Сартин применил новую тактику: часть его людей стала выходить на дежурство в гражданской одежде, припрятав пистолеты под полой. Патруль, обычно возглавлявшийся полицейским инспектором, состоял из 15–20 человек, которые двигались по улицам на некотором расстоянии друг от друга, стараясь не привлекать к себе внимания. Днем такие полицейские в штатском просто вели наблюдение, смешавшись с толпой горожан. Ночью они действовали активнее: останавливали запоздалых прохожих и выясняли их личность. Если удавалось обнаружить нарушителей, они подзывали шедших следом стражников в униформе и инспектора, а те препровождали задержанного к полицейскому комиссару.
Парижане всегда критически относились к своим блюстителям порядка, и XVIII век здесь не исключение. С нескрываемой иронией писал о ночных дозорных Мерсье: «Можно поступить в этот отряд, состариться в нем, не получив ни одной раны, и сделать на этом поприще такую же блестящую карьеру, какую делает монах, который только пьет, ест и обладает хорошим пищеварением. Все сводится лишь к тому, чтобы высыпаться днем, вместо того чтобы отдыхать ночью». Вряд ли ночное патрулирование было столь уж безопасным делом. Стражникам приходилось задерживать серьезных преступников, сталкиваться с распоясавшимися хулиганами. Но порой им самим доставалось и от «законопослушных» горожан. «В прежние времена случалось, что ночных сторожей секли, — признавал Мерсье, — это входило даже в число развлечений мушкетеров и молодых людей из общества, которые забавлялись тем, что разбивали фонари, стучали в двери мирных граждан и безобразничали в публичных домах, где нередко утаскивали только что вынутый из печки ужин, колотили служанку и рвали мундир на являвшемся на шум полицейском».
Сами стражи порядка часто тоже вели себя не лучшим образом. Их служба оплачивалась плохо, добропорядочные парижане шли на нее неохотно, поэтому в рядах полиции преобладали провинциалы или выходцы из столичных «низов». Горожане постоянно жаловались на их грубость и бесцеремонность. В середине XVIII столетия произвол блюстителей порядка спровоцировал в Париже серьезные волнения горожан. Все началось с того, что генеральный лейтенант Беррье развернул очередную кампанию по избавлению Парижа от нищих, бродяг и попрошаек. Нарушения законности в таких делах случались и раньше, но при Беррье злоупотребления приобрели особый размах. Поначалу объектом «охоты» полиции стали молодые люди, склонные к азартным играм. Борьба с этим пороком, поразившим все слои общества, велась давно и безуспешно — искоренить зло не удавалось. Да и как запретить игру в тавернах, коль скоро играли даже в королевских покоях? Поэтому власти смотрели на подобные развлечения сквозь пальцы, покуда игра не выходила за рамки семейного или дружеского круга. Другое дело — игра мошенническая, специально нацеленная на облегчение чужого кармана. Ведь случалось, что втянутые в игру простаки теряли целые состояния. Поэтому полиция надзирала за игорными притонами (они назывались «академиями») и преследовала тех, кто предлагал прохожим на улице партию в кости, в триктрак, в «три карты» или в шарики (этим вариантом жульнической игры, похожей на «наперстки», часто промышляли солдаты).
Нищий на Новом мосту. Эстамп. Около 1750 г.
Позднее, в 1760-е годы, стремясь отвадить парижан от этих опасных развлечений, Сартин даже пошел на создание сети легальных игорных домов. Но тогда, в мае 1749 г., против «молодых игроков-либертинов и мошенников, толпящихся в общественных местах», был издан жесткий королевский ордонанс. Полицейский инспектор, ответственный за его исполнение, получил указание задерживать всех, кто играет на деньги — как организаторов, так и участников азартных развлечений. Действовать полагалось с оглядкой на социальный статус: «детей буржуа» можно было слегка припугнуть, простолюдинов же следовало отправлять в тюрьму. В течение года были задержаны 228 подростков, 192 из них попали за решетку. Сроки содержания под стражей иногда доходили до двух недель, но главная проблема заключалась не в суровости, а в произвольности наказания: полиция не заботилась о составлении протоколов, а освобождение зависело от того, как скоро сами арестованные или их родители соглашались раскошелиться.
Игорный дом. Иллюстрация Л. Бине к роману Ретифа де ла Бретонна «Совращенная поселянка»
Еще больший произвол творился при задержании нищих и бродяг, которых в Париже всегда было без счета. Справиться с их наплывом в столицу не удавалось, хотя власти постоянно вели с ними борьбу. В тактике генерального лейтенанта Беррье, развернувшего очередную кампанию по очищению столицы от бродяг, не было ничего принципиально нового — он действовал в том же русле, что и его предшественники. Но именно при нем бесконтрольность приставов и стражников приобрела особые масштабы. Полиция внезапно обнаружила, что в городе есть более легкая добыча, чем азартные подростки, и под предлогом их преследования начала хватать малолетних ребятишек, в том числе и детей из вполне благополучных семей. За решетку стали попадать пяти- и семилетние малыши, посланные родителями к булочнику или зеленщику, а то и просто игравшие на улице. Герцог де Люин свидетельствовал: «Приказ отправлять нищих попрошаек в особые дома, где их заставляют работать и лишают возможности приставать к порядочным людям, и раньше вызывал нарекания. Теперь же оказалось, что, исполняя этот приказ, стражники злоупотребляли своими полномочиями. Они задерживали в качестве попрошаек детей ремесленников и требовали с родителей за освобождение их чад по двадцать ливров». Похоже, что стражники сознательно охотились за теми, кто побогаче: одиннадцатилетний Франсуа Копен, сын грузчика, утверждал, что в числе восьми ребятишек, схваченных одновременно с ним, были две нарядно одетые девчушки с золотыми крестиками на шее и золотыми сережками в ушах, совсем непохожие на бездомных попрошаек.
Улыбающаяся девочка в шапочке. Гравюра Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1726 г.
«Похищение детей» стало последней каплей, переполнившей чашу терпения горожан. По городу поползли самые фантастические слухи. Одни говорили, что полиция похищает ребятишек, чтобы заселять ими заокеанские колонии в Луизиане. Другие утверждали, что некий знатный вельможа заболел проказой и стражники поставляют ему для лечебных ванн молодую кровь. Городские власти не успели оглянуться, как возмущение переросло в бунт. Он стал самым крупным потрясением Парижа в период между Фрондой и Французской революцией, то есть между 1652 и 1789 г.
Первое нападение на блюстителей порядка произошло 16 мая 1750 г. в квартале Сент-Антуан: прохожие набросились на приставов, которые силой усаживали в фиакр какого-то мальчугана. Полицейские попытались спастись бегством, но были пойманы и жестоко избиты. Волнение мгновенно распространилось по всему городу. Парижане высыпали на улицы и с криком «Бей похитителей детей!» принялись колотить всякого, кто носил красный мундир или просто походил на полицейского. 22 мая в разных концах Парижа одновременно произошли несколько серьезных инцидентов: бунтовщики закидали камнями дом комиссара Денуайе на улице Клери, чуть не подожгли жилище комиссара Делафосса на улице Каландр и разграбили лавку торговца жареным мясом, который отважился спрятать у себя одного из стражников. На следующий день дело дошло до убийств. 23 мая на паперти церкви Сен-Рок был растерзан пристав Лаббе. В тот же день погиб полицейский агент, некий Паризьен. Он пытался укрыться в бюро комиссара Лаверже, но даже находившиеся там стражники не спасли беднягу от расправы. Завязав веревку на шее убитого, бунтовщики приволокли его тело на улицу Сент-Оноре, под окна особняка генерального лейтенанта Беррье. Всю ночь они осаждали этот дом, угрожая поджечь его, но ограничились лишь тем, что побили в нем стекла. Пешая и конная стража, а также швейцарские и французские гвардейцы, поднятые по тревоге, издали наблюдали за происходящим: они получили приказ не применять оружие, и на их глазах в течение трех дней семь или восемь полицейских были убиты, десятки — ранены и избиты. Затем волна насилия спала сама по себе также быстро, как и поднялась.
Пытаясь разобраться в причинах этих кровавых событий, Шарль Колле, один из мемуаристов того времени, писал: «Почти никто не сомневается, что волнения порождены злоупотреблениями приставов при исполнении ими приказа господина Беррье о задержании молодых людей распущенного поведения и беспризорных детей, которые впоследствии становятся жуликами и ворами. Сей бдительный лейтенант полиции восстановил действие старого ордонанса об аресте маленьких бродяжек и беспризорников. Однако люди утверждают, что, когда родители приходили вызволять своих детей, стража отпускала их только за деньги, а господин Беррье не желал выслушивать жалобы отцов и матерей на этих негодяев».
Полиция хватает людей. Эстамп с гравюры Кл. Дюфло по картине Э. Жера
Судебное следствие по делу о «похищении детей» и вызванных этим беспорядках велось в двух направлениях — против полицейских, чьи бесчинства породили народный бунт, и, разумеется, против самих бунтовщиков. В результате покарали семерых. Наказание оказалось весьма неравным. Четверых приставов заставили на коленях выслушать строгое нарекание за злоупотребление властью. Трое участников беспорядков угодили на виселицу, в том числе — угольщик, сломавший ногу одному из стражников, и семнадцатилетний старьевщик, вся вина которого состояла в том, что он побежал за соломой, когда толпа собиралась поджечь дом комиссара Делафосса.
И все же бунт горожан возымел свое действие: он вынудил Парижский парламент издать постановление, согласно которому любое задержание отныне следовало оформлять протоколом, а каждый арестованный непременно должен был предстать перед полицейским комиссаром. Количество задержаний после этого не сократилось, а даже несколько увеличилось — во всяком случае, выросло число задокументированных арестов. Бродяги, нищие, попрошайки преследовались с прежним упорством. Однако даже по отношению к ним нормы законности стали соблюдаться более аккуратно. Так, в 1785 г. три четверти постановлений, подписанных Ферраном, одним из комиссаров полиции, касались нищих и бродяг: в его квартале стражники ежемесячно отлавливали 70–80 нарушителей закона. А ведь прежде с ними не церемонились и отправляли за решетку без всяких формальностей. К примеру, предшественник Феррана комиссар Сотель с августа 1718 по декабрь 1721 г. не подписал ни одного подобного протокола!
Как бы критично ни относились парижане к своим блюстителям порядка, уровень безопасности во второй половине XVIII столетия все же был достаточно высок. Даже язвительный Мерсье соглашался: «Цивилизация в этом отношении дошла почти до совершенства; дерзких, пьяных выходок теперь уж нечего бояться: помощь всегда близка. Стоит только крикнуть, и в большинстве случаев вам очень быстро будет оказано требуемое содействие». В прошлом остались страшные деяния банды жестоких убийц под предводительством Раффиа, наводившие ужас на парижан в начале 1740-х годов. Правда, в 1764 г. полиция обезвредила банду Пьера Рампаля: этот парижский слесарь-подмастерье, его шестнадцатилетняя подружка и двое юношей-подручных успели лишить жизни два десятка человек, прежде чем были казнены. Однако разбойничали они не в Париже, а вне его стен, на больших дорогах. В самой же столице убийства случались не часто и носили в основном бытовой характер. В архивах полиции остались материалы следствия по делу Луи Мишеля Улье, помощника пекаря, который убил своего хозяина, не выдержав побоев, а заодно прикончил и хозяйку, чтобы та не донесла полиции. Прогремело в городе и преступление старьевщика Жана Миньи: не желая возвращать долг, он зарезал своего кредитора и пытался выбросить сундук с трупом в Сену. Разумеется, имели место убийства на семейной почве (ревнивые мужья душили неверных жен, а жены травили постылых супругов) и на почве пьянства (в первую очередь это относилось к солдатам), но все же парижане не слишком опасались за свою жизнь.
Во второй половине столетия полиции удалось покончить и с крупными шайками грабителей, вроде той, которую в начале 1720-х годов возглавлял знаменитый (и пользовавшийся искренней любовью простого люда) разбойник Луи Доминик Картуш. Однако воровство и мошенничество по-прежнему процветали. С ними было связано от половины до трех четвертей всех уголовных дел, рассматривавшихся в судебных инстанциях столицы. Из 532 обвиняемых, судьбу которых в 1782 г. решал Парижский парламент, 399 обвинялись в воровстве. Воровали повсюду: в театрах и соборах, во дворцах и на городских ярмарках, в гостиницах и магазинчиках… Воровали все, что придется: церковную утварь и столовое серебро, одежду и белье, часы и деньги… Воровали всеми возможными способами: залезали в карманы и окна, взламывали двери и стены жилищ, срезали кошельки с пояса, тащили оставленные без присмотра шляпы, виртуозно отвлекали внимание торговцев, чтобы стянуть пучок редиски… Писатель и тайный агент полиции Ретиф де ла Бретонн в книге «Парижские ночи» рассказывал, как на его глазах прыткий мальчишка, делая вид, что пришел за покупками, пытался собрать разбросанные по прилавку монеты с помощью тарелки, вымазанной по днищу клеем. Красочно описывал «мастерство» воров и Мерсье: «Они всегда находят способ или отвлечь ваше внимание каким-нибудь предметом, или привести вас в замешательство, или заставить вас сделать движение, которое благоприятствовало бы их плану. Проходит секунда, и ловкий вор уже стащил вашу табакерку или часы; вы замечаете это, кричите, а он преспокойно стоит около вас, не выражая никаких признаков волнения: часы или табакерка уже успели перейти в другие руки, а вор громит во всеуслышание отсутствие бдительного надзора в общественных местах!» Парижская полиция, разумеется, боролась с ворами, но при каждом удобном случае использовала их, вербуя себе среди мелких карманников соглядатаев, помогавших выслеживать более серьезную добычу.
Шпионок вербовали и в среде проституток — их в столице тоже было множество. В 1762 г. полицейский комиссар Маре оценивал число продажных женщин в шесть-семь тысяч, не считая 1400 «непостоянных». Ретиф де ла Бретонн накануне революции писал о двадцати тысячах, а Мерсье примерно в это же время приводил еще более впечатляющую цифру — «тридцать тысяч публичных женщин, то есть бродячих проституток, и около десяти тысяч менее распущенных, содержанок, которые ежегодно переходят из рук в руки», подчеркивая, что большинство из них на путь порока толкнул не бурный темперамент, а нищета или беспечность родителей. Современные исследователи допускают, что женщины, торговавшие или приторговывавшие своим телом, вполне могли составлять тогда 13–15 % населения Парижа, если считать не только «профессионалок», живших исключительно этим ремеслом, но и тех, кто имел иной доход и подрабатывал проституцией эпизодически (служанки, модистки, актрисы и проч.). Пополнению рядов публичных женщин способствовал постоянный приток в столицу молодых провинциалок, не обремененных семьей и не имеющих профессиональной квалификации.
Исполнение полицейского ордонанса, касающегося развратных женщин. Офорт. 1778 г.
Власти, конечно, осуждали проституцию, регулярно подтверждая старые и время от времени издавая новые законы, направленные на борьбу с ней. Так, важный ордонанс, ужесточавший наказание за «видимые» действия (приставание на улице, сводничество, занятие проституцией вне борделей), был обнародован в 1778 г. Обычным явлением были полицейские облавы на уличных женщин. Сотни парижских проституток ежегодно попадали в жернова правосудия и приговаривались к наказанию плетьми или отправлялись в тюрьмы Сальпетриер и Птит-Форс. Тем не менее власти признавали свою неспособность полностью побороть это явление, поэтому все усилия полиции в конечном счете сводились к тому, чтобы держать проституцию на полулегальном положении и контролировать ее, жестко пресекая лишь наиболее явные и вопиющие нарушения общественной морали.
Отправка публичных женщин в Сальпетриер. Художник Э. Жера. Около 1757 г.
С помощью своих агентов полиция осуществляла постоянный надзор за проститутками, содержанками, сутенерами, своднями и хозяевами борделей. Отслеживала она и их клиентов, в первую очередь — наиболее знатных и богатых, поскольку свобода нравов, царившая в верхах парижского общества, требовала особого присмотра. Тот же комиссар Маре в 1761–1764 гг. еженедельно поставлял генеральному лейтенанту отчеты о галантных похождениях, интрижках и дебошах придворных, магистратов, армейских офицеров, знатных иностранцев и прочих важных особ. Никакого хода этим сведениям, разумеется, не давалось. Напротив, они собирались как раз для того, чтобы при случае предотвращать возможные скандалы и огласку. Лишь в XIX в. часть этих документов была обнародована под заголовком «Журнал инспекторов господина де Сартина». По этим документам мы можем судить, в чем иногда приходилось копаться полицейскому ведомству:
Господин Жакье де Вьей-Мезон, советник первой следственной палаты Парламента, в субботу имел любовное свидание с девицей Рише, торгующей иноземными тканями в Пале-Руаяле. Устроила все сводня Руссель, живущая на улице Байиф. Она убедила советника, что дело это непростое и стоит больших денег, хотя известно, что через ту же Руссель с девицей Рише можно столковаться всего за один луидор <…>.
Девица Нейсель, актриса Театра комической оперы, уроженка Прованса, тайно взята на содержание господином де ла Поплиньером. Но поскольку все удовольствия старого развратника сводятся к тому, чтобы его хлестали, ибо на большее он бывает способен редко, она старается вытянуть из него побольше денег, а сама утешается от скуки с господином Корби, одним из директоров упомянутого театра. В прошлом месяце ей понадобились услуги Медицинского факультета, чтобы избавиться от последствий этой связи <…>.
Девица Колле из Театра итальянской комедии не показывается на людях уже несколько дней и вынуждена шесть ближайших недель провести у хирурга. По слухам, ее нечистая болезнь по прямой линии восходит к герцогу де ла Ферте: он заразил свою любовницу госпожу Розетти, та — своего мужа, а последний — девицу Колле.
Знатных развратников и либертинов обслуживали знаменитые парижские сводни Дерампо, Дюпюи, Лаваренн, Гурдан, Эке, также находившиеся под наблюдением полиции, а неофициальным главой корпорации являлся некий Бриссо (не путать с Жаком Пьером Бриссо, будущим лидером жирондистов!), предоставлявший собственный дом для утех тем, кто брезговал домами свиданий. Он гарантировал гостям, в число которых попал и маркиз де Сад, полную конфиденциальность. Тем не менее полиция постоянно находилась в курсе того, что происходило за плотно закрытыми дверями дома Бриссо. Не случайно комиссар Маре в своих донесениях называл его «агентом».
Вообще, парижскую полицию того времени отличало стремление контролировать всё и вся. В 1749 г. офицер полицейской стражи Франсуа Жак Гийот предложил разбить город на участки по двадцать домов в каждом и назначить чиновников, которые вели бы наблюдение за жителями этих домов и предоставляли информацию комиссарам. (Именно у Гийота Дидро тремя годами раньше снимал квартиру на улице Муфтар, а затем привлек его к участию в «Энциклопедии»). И хотя планы Гийота не были реализованы, в недрах полицейского ведомства постоянно составлялись какие-то реестры и списки — кормилиц, лоточников, армейских вербовщиков, извозчиков, водоносов, книгоиздателей и проч. Как известно, предотвратить революцию это не помогло.
В ведении главы парижской полиции находились и все пенитенциарные учреждения столицы, причем государственные тюрьмы, в том числе Бастилия, были переданы ему в подчинение еще в 1667 г., а городские — в 1753 г. В ту пору тюрьмы во Франции являлись главным инструментом воздействия на правонарушителей, хотя до середины XVIII столетия лишение свободы считалось не столько наказанием, сколько превентивной мерой. Настоящим наказанием были казни.
Помимо «обычных» форм смертной казни (виселица — для простолюдинов, отсечение головы — для дворян), во Франции конца Старого порядка существовали жестокие казни за особо тяжкие преступления. Богохульников, отцеубийц, «преступивших против природы», отравителей и поджигателей приговаривали к сожжению на костре, бандитов и убийц — к колесованию или четвертованию. Практиковалось отсечение руки (оно иногда предваряло казнь за покушение на жизнь монарха или за отцеубийство, но применялось также к фальшивомонетчикам) и протыкание языка (за богохульство). Опасные преступники-мужчины, которым суд сохранял жизнь, прежде попадали на галеры, но в 1748 г. галеры были заменены каторжными работами. От 15 до 20 % приговоров, выносившихся парламентами, были «каторжными». Каторга означала принудительный тяжкий труд в портах и арсеналах Тулона или Бреста и могла быть вечной или временной, как и ссылка. Осужденные женщины вместо каторги отправлялись в тюрьму. Широко использовалось наказание плетьми и выставление у позорного столба. Несовершеннолетних за тяжкие преступления не казнили, но подвешивали на виселице за подмышки. Неверных жен подвергали заточению в монастырях, причем в течение первых двух лет муж имел право забрать жену домой. Если же этот срок истекал, женщина оставалась за монастырскими стенами навечно. Разумеется, в ходу были и финансовые наказания — конфискации и штрафы.
Мария Луиза Николе, вдова Дерю, приговоренная к сечению плетьми и клеймению по обоим плечам буквой V (voleuse, т. е. воровка), а затем — к вечному заключению в Сальпетриер, перед воротами Консьержери в Париже 13 марта 1779 г. Эстамп. XVIII в.
Публичные казни и телесные наказания обычно происходили на Гревской площади, перед Ратушей. Именно там 28 марта 1757 г. состоялась казнь Франсуа Робера Дамьена, покусившегося на жизнь монарха: он напал на Людовика XV и слегка ранил его перочинным ножом. Во время процесса юристы наперебой предлагали свои проекты наказания преступника, один изощреннее другого. Избранная Парижским парламентом мера поразила современников своей жестокостью. Дамьен сначала принес покаяние перед собором Парижской Богоматери. Затем его перевезли на Гревскую площадь и подвергли пыткам, в процессе которых палач Сансон, представитель старинной династии парижских палачей, использовал раскаленные щипцы, горящую серу, жидкий свинец, кипящее масло и расплавленный воск. Венцом мучений Дамьена стало четвертование. Одна из европейских газет писала, что это «действо заняло много времени, поскольку лошади не были приучены тянуть; тогда вместо четырех лошадей впрягли шесть; но и их оказалось мало, и, чтобы оторвать конечности несчастного, пришлось перерезать ему сухожилия и раздробить суставы».
Казнь Дамьена. Анонимная гравюра. Около 1757 г.
Французские просветители, и в первую очередь Вольтер, критиковали систему наказаний за ее исключительную жестокость и произвол, царивший в этой сфере. Огромный резонанс имел во Франции трактат итальянского правоведа Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях» (1764), в котором обосновывалась необходимость соразмерять наказание с тяжестью совершенного преступления, провозглашался принцип равенства сословий перед законом и решительно отвергались пытки.
Портрет Дамьена. Немецкий эстамп. 1757 г.
В практике наказаний широко использовалось внесудебное содержание в тюрьме. Если дело касалось представителя знати или особо опасного преступника, которого нужно было изолировать, в ход шли тайные королевские приказы — так называемые «письма с печатью»: выправив подобный документ, представители власти получали возможность лишить человека свободы на неопределенный срок, минуя судебные инстанции.
Представители власти выправляли подобные документы, когда хотели избежать огласки дела, касавшегося знатных особ или имевшего политический резонанс: именно на основании «писем с печатью» за решетками Бастилии и Венсеннского замка побывали в свое время Вольтер, Дидро, Морелле и некоторые другие авторы, позволявшие себе задевать сильных мира сего. Иногда выдачи «писем с печатью» добивались хозяева, желавшие наказать непокорных слуг или провинившихся подмастерьев. Однако чаще эти королевские предписания испрашивались родственниками обвиняемого и служили способом решения семейных неурядиц. Основанием могло быть непочтительное поведение, пьянство, мотовство, душевная болезнь и прочее. Жертвой родительского гнева в молодости неоднократно бывал граф Оноре Габриель Рикети де Мирабо. Он отличался буйным нравом и не вылезал из долгов, поэтому его отец несколько раз добивался его заключения под арест на основании «писем с печатью».
«Письма с печатью» (lettres de cachet) являлись распространенной формой королевского правосудия во Франции в эпоху Старого порядка. В отличие от открытых «патентных писем» (lettres patentes), которыми монарх отдавал распоряжения общеполитического характера, «письма с печатью» не подлежали огласке и не проходили через королевскую канцелярию. Содержание этого документа, подписанного королем и запечатанного сургучом с его печатью (отсюда и название), предназначалось лишь тому лицу, которому поручалось исполнить то или иное повеление монарха. В большинстве случаев это были распоряжения о заключении в тюрьму или об отправке в ссылку.
Звучали эти письма лаконично и не раскрывали сути обвинения: «Приказано господину X взять под стражу господина Y и препроводить его в Бастилию, где он будет содержаться на счет его матери»; «Приказано арестовать господина Z, отправить в тюрьму Бисетр и держать там в течение такого-то срока, после чего он может быть отпущен». Но выдаче такого документа всегда предшествовало полицейское расследование, поскольку виновность требовалось доказать. Порой ходатайства поступали одновременно с двух сторон, и полиция оказывалась в трудном положении. К примеру, некая вдова требовала отправить в тюрьму двух взрослых сыновей, якобы погрязших в распутстве, а те, в свою очередь, умоляли наказать их мать, желавшую избавиться от них, чтобы единолично распоряжаться наследством.
Простолюдины за свои проступки могли попасть в тюрьму на основании простого решения представителей власти. Такие дела не всегда передавались в суд, и виновный (или подозреваемый) оставался за решеткой до тех пор, покуда начальник тюрьмы не считал его «достаточно наказанным». Полиция активно пользовалась этим рычагом воздействия на правонарушителей, но с 1750 г. полицейский произвол был несколько ограничен постановлением Парижского парламента: стражники и приставы лишились возможности отправлять людей в тюрьму по своему желанию — для этого требовалась санкция одного из комиссаров полиции или самого генерального лейтенанта.
Постановление Парижского парламента, приговорившего кучера Пьера Анри к публичному наказанию: Анри был закован в железный ошейник и выставлен на площади Круа-дю-Трауар
Тюрем в Париже было немало. Местом заключения «государственных» преступников служили знаменитая крепость-тюрьма Бастилия и Венсеннский замок, расположенный к востоку от столицы. Они имели грозный и неприступный вид, но ни высокие башни, ни глубокие рвы, ни многочисленная стража не мешали наиболее ловким узникам время от времени совершать оттуда побеги. Так, в 1756 г. из Бастилии по веревочной лестнице сбежал авантюрист Латюд, проведший в различных тюрьмах 35 из 80 лет своей жизни.
Жан Анри Обреспи (1725–1805) был сыном служанки, но называл себя внебрачным отпрыском маркиза де Латюда. Задумав поправить свою фортуну с помощью маркизы Помпадур, Латюд от лица вымышленного химика отправил ей коробочку с «омолаживающей пудрой», наполненную безвредным порошком. Одновременно от собственного имени он передал письмо, в котором сообщал, что раскрыл заговор неизвестных преступников, собиравшихся послать ей какое-то взрывчатое вещество. Маркиза не успела отблагодарить юношу, как полиция уже докопалась до истины — достаточно было сличить почерк записок. На основании «письма с печатью» Латюда упекли в Бастилию, а затем перевели в донжон Венсеннского замка, откуда в 1750 г. молодой человек совершил первый побег, ему удалось средь бела дня выйти за крепостные стены, обманув внимание охранников. Полиция быстро разыскала его в Париже, и Латюда снова посадили в Бастилию. В 1756 г. ему и его сокамернику удалось разломать решетки дымохода, выбраться на крышу крепости и спуститься по стене при помощи лестницы, сплетенной из разорванных рубашек. Латюд уехал в Германию, затем перебрался в Голландию, но через три года голландские власти выдали его. Латюд вновь оказался в Бастилии, а затем в Венсеннском замке. В 1765 г. он совершил третий побег: во время дневной прогулки ему удалось захватить стражников врасплох и убежать у них на глазах. Но свобода опять была недолгой: он был снова схвачен, заточен в донжон Венсенна, а в 1775 г. переведен в монастырь Шарантон, где содержались умалишенные. В 1777 г. его, наконец, выпустили, но по обвинению в воровстве он тут же опять угодил в тюрьму, на этот раз — в Бисетр, откуда окончательно освободился лишь в 1784 г. После свержения монархии революционные власти признали Латюда невинной жертвой королевского произвола и даже назначили ему пенсию, которая позволила авантюристу мирно доживать свой век и писать мемуары о своих злоключениях.
Бастилия. Восточный фасад. Рисунок. Около 1790 г.
Условия содержания в государственных тюрьмах напрямую зависели от толщины кошелька. Если узник был беден или семья отказывалась поддерживать его материально, бедняге приходилось спать на соломе и есть скудный «хлеб короля». В то же время состоятельные заключенные, жившие в тюрьме на собственный счет, в XVIII в. ни в чем себе не отказывали: они по своему усмотрению меблировали и устилали коврами свои «узилища», держали слуг, заказывали изысканную еду, принимали гостей. Даже Латюд, человек далеко не богатый, сетовал в своих мемуарах, что пулярки, которые подавались ему на обед, были недостаточно жирны. Что уж говорить о знати! Кардинал де Роан, заключенный в Бастилию за причастность к «афере с ожерельем», сумел устроить в своей камере званый ужин на 20 персон.
Венсеннский замок. Современная фотография
Луи Рене Антуан де Роан-Гемене (1734–1803), друг Бюффона и Д’Аламбера, избранный в двадцатисемилетнем возрасте во Французскую академию, стал к 45 годам кардиналом и главным прелатом Франции, ведя при этом рассеянную жизнь, полную «галантных» приключений. Еще в 1772 г., будучи посланником в Вене, он шокировал своим поведением императрицу Марию Терезию и распространял сплетни о ее дочери Марии Антуанетте, супруге дофина, будущего Людовика XVI. Став королевой Франции, та выказывала Роану презрение, хотя он всячески искал ее внимания. В 1783 г. его преосвященство попался на удочку ловкой авантюристки: некая графиня Ламотт убедила Роана, что является подругой королевы и может помочь ему добиться ее благосклонности. В доказательство она устроила кардиналу ночное свидание с «Марией Антуанеттой» в саду Версаля. Роль королевы, пообещавшей кардиналу свою милость, сыграла в этом спектакле молоденькая модистка. Легковерный Роан проглотил наживку. Тогда Ламотт обратилась к нему с просьбой помочь стесненной в средствах Марии Антуанетте приобрести драгоценное колье. В январе 1785 г. кардинал неосмотрительно поставил свою подпись на договоре о покупке, и ожерелье стоимостью 1 млн 600 тысяч ливров перекочевало в карман мошенницы, которая тут же начала распродавать бриллианты. История с ожерельем получила огласку. Уязвленная тем, что ее имя фигурировало в деле о мошенничестве, Мария Антуанетта потребовала судебного расследования. Роан был схвачен и препровожден в Бастилию. Туда же по навету Ламотт отправился и граф Калиостро, не имевший вообще никакого отношения к этой афере. «Королева невиновна, и для того чтобы общественное мнение признало ее невиновность, она выбрала судьей Парламент. Именно поэтому все стали считать королеву виновной», — проницательно заметил позднее Наполеон. Действительно, скандальная «афера с колье» подорвала и без того непрочную репутацию Марии Антуанетты. 31 мая 1786 г. Парижский парламент полностью оправдал Роана, Калиостро и даже модистку. Виновной признали только Ламот: ее приговорили к наказанию плетьми, клеймению и пожизненному заточению в Сальпетриер, но в глазах общества она осталась безвинной жертвой развратной и коварной королевы и вскоре ей помогли убежать. Король выслал Роана из Парижа в аббатство Шез-Дьё в Оверни, но вскоре тот вернулся в столицу, стал депутатом Генеральных штатов, в начале революции принял участие в работе Учредительного собрания и успел благоразумно эмигрировать до того, как на Гревской площади заработала гильотина.
Большое бриллиантовое ожерелье Ш. О. Бёмера и П. Бассанжа. Эстамп. 1786 г.
В государственных тюрьмах обычно было немного узников и содержались они там, как правило, по одному, редко — по двое. Несмотря на мрачную репутацию Бастилии, подкрепленную кровавыми событиями революции, число заключенных там вообще никогда не превышало сорока человек, а 14 июля 1789 г. в ней находились всего семеро узников, при том что гарнизон крепости состоял из 110 человек. Самым старым из них был некто Тавернье — полубезумец, осужденный в связи с покушением Дамьена на Людовика XV в 1757 г. Еще четверо сидели за подделку документов, а двое — граф Уайт де Мальвиль и граф де Солаж — были попросту душевнобольными: за решетку их упекли родственники, не желавшие возиться с помешанными. Поначалу оба содержались в донжоне Венсеннского замка, где с 1778 г. находился также скандально знаменитый нарушитель норм нравственности маркиз де Сад, но в 1784 г. генеральный контролер финансов Неккер закрыл донжон в целях экономии казенных средств, и всех троих перевели в Бастилию (за десять дней до начала революции де Сада увезли оттуда в Шарантон, место заключения умалишенных). Из тех же соображений экономии Неккер собирался закрыть и Бастилию. В итоге после взятия крепости трое из семи «освобожденных» также были препровождены в Шарантон.
В отличие от Бастилии и Венсеннского замка, прочие парижские тюрьмы обычно были набиты до отказа. Городская тюрьма в Большом Шатле состояла из полутора десятков огромных «многоместных» камер разного класса. Те, что находились в верхнем ярусе, считались относительно комфортабельными, и содержание там обходилось узникам дороже. Зато в промозглые карцеры подземного яруса, носившие выразительные имена — Фосс (яма), Гурден (бутылка), Пюи (колодец) и Ублиет (место забвения), — свет и свежий воздух почти не проникали. В ведении городских властей находилась также тюрьма в Малом Шатле, но во второй половине столетия ее почти не использовали, и в 1782 г. она была разрушена при благоустройстве набережной.
До 1780 г. на правом берегу Сены, между набережной Межисри и улицей Сен-Жермен-л’Оксерруа, действовала небольшая тюрьма Фор-л’Эвек — туда сажали неплатежеспособных должников. Эта категория заключенных была довольно многочисленной, и, чтобы облегчить бремя казенных затрат, в 1785 г. Парижский парламент обязал кредиторов, добившихся ареста своих неплательщиков, выкладывать ежемесячно по 12 ливров на содержание тех, кого они упекли за решетку. Знаток старого Парижа Жак Иллере писал, что Фор-л’Эвек служил также местом заключения для актеров, нарушивших контракт (например, отказавшихся от участия в уже объявленном спектакле) или выказавших неуважение к публике. Действительно, узниками этой тюрьмы бывали такие театральные звезды, как любимец Вольтера Лекен, знаменитая трагическая актриса мадмуазель Клерон, Катрин Ле Мор, Одино и другие. Условия содержания заключенных Иллере считал вполне сносными: актерам якобы даже позволялось устраивать там приемы и музыкальные вечера. По другим сведениям, там было ужасно тесно: на 300 квадратных метрах ютились иногда до пяти сотен заключенных, что и заставило власти перевести тюрьму в новое здание. С этой целью у семейства герцогов Ла Форс был выкуплен особняк, стоявший на пересечении улицы Паве с улицей Сицилийского короля. После переоборудования здания там в 1780 г. открылась большая тюрьма — Гранд-Форс, а через пять лет рядом появилось узилище поменьше — Птит-Форс, куда были перевезены уличные девки, содержавшиеся ранее в подлежавшей сносу тюрьме приората Сен-Мартен-де-Шан.
Местом заключения военных служила тюрьма аббатства Сен-Жермен-де-Пре на левом берегу Сены. Осужденные на каторжные работы дожидались своей отправки в Брест, Тулон или Марсель в казематах замка Турнель на одноименной набережной. Во Дворце правосудия, располагавшемся на острове Сите, действовала тюрьма Консьержери — там дожидались приговора те, чьи дела дошли до суда. Место это уже тогда было весьма мрачным, но поистине страшной репутацией наградила Консьержери только Французская революция.
Тюрьма аббатства Сен-Жермен-де-Пре в 1831 г. Гравюра с рисунка О. Ш. Пюжана
Особую роль в системе парижских тюрем играла Общая больница. К концу XVIII в. во Франции насчитывалось полторы сотни подобных заведений, служивших, вопреки названию, не лечебницами (хотя медицинский персонал там имелся), а исправительными домами и местами изоляции самых обездоленных правонарушителей. Парижская Общая больница была старейшим из них: указ о создании учреждения, которое должно было «препятствовать распространению нищенства», Людовик XIV подписал в 1656 г. Помимо нищих и бродяг население Общей больницы пополнялось ворами, хулиганами, уличными женщинами и проч. Большинство из них попадали за решетку по решению полиции, минуя суд, и оставались там до тех пор, пока администрация госпиталя или полицейские власти не считали их «достаточно наказанными». В Общей больнице содержались также душевнобольные, эпилептики и лица, страдавшие кожными и венерическими заболеваниями. Последних изолировали от остальных заключенных и третировали особенно сурово, поскольку в обществе бытовало убеждение, что подобные болезни всегда являются следствием развратного образа жизни: для начала венериков жестоко били плетьми, а затем пользовали ядовитыми ртутными мазями, которые больше калечили людей, чем лечили.
Комплекс Общей больницы вмещал в себя до 12 тыс. человек и состоял из нескольких специализированных тюрем: Бисетр предназначался для взрослых мужчин, причем явные или предполагаемые нарушители закона содержались вперемешку с тихими сумасшедшими и эпилептиками. В Сальпетриер помещали женщин, в Питье — малолетних детей, в Сципион — кормилиц и грудных младенцев, в Сюрте — буйнопомешанных (именно там в 1770 г. некий Гийере изобрел смирительную рубашку) и наиболее опасных преступников, в Коррексьон — молодых людей, которых в целях исправления нравов сажали за решетку их собственные родители.
Условия содержания заключенных в Общей больнице были ужасающими: в огромных камерах, вмещавших по 70–80 человек, царила антисанитария (отдельные или маломестные помещения выделялись лишь тем, кто попадал туда по «письму с королевской печатью» или платил за свое содержание). Индивидуальных кроватей не было — топчаны служили сразу троим — шестерым. Питание было предельно скудным. Широко применялись телесные наказания. Трудоспособных заключенных выводили на принудительные работы, хотя во второй половине XVIII в. мастерские при Общей больнице пришли в упадок. Среди узников время от времени вспыхивали бунты, и стражники тут же сажали провинившихся на цепь в подземных карцерах. В то же время заведение было достаточно открытым: администрация позволяла любопытным посещать его за особую плату. После такой «экскурсии» граф Мирабо с возмущением писал: «Как все прочие, я знал, конечно, что Бисетр является одновременно и больницей, и тюрьмой. Но я не подозревал, что эта больница построена только для того, чтобы порождать болезни, а тюрьма — чтобы производить преступников».
Вид на Королевский госпиталь (тюрьму) Бисетр. Раскрашенная гравюра Ж. Риго Б. д
Несмотря на мрачную репутацию Общей больницы, находились люди, которые отправлялись туда по доброй воле: Бисетр и Сальпетриер предоставляли кров инвалидам, одиноким старикам, перешагнувшим 70-летний рубеж, а порой и детям-сиротам. Предъявив администрации свидетельство о своем добронравии, эти несчастные могли рассчитывать на бесплатное проживание, одежду (нательная рубашка менялась еженедельно, постель — раз в месяц; кроме того, выдавались верхняя одежда, шерстяной колпак и деревянные сабо) и питание. Впрочем, паек для тех, кого принимали на казенный кошт, был ничтожным — похлебка и хлеб. Те же, кто был в состоянии оплачивать свое содержание (в 1758 г. ежегодный пансион в Сальпетриер обходился примерно в 100 ливров), питались немного сытнее. Пищу обитателям Общей больницы раздавали один раз в сутки. Детей, оказавшихся в стенах этого заведения, администрация пыталась обучать грамоте и катехизису. Функции исправительных тюрем и приютов выполняли также больницы Шарантон и Сен-Лазар, хотя они оставались при этом лечебными заведениями. Условия жизни там были помягче, а потому пансион стоил чуть дороже. Еще дороже обходилось пребывание в частных тюрьмах — были в Париже и такие. В 1780 г. заключение у Бардо на улице Нёв-Сент-Женевьев стоило 450 ливров в год, у Массе в Ла Виллет — 800 ливров.
Тюрьмы и больницы не справлялись с огромной массой нищих и бродяг, которых законы королевства требовали изолировать от «здоровой» части общества. Поэтому с 1767 г. во всех частях Франции стали открываться дома призрения (dépôt de mendicité). Появились они и в Париже. Условия содержания в них тоже были тяжелыми: на одном соломенном матрасе спали по трое-четверо; расход на питание заключенного не превышал пяти су в день; никакого мяса, бульона или вина заключенным не полагалось — дневной рацион включал четыре унции овощей (около 120 г), две унции риса и полтора ливра хлеба (около 700 г), причем власти подчеркивали, что хлеб для нищих должен быть «хуже солдатского»: «Опасно ставить на равную доску граждан, составляющих славу государства, и тех граждан, которые являются позором государства». Здоровых узников принуждали к работе в различных мастерских.
В 1767–1777 гг. принудительному заключению в домах призрения подверглись около 80 тыс. человек по всему королевству, но число бродяг и нищих во Франции не убывало. В 1777 г. Людовик XVI признавался: «Я глубоко уязвлен огромным количеством нищих, которыми заполнены улицы Парижа и Версаля <…>. Здоровым — работа, инвалидам — больницы, всем тем, кто противится благодеяниям закона — исправительные дома».