Буржуа чувствует себя на вершине славы, когда он делается эшевеном. Он захлебывается от самодовольства, когда видит улицу, носящую его имя. Самомнение присуще всем богатым людям, и в этом отношении между царедворцами, епископами, аббатами, судейскими, финансистами и эшевенами существует лишь небольшая разница в оттенках.
В XVIII веке вплоть до отставки прево парижских торговцев Луи Лепелетье де Мортефонтена, состоявшейся в самый канун революции, в апреле 1789 г., и убийства его преемника Жака де Флесселя 14 июля того же года в жизни Парижской ратуши не происходило никаких по-настоящему значимых событий. Новые должности не создавались, старые не упразднялись. Жизнь текла своим чередом. И даже реформа генерального контролера финансов Лаверди, переполошившая в 1764–1765 гг. большинство французских городов, обошла Париж стороной. Члены Бюро и Городского корпуса, как и раньше, гордились «незыблемостью» своих учреждений и широтой своих прерогатив, а горожане насмехались над «раздутыми от важности эшевенами», проникнутыми сознанием собственного величия только от того, что их имена «увековечены». Действительно, именами некоторых прево торговцев (Понкарре де Виарма, Ла Мишодьера, Лепелетье де Мортефонтена), эшевенов (Мартеля и Рише) и грефье (Тэтбу) еще при их жизни были названы улицы, проложенные при их участии.
Муниципальные функции, как и в прежние времена, сопровождались внешними атрибутами их значимости: пышные церемониальные костюмы, плюмажи, серебряные жетоны, золоченые кареты, банкеты, фейерверки, парадные портреты в залах Ратуши… Но общественное мнение не заблуждалось насчет их подлинного значения, и городские церемонии в это время производили впечатление скорее на самих их участников, чем на зрителей. Прево торговцев, эшевены и парижские советники давно уже перестали избираться по-настоящему и фактически назначались на свои посты по указанию короля, поэтому горожане перестали смотреть на них как на подлинных представителей своих интересов.
Обязанности главы городской администрации прево торговцев формально делил с губернатором. В праздник Св. Иоанна они вместе возглавляли процессию городских нотаблей, а с наступлением темноты вместе зажигали традиционный праздничный огонь. Но в отличие от прево торговцев, который хотя бы по форме считался лицом избранным и представителем горожан, губернатор (им непременно был «человек шпаги», выходец из старого дворянского рода) представлял в парижской администрации интересы короля, поэтому он назначался на свой пост самим монархом и пользовался привилегией получать приказы непосредственно от него. При назначении он обязан был выкупать должностной патент, стоивший 150 тыс. ливров.
Несмотря на громкое именование, в XVIII в. парижские губернаторы большой роли в жизни столицы не играли, и это тоже отличало их от прево торговцев. Конечно, только губернаторы имели право сообщать в Версаль результаты ежегодных муниципальных выборов, однако эти результаты были предрешены заранее. Конечно, только губернаторский герб красовался под королевским гербом на триумфальных арках в дни торжественных проездов монарха по столице. И только губернатор имел «привилегию» разбрасывать народу монетки в 12 су во время королевских праздников, вызывая вполне понятный энтузиазм толпы. Однако никаких реальных, а уж тем более военных полномочий парижские губернаторы в XVIII в. не имели. Более того, даже находиться на «подведомственной» территории они могли только до особого распоряжения короля: как только в столице становилось неспокойно, губернатор получал приказ немедленно покинуть пределы города. Такое случилось, к примеру, в мае 1750 г., когда в Париже начались волнения из-за «похищения детей» (об этом подробнее рассказано в главе о парижской полиции). Такое повторилось в январе 1757 г., когда Робер Франсуа Дамьен совершил покушение на жизнь Людовика XV и по всей стране были приняты чрезвычайные меры. Губернатору приходилось покидать город и в мае 1775 г., когда до столицы докатилась «мучная война», и в августе 1788 г., когда Париж охватили предреволюционные волнения.
Так было не всегда. В прежние времена лица, занимавшие этот пост, пользовались реальным весом в системе не только столичной, но и государственной власти, но Людовик XIV, опасавшийся политических амбиций выходцев из высокородной знати, к тому же обладавших некоторой компетенцией в военном деле, в 1661 г. лишил парижских губернаторов практически всех полномочий. В середине столетия эту странную должность, более походившую на синекуру, занимал герцог де Жевр. Затем его функции перешли к герцогу де Шеврёзу, а от него — к герцогу де Бриссаку.
Герб М. Ш. Л. д’Альбера де Люина, герцога де Шеврёза, губернатора Парижа (с 1757 г.), на принадлежавшей ему книге
Одной из немногих обязанностей парижского губернатора — отголоском утраченных им военных полномочий — было участие в жизни королевской компании аркебузников, и в частности, присутствие на соревнованиях по стрельбе, которые устраивались в саду их особняка на улице Рокет (мишенью для стрелков служили птицы). В конце Старого порядка это военизированное подразделение, созданное еще в 1524 г. для защиты города, переживало глубокий кризис: вместо положенных по штату 250 стрелков оно насчитывало в 1762 г. всего 51, а в 1775 г. — и вовсе 18 человек! Компания владела замечательной коллекцией стрелкового оружия, однако ее члены — по большей части небогатые торговцы и мелкие клерки Шатле — и сами давно поняли, что взносы, которые им приходилось платить, слишком высоки, что иерархия внутри подразделения слишком анахронична, а ее церемониал явно устарел. О практической значимости аркебузников для города в те времена можно вообще не говорить. Получается, что даже эта функция губернатора, в сущности, была фиктивной, так что Мерсье нисколько не преувеличивал, когда писал: «Как далек парижский губернатор от лондонского лорда-мэра! губернатор время от времени появляется на улицах Парижа в прекрасном экипаже, с целой свитой лакеев, нанятых только для того, чтобы носить ливрею. Он бросает населению (с крайней умеренностью) монеты в двенадцать су, а на другой день после этого представления опять превращается в полнейшее ничтожество».
Прево парижских торговцев и эшевены. Художник Н. де Ларжильер. 1689 г.
Прево торговцев (купеческий старшина) был главой парижского городского самоуправления. Считалось, что в первую очередь он представляет интересы сообщества торговцев и ремесленников. Эта должность, в отличие от большинства чиновничьих должностей Старого порядка, не подлежала купле-продаже. С 1716 г. она считалась аноблирующей, хотя в XVIII в. на этот пост попадали только представители дворянских родов. По форме должность была выборной, но кандидата на этот пост выдвигал король. Прево торговцев Парижа не следует путать с Парижским прево — так назывался назначаемый королем чиновник, представлявший интересы французского монарха в той части королевского домена, которая называлась «виконтством и превотством Парижа». Он не имел отношения к городскому самоуправлению.
Эшевенами назывались четыре помощника прево торговцев. Выборы эшевенов происходили ежегодно, но всякий раз избирались лишь два человека, так что каждый эшевен занимал свой пост два года. С XVII века среди членов Бюро установилась специализация: один из эшевенов занимался бюджетом столицы, другой — городской стражей и содержанием городских ворот, третий — бульварами и площадями; четвертый — состоянием фонтанов и сточных канав; королевский прокурор отвечал за снабжение столицы дровами и углем.
Вернемся к реальной городской власти, которую символизировала собой Ратуша — величественное здание в ренессансном стиле на правом берегу Сены. Парижские муниципальные органы обосновались на восточной стороне Гревской площади (в XIX веке она стала называться Ратушной) еще в 1357 г., в правление знаменитого прево торговцев Этьена Марселя. Именно тогда муниципалитет занял стоявшее там здание (так называемый «Дом на сваях»), складировал в нем оружие, хранившееся на случай обороны города, и обустроил большой зал для заседаний. В XVI и начале XVII столетия на месте старого здания в несколько этапов поднялось новое, построенное по чертежам итальянского архитектора Доменико да Кортоны. Здание простояло почти три столетия, но 24 мая 1871 г., в дни Коммуны, восставшие парижане облили этот символ власти нефтью и подожгли, поэтому нынешняя Ратуша — всего лишь реконструкция сгоревшей, выполненная в конце XIX века.
Ратуша и Гревская площадь в 1753 г. Художник Н. Рагне
Западное христианство трансформировало языческий культ Солнца в праздник Иоанна Крестителя. Он отмечался в Париже в день летнего солнцестояния 24 июня, когда на Гревской площади перед Ратушей сооружались большие костры и устанавливалось 20-метровое сухое дерево или шест. В прежние времена к верхушке шеста привязывали холщовый мешок, куда сажали кошек и лису, но Людовик XIII запретил сжигать животных. Вечером, когда городская артиллерия начинала стрелять из пушек, а приглашенные музыканты брались за свои инструменты, из Ратуши торжественно выходили члены городского Бюро во главе с прево торговцев и губернатором. В руках они несли цветы и факелы. После зажжения костров и дерева представители власти удалялись на праздничный банкет, а народ на площади любовался фейерверком и ублажал себя дешевым вином и закусками, выставленными за счет города. Раньше в церемонии непременно участвовал и король, однако Людовик XV и Людовик XVI эту традицию не поддержали, отчего праздник утратил прежнюю пышность.
Чтобы разобраться в том, как формировались органы городского управления, необходимо иметь в виду, что в XVIII столетии столица Франции была поделена на кварталы двумя совершенно различными способами. С одной стороны, город был разбит на двадцать примерно равных по площади «полицейских кварталов». Именно эта сетка чаще всего отражается на планах того времени, и именно это деление мы обычно имеем в виду, когда говорим в этой книге о парижских кварталах. С другой стороны, в Париже продолжало действовать унаследованное от Средневековья деление на шестнадцать исторических «муниципальных кварталов». На нем основывалась система муниципальных выборов.
Старые кварталы Парижа очень различались по размерам — в состав одних входил лишь десяток улиц, в состав других — более шестидесяти. Это вносило дисбаланс в систему взимания налогов, поэтому 14 февраля 1702 г. Людовик XIV издал указ, согласно которому Париж был поделен на двадцать примерно одинаковых по размерам кварталов, каждый из которых был закреплен за определенным сборщиком налогов. Один квартал образовали острова Сите, Сен-Луи и Лувье, вскоре исчезнувший с карты столицы. Еще четырнадцать расположились на правом берегу Сены: Сен-Жак-де-ла-Бушри, Сент-Оппортюн, Лувр (Сен-Жермен-л’Оксерруа), Пале-Руаяль, Монмартр, Сент-Эсташ, Ле-Аль, Сен-Дени, Сен-Мартен, Ла-Грев, Сен-Поль (Мортельри), Сент-Авуа (Веррери), Тампль (Маре) и Сент-Антуан. На левом берегу было сформировано всего пять кварталов: Мобер, Сен-Бенуа, Сент-Андре-дез-Ар, Люксембурский и Сен-Жермен-де-Пре.
В давние времена деление на «муниципальные» кварталы служило основой для формирования городского ополчения. В каждом квартале действовали шестнадцать «десятников» и четыре «пятидесятника» из числа торговцев и ремесленников. Они командовали соответственно десятком или полусотней горожан-ополченцев, а сами, в свою очередь, подчинялись «квартальному». В XVIII в. парижских буржуа под ружье уже никто не ставил, однако прежние правила отменены не были. Правда, желающих занять пост «десятника» или «пятидесятника» становилось все меньше и меньше: несмотря на низкую стоимость их патентов — от 450 до 600 ливров, — в 1762 г. из 64 вакансий «пятидесятников» заполненными оказались только 18, и на весь Париж имелось только 72 «десятника» вместо прежних 256. Зато должность «квартального», который избирался на ассамблее «десятников», «пятидесятников» и влиятельных горожан, открывавшая перед ее обладателем заманчивые перспективы, по-прежнему была востребованной, хотя стоила гораздо дороже: 16–20 тыс. ливров. Дело в том, что к концу Старого порядка «квартальные» уже освободились от забот о городском ополчении. В их функции теперь входило участие в работе Городского корпуса (Городского совета) и составление списка нотаблей, которые тайным голосованием выбирали в каждом квартале четырех выборщиков. Двое из этих выборщиков, отобранные в самый последний момент на основании жеребьевки, включались в состав Городского корпуса и принимали участие в голосовании по кандидатурам эшевенов и прево торговцев. Таком образом, роль «квартальных» на первом этапе выборов была очень велика. Но преимущества их постов этим не ограничивались — сами «квартальные» располагали реальными возможностями пройти в эшевены.
Здесь опять-таки требуются дополнительные разъяснения. Помимо 16 квартальных и 32 выборщиков в состав Городского корпуса входили 26 советников. Из них 10 человек были «привилегированными членами» — магистратами королевских судебных палат, докладчиками по кассационным прошениям, государственными секретарями. На остальные 16 вакансий могли претендовать представители городской буржуазной элиты: адвокаты, нотариусы, крупные предприниматели из «шести корпораций», богатые рантье, в общем, все, кто мог осилить планку в 20 тыс. ливров — именно столько стоил этот пост. Ежегодно 16 августа, в день Св. Роха, члены Городского корпуса — выборщики, советники и «квартальные» — собирались в Ратуше на ассамблею и обновляли состав Бюро, выбирая двух новых эшевенов. Одна из этих двух вакансий была закреплена за городским чиновником, которого выбирали по очереди то из числа «квартальных», то из числа советников. Именно данное обстоятельство и объясняет высокий спрос на эти должности. Голосование было тайным и за соблюдением процедуры следила специальная комиссия. Однако кандидатуры прево и эшевенов подбирались королем, и не было случая, чтобы выборщики нарушили его волю. Выборные члены Бюро не платили за свои посты и наделялись двухлетними мандатами, но король поддерживал непрерывность исполнения функций главы муниципалитета. Поэтому Понкарре де Виарм занимал пост прево торговцев шесть лет, Биньон — восемь, а Бернаж — пятнадцать, с 1743 до 1758 г. Помимо пяти выборных членов, в состав Бюро входили еще несколько должностных лиц: прокурор, старший грефье (секретарь), сборщик налогов городского домена и главный распорядитель строительных работ. Их должности покупались.
Забот у членов Бюро хватало, и они любили посетовать на свою непростую жизнь. Порой их беспокоили мелкие, но от этого еще более обидные нарушения традиционных привилегий: то король из соображений экономии запрещал какой-нибудь банкет, то отменял запланированный фейерверк… Куда большую тревогу вызывали многочисленные посягательства монарха на столичную казну. Прево торговцев Бернаж в 1751 г. жаловался, что Людовик XV без конца навязывает Парижу сомнительные или разорительные проекты. В 1749 г. король взвалил на город расходы по содержанию Оперы, с которыми муниципалитет систематически не справлялся. В 1770-х годах городским властям пришлось по требованию короля выкупать особняк Конти, оторвав от бюджета 180 тысяч ливров. Вообще корона часто пыталась переложить на плечи города те расходы, которые становились для нее обременительными. Так, прево торговцев трижды вступали в спор с представителями государственной власти по вопросу о квартировании солдат французской гвардии. Поначалу, в 1764 г., Понкарре де Виарм категорически отказался финансировать строительство новых казарм. В 1770 г. новый глава муниципалитета Биньон отказался заниматься сбором с горожан налога за квартирование военных. И все же в 1777 г. его преемнику Ла Мишодьеру пришлось уступить в этом вопросе. Так что муниципальная служба была делом хлопотным и чреватым конфликтами с представителями королевской власти. Впрочем, необходимость выслуживаться и лавировать компенсировалась и некоторыми выгодами.
Во-первых, эдикт 16 июня 1716 г. закрепил за выборными членами городского Бюро право на аноблирование. Эшевены автоматически становились дворянами первого ранга, то есть наследственными дворянами, как только произносили слова присяги. При этом они сохраняли возможность заниматься своим основным делом, что для успешных торговцев было немаловажно. Лица, побывавшие в кресле эшевена, не теряли дворянского звания даже в случае банкротства. Для прево торговцев эта привилегия была малосущественной, ведь этот пост занимали лишь представители дворянского сословия. Для остальных членов муниципалитета действовали некоторые ограничения: хотя прокурор, грефье и сборщик налогов с городского домена также аноблировались, заступая на эти должности, право передавать дворянское звание детям они получали лишь в том случае, если исполняли свои обязанности более 20 лет или умирали непосредственно на посту.
Во-вторых, высшие муниципальные должности сулили высокие заработки. В конце столетия прево торговцев получал около 50 тыс. ливров в год, а эшевены — по 25 тыс. Но эти цифры отражали только «чистый» доход. В дополнение к нему городская казна постоянно и скрытно «подпитывала» тех, кто ею управлял. Когда пост генерального контролера финансов занял знаменитый реформатор Анн Робер Тюрго, он с возмущением обнаружил, что 10 % оборота от сделок с городским имуществом, движимым и недвижимым, систематически перетекали в карманы членов муниципалитета, принося каждому дополнительно по 12 тыс. ливров в год. А первый эшевен, прокурор, грефье и распорядитель строительных работ получали, кроме всего прочего, вознаграждение за каждый подписанный ими акт о приемке работ или о поставке материалов. В 1775 г. Тюрго решительно перекрыл эти каналы, но, чтобы компенсировать членам городского Бюро «ущерб», выделил на их содержание ежегодную государственную дотацию в 180 тыс. ливров и начал выплачивать каждому премию в 24 тыс. ливров. Однако и это возмещение они сочли недостаточным — их прежние доходы были куда выше.
Реформа 1775 г. не только урезала реальное денежное содержание городских магистратов, но и ограничивала их в расходах на проведение городских праздников. Эта составляющая издавна играла большую роль в жизни Парижа, и городские власти считали организацию торжеств и народных гуляний своей особой миссией. Пышные праздники поддерживали высокий статус столицы, позволяли отчасти сглаживать социальное напряжение и удовлетворяли потребность парижской бедноты в зрелищах. Наконец, что немаловажно, они всегда несли в себе элемент благотворительности, ведь почти во всех случаях бедному люду предлагалось бесплатное угощение. Так, 9 февраля 1747 г., в день бракосочетания дофина, старшего сына Людовика XV, по парижским улицам разъезжали пять нарядно убранных повозок: на двух из них разместились музыканты, а три остальные были нагружены снедью и напитками, которыми возницы угощали народ на площадях. Публику развлекали актеры, наряженные греческими богами и богинями. Тем не менее парижане сочли это гулянье слишком скромным и осудили скаредность прево Бернажа в едких сатирических куплетах. Свой скепсис по поводу таких празднеств высказывал и Мерсье:
Все эти угощения хороши только в описаниях. Вблизи они просто жалки. Вообразите себе подмостки, с которых бросают неочищенные языки, сосиски и маленькие хлебцы. Даже лакей сторонится летящей в него колбасы, которую ради забавы с силой швыряют чьи-то руки в гущу толпы. В руках этих наглых благотворителей хлебцы превращаются в булыжники. Вообразите затем две узких трубки, из которых льется довольно скверное вино. Носильщики Крытого рынка и извозчики соединенными усилиями привязывают жбан к длинному шесту и поднимают его вверх. Вся трудность заключается в том, чтобы пристроить жбан к трубке… Удары кулаков сыплются градом, на мостовой вина оказывается больше, чем в самом жбане.
Но благотворительность могла принимать и иные формы: в 1751 г., в дни «всеобщего ликования» по поводу рождения внука короля — герцога Бургундского, парижский муниципалитет во главе с тем же Бернажем организовал бракосочетание 600 малоимущих пар, взяв на себя все свадебные расходы, включая скромное приданое невест.
Особенно пышно обставлялись так называемые «королевские въезды» — официальные посещения столицы королем или дофином. Обычно королевский кортеж въезжал в Париж с севера, через ворота Сен-Дени. Далее он двигался к центру, достигал острова Сите и делал обязательную остановку перед собором Парижской Богоматери. На пути следования монарха муниципалитет сооружал арки и колонны, украшал улицы цветами, нанимал актеров, которые развлекали толпу, ожидавшую прибытия кортежа только для того, чтобы на мгновение увидеть, как мелькнет за стеклом кареты надменный профиль суверена. Городские фонтаны Сен-Дени и Понсо били в такие дни вином и молоком вместо воды. Но XVIII столетие уже не знало той помпы, с которой Париж приветствовал Людовика XI в 1461 г. или Людовика XIV в 1660 г. «Королевские въезды» оформлялись скромнее, а ведь обитатели столицы были чувствительны к эстетической стороне празднеств. Чтобы доставить им удовольствие, одних только фейерверков и фонтанов с вином было недостаточно, требовалась изобретательность. Церемонии, которые становились все более «буржуазными» и использовали устарелые приемы и декорации, роняли престиж городских властей в глазах парижан. Но празднества ставили перед муниципалитетом еще одну важную проблему — проблему безопасности, ведь народные гуляния нередко заканчивались трагедиями, не говоря уже о том, что беспечные горожане в праздничной толпе легко становились жертвами карманников. В 1739, 1747, 1749, 1770 и 1778 г. фейерверки приводили к гибели людей.
Фейерверки украшали городские празднества Парижа с конца XVI в. Они устраивались по пять — семь раз в году по поводу бракосочетания или рождения детей в королевской семье, «королевских въездов», подписания мирных договоров. Расцвет «огненных искусств» начался в XVIII веке с приездом в Париж из Болоньи братьев Руджиери. Получив статус городских, а в 1753 г. — королевских фейерверкеров, они обустроили свою мастерскую в пригороде Поршерон, ведь заниматься этим ремеслом в городе было запрещено: фейерверки были опасным зрелищем. В мае 1770 г. на празднествах по случаю бракосочетания дофина Людовика и Марии Антуанетты Австрийской одна из «машин» опрокинулась и загорелась. Возникла паника, и в ужасной ночной давке на Королевской улице погибли 132 человека.
Ворота Сен-Дени. Эстамп Г. Перелля. XVIII в.
Разделение функций между муниципальными и иными структурами в XVIII в. было нечетким и давало немало поводов для конфликтов. Так, городскому Бюро приходилось постоянно доказывать, что территория парижских бульваров и набережных относится к его юрисдикции — представители государственной власти оспаривали этот, казалось бы, очевидный факт. На протяжении всего столетия сокращались полномочия Бюро в сфере организации общественных работ, снабжения продовольствием, охраны порядка. У Ратуши просто не хватало персонала, чтобы удовлетворить все потребности города, поэтому всякий раз, когда возникала необходимость срочно решить какую-то проблему, полномочия прево и эшевенов урезались. Достаточно сказать, что полиция Парижа, занимавшаяся не только охраной порядка, но и множеством других проблем повседневной жизни столицы — от освещения и уборки улиц до слежки за иностранцами, — подчинялась не городским властям, а государственному секретарю (министру) Королевского дома.
Триумфальная арка, возведенная по случаю бракосочетания дофина Франции (будущего Людовика XVI) и Марии Антуанетты. 1770 г.
Наиболее важные проблемы относились к компетенции Городского корпуса, но в 1767 г. Людовик XV учредил внутри этой структуры более узкий Специальный совет. В его состав вошли прево, эшевены и шесть советников, назначаемых королем. Реформа имела целью ускорить прохождение дел через Ратушу, но в немалой степени она отражала также желание монарха усилить контроль над столичными органами власти и еще больше подчинить городской бюджет интересам королевской казны. Вообще корона нередко брала у Парижа внушительные займы, и это заставляло муниципалитет постоянно искать дополнительные источники доходов: выпускать собственные займы, продавать объекты городской собственности и усиливать налоговое бремя.
Юрисдикция парижского Бюро не ограничивалась чертой города. Под его контролем находилась вся коммерческая навигация по Сене вплоть до Манта, а также по рекам Йонне, Марне и по нижнему течению Уазы, поскольку этот регион поставлял Парижу по воде основные продукты питания, строительные материалы и топливо (сухопутные поставки хлеба и зерна находились в ведении генерального лейтенанта полиции; муниципалитет позволял себе вмешиваться в них лишь когда над столицей нависала угроза голодного бунта). Ратуша следила за состоянием водных артерий: в холодные зимы ей приходилось посылать отряды городской стражи на дальние подступы к городу, чтобы разбивать лед, сковавший реки. Бюро выплачивало премии за спасение утопающих, регулировало условия труда лодочников и сплавщиков, решало конфликты красильщиков, банщиков, прачек — всех, кто работал на реке или на берегу. Оно же осуществляло надзор за всеми товарными поставками по воде (кроме поставок сена), взимая пошлины через портовых чиновников. На плечах Бюро лежала также организация охраны речных складов, в частности — дровяных. В холодные зимы, когда навигация по Сене прерывалась, а набеги воров на штабели дров, громоздившиеся вдоль набережных, учащались, муниципалитет призывал на помощь армейские подразделения. Однако в критических ситуациях эшевены предпочитали сами организовывать бесплатную раздачу дров бедноте.
«Потребление дров приняло в Париже ужасающие размеры и угрожает, как говорят, в недалеком будущем дровяным голодом, — писал Мерсье. — Сколько же дров требуют и потребляют эти бесчисленные печки. В Париже дрова жгут так, как прожигают жизнь, не обращая на это особого внимания. В одном и том же доме поленья пожирают кухня, прихожая, гостиная и двадцать отдельных спален. Никто не думает о том, сколько стоит их доставка».
Дровяные склады на острове Лувье. Эстамп. 1736 г.
Поскольку ближайшие леса — Булонский, Венсеннский, Бонди и Сенар — давали лишь хворост, топливо и строительный лес в Париж приходилось доставлять издалека: из Шампани, Валуа, Нормандии. Главный источник — Морван, лесной массив в Бургундии, — находился почти в 200 км от столицы. Транспортировка по суше на такие расстояния была затруднительной, поэтому лес сплавляли по Сене и ее притокам. В Париже бревна складировали на левом берегу (порты Сен-Бернар, Турнель и Гренуйер), на правом берегу (порты Раппе, Грев и Сен-Поль) и на двух ныне не существующих островах: острове Лувье (он находился там, где сегодня проходит набережная Генриха IV) и Лебедином острове (в районе нынешней набережной Бранли). Кроме того, более полусотни дровяных складов работали в глубине городских кварталов.
Обеспечение столицы топливом было одной из постоянных забот Бюро: хлеба без дров не испечешь, «дровяной голод» еще страшнее хлебного. Чтобы поддерживать регулярное снабжение, муниципалитет нанимал людей для расчистки лесных ручьев в Морване и платил жалование чиновникам в Оксере или Кламси, следившим за бесперебойной отгрузкой дров для столицы. Если поставки все же прерывались, члены Бюро отправлялись в инспекционные поездки по лесам Орлеана, Амбуаза, Шинона или Морвана, выискивая новые участки и новых поставщиков. Лес сплавлялся по воде (считается, что этот способ транспортировки был впервые применен в 1549 г. неким Жаном Рувером) большими плотами длиной до 250 пье (около 80 м). Каждым плотом управляли четверо сплавщиков. В Париже поденщики и разнорабочие выволакивали бревна на берег и складывали их в штабели высотой в несколько этажей. После просушки бревна распиливались и поступали в продажу. Дровяные кризисы в столице случались регулярно. Один из наиболее острых пришелся на март 1783 г., когда склады внезапно опустели, а цена на воз дров взлетела до шести ливров вместо обычных 20 су. Муниципалитету пришлось обратиться за помощью к полиции и направить на дровяные склады полицейского комиссара, чтобы умерить аппетиты торговцев.
Городские власти занимались также инспекцией городских фонтанов и сбором налогов с тех домовладельцев, которые имели собственное водоснабжение, хотя таких было немного. Один из них, лионский магистрат Лоран Планелли де Ла Валетт, купив в 1770 г. роскошный особняк Альмера в квартале Маре (дом 30 по улице Фран-Буржуа), уплатил муниципалитету 300 ливров за «подтверждение права пользования шестнадцатью линиями воды из Сены». Мы не знаем, сколько именно Валетт платил за саму воду, однако известно, что в 1707 г. годовая стоимость одной «линии воды» (примерно 140 л в день) могла составлять 222 ливра, а в 1810 г. — 200 франков.
Городская стена в прежние времена находилась в собственности города. После ее сноса на попечении Ратуши оказались старые рвы и возникшие вдоль них бульвары, поэтому Бюро регулярно посылало туда инспекции, которые рубили сухие деревья, сносили «самострой» и закрывали незаконные площадки для игры в шары (петанк) и в бильярд, хотя через некоторое время они вновь возвращались на свои места. Работы по мощению улиц также относились к компетенции муниципалитета и оплачивались из городского бюджета. Каждые девять лет городские власти заключали с мостильщиками очередной долговременный контракт. Однако состояние улиц столицы интересовало не только Ратушу, но и короля, поэтому кандидатуры подрядчиков непременно согласовывались с одним из казначеев королевского Бюро финансов — на него возлагались функции «комиссара парижских мостовых». Помощниками комиссара выступали десять специалистов из королевской Корпорации мостов и дорог, которые инспектировали ход дорожных работ от имени короля. На протяжении долгих лет Ратуша отдавала подряды одной и той же семье: в 1720-е годы выполнением основных заказов города занимался мостовщик Пьер Ривуа; в 1731 г. он передал дело своему племяннику Пьеру Утрекену; тот в 1762 г. «уступил дорогу» своему сыну; а в 1767 г. дело наследовал его первый помощник, работавший по контрактам муниципалитета до 1785 г. Такая преемственность обеспечивала стабильность применяемых технологий и облегчала властям контроль за подрядчиками. Площадь мощения постоянно увеличивалась, росли и расходы города: в 1730 г. Ратуша выделила на это 210 тыс. ливров, в 1767 г. — 410 тыс., а в 1776 — 510 тыс.
Мощение улиц в Париже началось при короле Филиппе Августе, в конце XII в. Огромные плоские квадратные камни толщиной 30–40 см и с полутораметровой стороной квадрата покрыли основные оси города: дорогу с востока на запад, от ворот Бодуайе до ворот Сент-Оноре, и дорогу с севера на юг, от ворот Сен-Дени до ворот Сен-Жак. В XIII в. использовались плитки поменьше — толщиной 15–20 см и со стороной квадрата 50–60 см. В начале XV столетия их сменили булыжники — небольшие каменные кубы, длина ребра которых колебалась в разное время от 15 до 23 см. В XVIII в. булыжник поступал в Париж из карьеров Палезо, Со-ле-Шартре, Орсе и Лозер, причем торговцы этим товаром всегда продавали его «с припуском»: покупатель получал 1122 булыжника по цене тысячи. В XVIII в. в столице действовали около шести десятков мастеров — мостильщиков.
Городские власти занимались благоустройством берегов Сены и расчисткой некоторых кварталов, например, вокруг церкви Сент-Эсташ и Гревской площади, однако больших градостроительных инициатив Ратуша почти не выдвигала и редко поддерживала. Когда в 1745 г. Буржуа де Шатоблан представил в Бюро свой проект освещения улиц масляными фонарями-реверберами, прокурор Ратуши Антуан Морио его одобрил, но лишь через 20 лет муниципалитет взялся за его реализацию. Когда речь шла о прокладке новых улиц или разбивке площадей, городские власти обычно выступали в роли посредников между государством и частными лицами. И хотя строительные контракты обязательно проходили через Бюро, застройщиков отбирали не эшевены, а королевские архитекторы. Зато эшевены принимали на себя заботы о защите интересов тех горожан, чьи дома попадали под снос при спрямлении улиц и прокладке бульваров. Так, в 1786–1788 гг. они настояли на компенсациях для красильщиков, вынужденных покинуть обжитой ими квартал на улице Пеллетри. Тем не менее современники часто обвиняли Бюро в слабости и неспособности противостоять амбициям застройщиков, которые «руководствуются в своих действиях одними только корыстными интересами». Причину этой слабости многие видели в том, что Бюро давно уже утратило свой представительный характер и его члены являлись назначенцами королевской власти.
Впрочем, дело было не только в этом, но и в недостатке компетентности. Эшевены и члены Городского корпуса в целом были достаточно сведущи в делах управления, однако квалифицированная оценка инженерных и строительных инициатив, технических проектов, сложность которых постоянно возрастала, требовала особых знаний, которыми они явно не располагали. Поэтому наиболее масштабные и важные проекты все чаще передавались на экспертизу в иные инстанции, например в Академию наук. В частности, именно она с 1742 г. занималась рассмотрением всех предложений, касавшихся развития городского водоснабжения.
Королевское правосудие на территории Парижа было представлено двумя судебными учреждениями — Парижским парламентом и Шатле.
В современной политической терминологии слово «парламент» обозначает выборный орган в системе представительного правления. Но в дореволюционной Франции так назывались верховные судебные палаты, обладавшие рядом политических и административных функций. В XVIII столетии в королевстве действовали двенадцать таких парламентов: в Париже, Тулузе, Гренобле, Дижоне, Ренне, Руане, Бордо, Эксе, По, Дуэ, Меце и Безансоне. Самым древним и влиятельным среди них был, разумеется, Парижский парламент: он возник в середине XIII в., и его полномочия выходили далеко за пределы французской столицы.
Как судебное учреждение Парижский парламент разбирал в первой инстанции «королевские» и «привилегированные» процессы (затрагивавшие интересы монарха или лиц, обладавших особым статусом), преступления, связанные с «оскорблением величества» (случаи измены, чеканки фальшивой монеты и др.), дела коронных чинов, принцев, герцогов и пэров, а также судил по апелляциям на вердикты других парламентов и низших трибуналов. Как административное учреждение он распространял свою власть на все королевство, повсеместно контролируя бальяжную (окружную) администрацию, университеты, полицию, систему дорог и водных путей, здравоохранение и гигиену, полицию ремесел, благотворительные учреждения. Парижский парламент обладал широкими полномочиями в отношении церкви: он наблюдал за монастырскими реформами, боролся с ересью и со злоупотреблениями церковной юстиции, имел право регистрировать папские буллы, которые без этого считались во Франции недействительными. Наконец, огромную роль Парижский парламент играл в сфере законодательства: он издавал собственные указы, давал имевшие силу закона комментарии по спорным вопросам королевского законодательства и обычного права. Особенно важным было его право регистрировать королевские эдикты: он рассматривал королевские указы и в случае их несоответствия законам отказывался их утверждать, представляя королю свои письменные протесты на этот счет — так называемые ремонстрации.
Не останавливаясь подробно на довольно сложной структуре этого учреждения, скажем только, что в 1768 г. Парижский парламент имел в своем штате около 400 магистратов, архивистов, судебных приставов, секретарей, сборщиков, казначеев, контролеров, к которым следует прибавить более 500 адвокатов и свыше 400 прокуроров. Таким образом, общая численность его служащих достигала примерно 1300 человек, не считая прокурорских клерков и секретарей адвокатов. Большинство магистратов относились к родовитому «дворянству мантии». Все они были собственниками своих должностей и вместе с магистратами других парламентов образовывали замкнутую касту, которая, с одной стороны, четко осознавала и защищала от притязаний короны собственные корпоративные интересы, а с другой — считала себя защитницей чаяний всей нации в целом. XVIII столетие (и особенно вторая его половина) прошло под знаком напряженного противоборства между парламентами и королевской администрацией.
В 1770–1774 гг. канцлер Рене Никола Мопу предпринял реформу французских парламентов, направленную на подавление парламентской оппозиции. Была отменена система продажи парламентских должностей, парламенты лишились права регистрировать королевские эдикты и подавать ремонстрации, судопроизводство было объявлено бесплатным, а новые судьи, отныне назначавшиеся правительством, должны были получать от государства фиксированное жалованье. Эти меры вызвали яростное сопротивление парламентской магистратуры, которое закончилось ее победой: после смерти Людовика XV молодой Людовик XVI отстранил Мопу и ликвидировал его преобразования.
Однако история Парижского парламента — насыщенная событиями история его столкновений с государственной машиной Старого порядка, неотъемлемой частью которой он сам являлся, — выходит за рамки нашей темы. Гораздо важнее подчеркнуть, что этот судебно-законодательный орган играл особую роль в жизни Парижа. Здесь сказывалось не только его положение во властной системе монархии, но и непосредственная укорененность в столичной почве. Парламент занимал часть Дворца правосудия — бывшей королевской резиденции на острове Сите, так что магистраты в прямом смысле слова находились в центре всего, что происходило в Париже. Большинство из них являлись парижанами в нескольких поколениях, поэтому они не были безразличны к уровню комфортности и безопасности столичной жизни. Наконец, именно в столице была сосредоточена большая часть их имущества: здесь они владели особняками, вкладывали деньги в иную недвижимость, получали доходы от государственных и городских рент. Поэтому магистраты были крайне заинтересованы в экономической стабильности Парижа.
«Королевское заседание» Парижского парламента 12 сентября 1715 г., утвердившее регентство Филиппа Орлеанского. Художник Л. М. Дюмениль.
В верхнем углу справа в кресле на возвышении сидит юный Людовик XV. Чуть ниже, в первом ряду справа — президенты Большой палаты Парижского парламента (présidents à mortier), опознаваемые по красным мантиям с белым оплечьем и лежащим у них на коленях черным бархатным головным уборам с золотым шитьем.
Как судебная инстанция парламент проводил расследования чрезвычайных ситуаций, возникавших в Париже, например волнений, связанных с «похищением детей» в мае 1750 г. или трагического инцидента во время народных гуляний по случаю свадьбы дофина в мае 1770 г. Однако в поле его зрения попадали и проблемы повседневной жизни: благоустройство и управление имуществом столицы, выплата муниципальных рент, борьба с нищенством, продовольственное снабжение и проч. Так, Парижский парламент сыграл центральную роль в решении судьбы городских кладбищ. С конца 1730-х годов он вел расследование дела о кладбище Невинных, которое представляло угрозу здоровью парижан. В 1765 г., преодолев отчаянное сопротивление парижского духовенства и городских властей, магистраты запретили дальнейшие захоронения на внутригородских кладбищах и добились выделения под эти нужды участков за городской чертой. Случалось, Парламент возвышал свой голос в защиту общественной «нравственности». Еще в 1724 г. генеральный прокурор Парижского парламента, шокированный видом голых людей, без стеснения моющихся на глазах у прохожих, потребовал оградить взоры жителей от столь тяжкого оскорбления. Несколько десятилетий магистраты боролись за запрет публичных купаний в Сене, но только в 1783 г. полицейский ордонанс регламентировал условия дневных купаний, введя их «в рамки приличий».
Разумеется, вмешательство парламента в прерогативы Городского корпуса часто приводило к трениям. Но порой городские власти и парламент выступали общим фронтом, особенно если речь шла об инициативах или попытках реформ, исходивших от королевской власти. В 1776 г. Парижский парламент принял активное участие в обсуждении судьбы столичных гильдий, когда генеральный контролер финансов Тюрго попытался избавиться от этих «осколков» феодализма. У прево торговцев и его эшевенов просто не достало политического веса, чтобы противостоять всесильному министру. Зато голос генерального адвоката парламента Сегье и его коллег был услышан. И хотя в марте 1776 г. Тюрго сумел «продавить» закон о ликвидации корпоративной системы, отставка министра вернула гильдии к жизни уже в августе, причем новое их устройство отражало требования, сформулированные не в решениях Городского корпуса, а в ремонстрациях Парижского парламента.
Но для многих парижан, как и для множества французов, парламент был не только оппонентом абсолютистской власти, но и гонителем новых идей, и даже палачом. Именно он приговорил к страшным мукам и Дамьена, дерзнувшего поднять руку на короля, и юного шевалье Ла Барра, посмевшего всего-навсего читать «философские» книги. «Общий крик негодования, встретивший этот безумный приговор, <…> вызвал к судьям больше ненависти, чем к трибуналу инквизиции», — писал Мерсье.
«Когда какую-нибудь книгу одобряет вся Европа, когда все читают ее и восхищаются изложенными в ней новыми, яркими, справедливыми идеями, выступает прокурор, составляет обвинительный акт, полный нелепостей, уснащенный высокопарными выражениями, и, выхватив из книги, подобно журналистам, несколько фраз, подчеркивает их. Книгу приговаривают к сожжению у главной лестницы или у лестницы Сен-Бартелеми как еретическую, схизматическую, лживую, резкую, богохульную, нечестивую, посягающую на власть, возмущающую спокойствие государств и пр. и пр. Не пропускается ни одного эпитета. Зажигают вязанку хвороста в присутствие нескольких уличных бездельников, которые случайно находятся здесь; секретарь заменяет книгу, приговоренную к сожжению, старой, источенной червями Библией. Палач сжигает этот священный том, а подвергнутое проклятию и всеми разыскиваемое произведение секретарь прячет в свою библиотеку».
Именно Парижский парламент приговаривал к сожжению «Английские письма» и «Естественную религию» Вольтера, «Философские мысли» Дидро, трактат «Об уме» Гельвеция, «Систему природы» Гольбаха — самые смелые книги просвещенного века.
Площадь перед Большим Шатле. Художник Т. Ш. Ноде. XVIII в.
Малый Шатле. Художник Ж.-Б. Ф. Женийон
Еще в XII в. была учреждена должность Парижского прево, со временем выросшая в разветвленную организацию из нескольких палат — Шатле, призванную обеспечивать королевское правосудие и порядок в столице, улаживать гражданские споры, пресекать махинации в сфере торговли. Названа она была так по месту своего расположения — Большому Шатле, каменной крепости, построенной в 1130 г. вместо деревянной башни на правом берегу Сены для защиты Парижа от нашествий норманнов. В дальнейшем неоднократно перестраивавшийся Шатле служил одновременно управлением городской юстиции и тюрьмой для уголовных преступников. Он также выполнял функцию суда первой инстанции, решения которой могли быть пересмотрены Парижским парламентом. Главой Шатле был Парижский прево, представлявший особу короля в королевском домене, причем с конца XV в. на эту должность мог назначаться только образованный юрист, имеющий диплом доктора гражданского и канонического права. Его резиденцией с конца XIV в. служил Малый Шатле — небольшое предмостное укрепление на левом берегу Сены, сооруженное для защиты Малого моста. Там также имелись не только жилые помещения, но и камеры для заключенных. С течением времени многие функции Парижского прево перешли к так называемому лейтенанту (от франц. lieutenant — наместник, в данном случае — «заместитель» прево) по гражданским делам, отвечавшему за регламентацию различных видов профессиональной деятельности, обеспечение Парижа продовольствием, состояние дорожной сети, предотвращение эпидемий и бунтов. В юрисдикцию Шатле входили также уголовные преступления, совершавшиеся в Париже и пригородах, их расследованием занимался лейтенант по уголовным делам. Деятельность Шатле обеспечивал целый штат чиновников — королевских прокуроров, адвокатов, советников, комиссаров, следователей, ревизоров, судебных приставов, грефье, нотариусов… Между тем уровень преступности в столице не снижался, причем дело дошло до того, что в 1665 г. лейтенант по гражданским делам Тардьё был убит, а в 1667 г. лейтенант по уголовным делам Дрё д’Обрэ — отравлен. Эти события послужили последней каплей, переполнившей чашу терпения короля, распорядившегося реорганизовать городские службы общественной безопасности.