Античность возвела изобретателей ремесел в ранг богов; последующие века втоптали тех, кто их совершенствовал, в грязь. Пусть люди, наделенные хоть малейшим принципом справедливости, сами рассудят, что именно — разум или предрассудок — заставляет нас высокомерно относиться к столь полезным труженикам. Поэт, философ, оратор, министр, воин, герой — все они ходили бы голыми и голодными, не будь на свете ремесленника, которого они так жестоко презирают.
В эпоху Старого порядка большинство форм экономической деятельности и вся сфера услуг в Париже, как и в других французских городах, регламентировались королевскими эдиктами, полицейскими ордонансами и уставами гильдий. Наиболее полным отражением этой регламентации был многотомный «Всеобщий словарь коммерции» Жака Савари де Брюлона, позволяющий разобраться в непростой картине ремесел и торговли к середине XVIII столетия. Он был выпущен в 1723–1730 гг., а затем переиздавался с дополнениями.
Регламентация деятельности профессиональных корпораций — традиция очень давняя и не ограниченная пространством Европы. Во все времена и в разных уголках мира людям было свойственно объединяться по профессиональному признаку, чтобы защищать общие интересы, хранить и передавать от поколения к поколению секреты мастерства, контролировать качество товаров. По идее, регламентация изначально была призвана способствовать «совершенствованию ремесел и развитию торговли». Во всяком случае, именно на это обращал внимание своих читателей Савари де Брюлон. Но на практике она не только гарантировала соблюдение технологических норм и качество конечного продукта, но также ограничивала конкуренцию, распространяясь на такие ремесла, в которых подготовка мастеровых не отличалась повышенной сложностью, например, на производство стекла: так, до 1753 г. жителям французской столицы запрещалось покупать оконное стекло в обход парижской корпорации стекольщиков. Словарь Экспийи в статье «Париж» перечислял 124 торговых и ремесленных корпорации, древнейшая из которых — гильдия мясников — появилась еще в XII столетии, а самые молодые — гильдии гравёров по металлу, потрошильщиков и селитроваров — оформились в XVII в. Последнее изменение произошло в 1777 г., когда постоянно конфликтовавшие в рамках одной корпорации бакалейщики и аптекари были разделены на две обособленные гильдии.
Каждая гильдия управлялась коллегией представителей — синдиков, которые избирались ежегодно из числа наиболее опытных и уважаемых мастеров и приносили клятву верности интересам своей корпорации и ее профессиональным нормам. Эти люди именовались jurés (от франц. jurer — клясться, присягать), а сами коллегии — жюрандами. Каждая жюранда имела в столице постоянный адрес: так, коллегия печатников располагалась на улице Матюринцев (ныне улица Соммерара), жюранда галантерейщиков — на улице Кенкампуа, жюранда ювелиров — близ часовни Сент-Элуа в квартале Сент-Оппортюн.
Жюранда распоряжалась бюджетом корпорации, защищала ее интересы перед городскими властями, инспектировала мастерские, визировала контракты мастеров с учениками и подмастерьями. Жюранды наиболее влиятельных корпораций формировали особую судебную палату — консульский суд, состоявший из судьи и четырех консулов. Три места в нем были постоянно закреплены за гильдиями суконщиков, бакалейщиков-аптекарей и галантерейщиков; два оставшихся места поочередно занимали представители скорняков, ювелиров, трикотажников, книготорговцев-книгопечатников и виноторговцев. Прочие гильдии своих представителей в консульском суде не имели.
Гильдия парижских суконщиков оформилась 1183 г. В Средние века производители сукна и торговцы тканями принадлежали к числу богатейших горожан, но со временем сукноделие в столице захирело, а с XVI в. и торговля сукном стала испытывать давление иностранных конкурентов. Тем не менее суконщики до конца сохраняли свое главенство в системе «шести корпораций». В XVIII в. гильдия состояла примерно из 190 мастеров.
Гильдия бакалейщиков и аптекарей с 1293 г. объединяла тех, кто «занимался продажей лекарств и иных товаров, называемых пряностями», хотя внутри нее существовало разделение на «собственно аптекарей» и «собственно бакалейщиков». Последние к тому же делились на москательщиков, конфитюрщиков и торговцев свечным товаром. Процветание гильдии во многом объяснялось тем, что она торговала редким и экзотическим, а потому заведомо дорогим товаром.
Гильдия галантерейщиков существовала с 1268 г. Она занималась только торговлей. Галантерейщики (в XVIII столетии их насчитывалось почти две тысячи) торговали товарами, произведенными как в Париже, так и за его пределами: шелковыми тканями, саржей, коврами, позументом, украшениями, скобяным товаром и т. д. Гильдия принимала в свои ряды как мужчин, так и женщин, более того, даже иностранцев.
Среди парижских ремесел существовала строгая иерархия, на вершине которой находились «шесть корпораций» — так назывались наиболее влиятельные гильдии, имевшие право представлять все сообщество ремесленников и торговцев на официальных городских церемониях. Система «шести корпораций» сложилась в Париже еще в XIV в., причем поначалу их было только четыре — суконщики, бакалейщики, скорняки и галантерейщики, — и лишь позже к ним присоединились менялы и ювелиры. Когда же корпорация менял пришла в упадок, ее сменили трикотажники. Время от времени на место седьмого члена претендовали то мясники, то красильщики, то виноделы, а внутри «шести корпораций» шла постоянная борьба за первенство, хотя предмет спора состоял лишь в том, в какой последовательности представители этих гильдий выходят на городские шествия. В середине XVIII столетия порядок процессий был таким: первыми шли суконщики, затем бакалейщики, галантерейщики, скорняки, трикотажники и, наконец, ювелиры. После 1776 г. первое место в этой иерархии суконщикам пришлось разделить с галантерейщиками, второе осталось за бакалейщиками, на третьем оказались объединенные в одну гильдию трикотажники, скорняки и шляпники, на четвертом — ювелиры и золотобои, на пятом — производители газовых тканей и ленточники, на шестом — виноторговцы. Окончательно ремесленно-торговые корпорации были упразднены в 1791 г. в ходе Французской революции.
Мясник. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1763 г.
Мастерская сапожника. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1763 г.
Консульский суд заседал в здании близ церкви Сен-Мерри, причем решения в нем принимались без всякой волокиты, намного быстрее, чем, например, в городской судебной палате Шатле. На протяжении XVIII в. компетенция консульского суда постепенно расширялась. В 1719 г. консулам были поручены дела о банкротствах, прежде находившиеся в исключительном ведении Шатле, а с 1740 г. они начали разбирать процессы, связанные с учреждением или упразднением тех или иных торговых объединений. Анализ этих судебных дел позволяет проследить динамику коммерческой активности в Париже и сделать вывод о том, что за экономическим подъемом 1740–1755 гг. последовал спад, который длился 15 лет. Затем в 1775–1779 гг. наступило заметное улучшение, а за ним — очередной упадок.
Подготовка профессионалов и доступ к званию мастера — мастерскому патенту — строго регламентировались корпорациями, а условия обучения тому или иному ремеслу очень разнились. Поэтому у семнадцатилетнего сына книготорговца, отданного матерью в обучение к собрату по ремеслу его покойного отца, судьба складывалась иначе, чем, к примеру, у десятилетней девочки, попавшей в помощницы к продавщице искусственных цветов. Оба они во время ученичества жили в собственных семьях, оба приобщались к ремеслу бесплатно. Однако ученик книготорговца, согласно уставу своей корпорации, по окончании обучения должен был пройти испытания, доказать, что «овладел в надлежащем объеме латынью и умеет читать по-гречески», и только после этого мог претендовать на звание мастера. А маленькой продавщице цветов на это рассчитывать не приходилось, поскольку никакие регламенты не обязывали хозяйку обучать девочку правилам подбора цветов в искусственных букетах. Отец, готовый выложить 250 ливров за трехлетнее обучение сына у шорника, рассчитывал, что со временем тот станет мастером и будет неплохо зарабатывать изготовлением седел и упряжи. Но бедная прачка с улицы Гобеленов, получившая от торговца сукном 728 ливров в качестве оплаты труда ее сына, отданного на четыре года ему в ученики, заранее знала, что ее отпрыск скорее всего так и останется подмастерьем.
Ученик не мог стать мастером, не проработав определенного количества лет подмастерьем в мастерской или помощником в лавке. По истечении ученичества, которое у печатников и галантерейщиков длилось три года, у стекольщиков — шесть, а у ювелиров — восемь лет, молодой человек должен был продемонстрировать гильдии свое умение и оплатить патент мастера. Его цена в разных корпорациях была различной и зависела от социальных и материальных преимуществ, которые открывались перед новичком. К примеру, в 1776 г. бакалейщик-аптекарь должен был заплатить за звание мастера 5000 ливров, суконщик — 3200, ювелир — 2400, галантерейщик — 1700, торговец трикотажем — 1500, печатник — 1000, виноторговец — 800, полировщик клинков — 500, а чесальщик, корзинщик или швея — всего 200 ливров.
Уставы корпораций предусматривали льготные условия обучения для сыновей мастеров, особенно если эти мастера входили в состав жюранд. В таких случаях дети могли приобщаться к ремеслу прямо под крылом родителей или даже вовсе миновать стадию ученичества — такое допускалось у ювелиров. Здесь, естественно, возникала почва для злоупотреблений, и полиция пыталась бороться с ними, однако исключения из правил все же практиковались, причем не только для сыновей мастеров, но и для их зятьев, а также для подмастерьев, женившихся после смерти хозяев на их вдовах, короче говоря — для всех потенциальных наследников дела. Так жюранды пытались содействовать тому, чтобы передача ремесленных мастерских или лавок из рук в руки происходила в первую очередь по семейной линии. Новых членов в свое профессиональное сообщество гильдии принимали с большим пристрастием. Чтобы не нарушать равновесие внутри корпорации и не раздувать конкуренцию, жюранды обычно фиксировали специальными квотами общую численность действующих мастеров или количество ежегодно выдаваемых патентов.
Гильдия ювелиров возникла в 1268 г. К середине XVII в в столице трудились 425 мастеров, но поскольку конкуренция среди них была особенно высокой, жюранда решила принимать на обучение только сыновей уже действующих мастеров, чтобы постепенно снизить общую численность до 300 человек. Гильдия зародилась на острове Сите, но в поисках состоятельной клиентуры постепенно перебралась на правый берег Сены и заняла квартал вблизи моста Менял: близость к реке обуславливалась особенностями технологического процесса, к тому же плавильни ювелиров были пожароопасны. Это отразилось и в современной топографии Парижа, набережная Ювелиров (набережная Орфевр) проходит по юго-западному краю Сите, вдоль малого рукава Сены, а улица Ювелиров (улица Орфевр) расположилась на правом берегу, за набережной Межисри.
Ювелирная мастерская. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1771 г.
В средневековой Франции производитель хлеба поначалу назывался talmellier, от франкского tarewamelo — «пшеничная мука». Слово boulanger (булочник), появившееся в XIII в., но получившее широкое распространение позднее, восходило к слову bolengarius, обозначавшему на средневековой латыни того, кто выпекает круглый хлеб. Удлиненную форму хлеб приобрел лишь в XVII в. Корпорация булочников оформилась в 1268 г., а ее последний регламент был утвержден в 1746 г. В соответствии с ним мастером-булочником мог стать человек не младше 22 лет, непременно исповедующий католичество. Соискатель патента обязан был получить в полиции сертификат о своей благонадежности и иметь справку о том, что он не страдает болезнями, передающимися контактным путем. Он должен был пройти трехлетнее ученичество, еще три года проработать подмастерьем и, наконец, представить на суд гильдии образец своего мастерства, «превратив в хлебные изделия и различные сорта хлеба три сетье муки».
Мастерская булочника (пекарня). Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1763 г.
Если большинство корпораций предоставляли «своим» льготные условия обучения, то парижские книгоиздатели и книготорговцы шли иным путем: они превратили ученичество в формальность, обусловленную уплатой пошлины. Конечно, это не значит, что двери в гильдию были открыты для каждого, кто располагал средствами, однако именно так в свое время взошла звезда одного из самых известных парижских издателей того времени — Шарля Жозефа Панкука. Решив перебраться в столицу и сделать карьеру в книжном деле, этот лилльский коммерсант заручился поддержкой всесильного директора Королевской палаты книгопечатания и книготорговли Мальзерба и по его протекции номинально поступил в обучение к издателю «Энциклопедии» Андре Франсуа Ле Бретону. Фиктивный контракт об учебе был заключен 26 августа 1762 г., но уже 2 сентября Панкук был принят в мастера, уплатив, помимо стоимости патента, дополнительные 400 ливров за «сокращение срока ученичества».
Во второй половине столетия парижская гильдия книгоиздателей и книготорговцев заботилась не столько о закреплении за своими членами исключительного права продажи печатной продукции, сколько о распределении функций между 36 издателями-книготорговцами и обычными книготорговцами — хозяевами книжных лавок, занимавшимися только сбытом, но не производством книг. К числу последних относились, например, Жозеф Мерлен и Пьер Прюданс Брюне, специализировавшиеся на нелегальном ввозе во Францию «философических» книг, изданных за границей. Существование таких книгопродавцев позволяло корпорации выстраивать гибкую политику и обходить некоторые цензурные препоны. Так, в 1781 г. гильдия добилась негласного разрешения на ввоз и распространение формально запрещенной во Франции «Истории обеих Индий» аббата Рейналя. Книги, привезенные из-за границы, складировались в самом центре столицы (на чердаках Пале-Руаяля) и так ловко развозились по книжным лавкам, что ни власти, ни крупные издатели, финансировавшие эту коммерческую операцию — Ступ и тот же Панкук, — не были скомпрометированы.
Государство активно использовало корпоративную систему для пополнения казны. Так, королевский эдикт 1765 г. создал в гильдии цирюльников, парикмахеров и банщиков 34 новых места для мастеров. Каждое стоило 1800 ливров, так что общий доход казны только от этой операции составил 61 200 ливров. Случалось, гильдии делали королю и щедрые подарки. Например, в 1759 г. «шесть корпораций» преподнесли королю 514 тыс. ливров, а два года спустя дали еще 700 тыс. на постройку 74-пушечного линейного корабля.
Некоторую угрозу корпоративному единству представляли специалисты «высокого полета», особенно из числа тех, кто работал в сфере производства предметов роскоши. Первый потребитель этой продукции — король — не слишком считался с уставами гильдий и часто предоставлял тем или иным ремесленникам различные льготы. Так, неслыханными привилегиями (в том числе и в подготовке учеников) пользовались мастера королевской мануфактуры Гобеленов (названа по фамилии семейства парижских ткачей и красильщиков, у которого было выкуплено для нее помещение) и ювелиры Большой галереи Лувра. Более четверти всех парижских ювелиров вообще не подлежали контролю со стороны своей жюранды. Такие выдающиеся мастера золотых дел, как Тома Жермен или Никола Бенье, чувствовали себя защищенными от зависти собратьев по ремеслу, поскольку их изделия прямиком отправлялись в Версаль или отсылались во дворцы других европейских монархов. Жаку Рётье — ученику Бенье и его зятю — в 1772 г. даже было пожаловано дворянское звание! Там, где начиналось высокое искусство, полномочия жюранд обычно заканчивались: они могли контролировать лишь обычных мастеров.
Ремесленники, трудившиеся нелегально, без официального статуса, также представляли собой угрозу монополии корпораций. Если такого надомника накрывала полиция, он мог очутиться в тюрьме и лишиться всех орудий своего труда. Правда, иногда гильдии довольствовались тем, что налагали на нарушителя штраф, а в отдельных случаях даже соглашались принять его в свои ряды — при условии выплаты полной стоимости мастерского патента. Однако эти надомные работники были слишком бедны, чтобы вступать в гильдию. Впрочем, мастера сами порой нарушали устав и тайком нанимали «левых» помощников: их труд оплачивался гораздо ниже, чем труд официальных подмастерьев. В 1767 г. одна из парижских вышивальщиц, получив большой заказ на отделку гвардейских мундиров, привлекла к его исполнению нескольких «посторонних» работниц. Когда дело открылось, синдики ее гильдии пожаловались в полицию, сформулировав претензии к нарушительнице следующим образом: «Эта вдова отдала предпочтение чужакам перед мастерами своей гильдии не столько по причине недостатка в последних, сколько из желания заработать на своем предприятии побольше денег: она наняла людей, труд которых обходится дешевле, поскольку они не платят государству за место в гильдии».
Конкуренция такого рода считалась недобросовестной, поскольку ремесленники, не входившие в состав гильдий, не платили за патенты, не вносили корпоративных взносов, не контролировались жюрандами и работали в таких местах, куда синдики попросту не имели доступа. К примеру, целая группа подпольных сапожников на протяжении многих лет укрывалась за стенами командорства ордена Иоанна Латеранского (Сен-Жан-де-Латран), расположенного на левом берегу Сены. Приют ремесленникам-нелегалам давали аббатство Сен-Жермен-де-Пре на левом берегу, приорат Сен-Дени-де-ла-Шарт на острове Сите, приорат Сен-Мартен-де-Шан на правом берегу. Вне корпоративной системы находились практически все мастеровые Сент-Антуанского предместья, поскольку этот квартал был включен в черту города довольно поздно. Жюранды боролись с «неправильными» мастерами как могли. Так, в 1743 г. мебельщикам удалось добиться запрета на использование городских перевозчиков для доставки в центр столицы изделий, изготовленных в Сент-Антуанском предместье: заказчикам, обращавшимся к тамошним мастерам, приходилось самим заниматься перевозкой диванов и кресел. Но то был временный успех гильдии, медленно, но неуклонно утрачивавшей контроль за рынком.
Торговка яблоками. Художник Э. Бушардон. Середина XVIII в.
К концу Старого порядка ремесленным и торговым корпорациям становилось все труднее защищать свои привилегии, ибо сами они состояли из слишком разнородных элементов, интересы которых все чаще входили в противоречие друг с другом. За общим фасадом скрывалось колоссальное имущественное неравенство. Так, Жан Рампоно в 1784 г. смог продать свой знаменитый трактир на улице Сен-Лазар за 16 825 ливров, тогда как его более скромный конкурент с улицы Кокнар (ныне улица Ламартина) получил от продажи своего заведения лишь 981 ливр. Лавка бочара на улице Монмартр в 1782 г. стоила 6000 ливров, а галантерейный магазинчик на улице Бу-дю-Монд (ныне улица Леопольда Беллана) и бакалея на улице Монмартр оценивались в два раза дешевле. Стоимость маленьких бакалейных, гончарных или бумажных лавок в предместье Пуассоньер не превышала в 1784 г. 1180 ливров, зато булочные в предместье Сен-Марсо накануне революции уходили за 5–6 тысяч, а большие запасы муки и дров и вовсе могли утроить эту цену.
Тем не менее некоторые парижские коммерсанты весьма преуспевали, быстро достигая богатства и почета. Семейству бакалейщиков Поше удалось добиться этого на протяжении жизни всего двух поколений. Поше начали с небольшой лавки на улице Монмартрского рва (ныне улица Абукир); в 1765 г. они уже основали солидное семейное предприятие с капиталом в 300 тыс. ливров; а в 1779 г. один из Поше стал эшевеном (городским советником) и сумел выдать свою дочь замуж за офицера-дворянина, которому покровительствовал сам министр Морепа.
Еще более ошеломляющую карьеру проделал уже упоминавшийся издатель Панкук. Его восхождение кажется особенно стремительным на фоне разорения его конкурентов: на создание «империи Панкука» ушло всего десять лет. В 1762 г. он прибыл в Париж, не имея, по его словам, ни средств, ни друзей (последнее не вполне соответствовало действительности, связи у него были очень влиятельные), и к тому же обремененный долгом в 500 луидоров. Но уже в 1766 г., при заключении брачного контракта, издатель оценивал свою собственность в 500 тыс. ливров, причем почти вся эта сумма была вложена им в дело. Приобретение книжного магазина в столице обошлось ему в 100 тыс. ливров. Столько же стоил особняк на улице Пуатевен, в котором он обосновался сам и разместил свое издательство. Еще большую сумму он выложил за выкуп издательских привилегий у своих собратьев по ремеслу. Продукция Панкука не всегда отличалась высоким полиграфическим качеством, зато он отлично умел торговать и не упускал малейшей возможности для извлечения прибыли. Можно смело утверждать, что Панкук был первым настоящим магнатом французского книгоиздания.
Не всем из 3–4 тысяч парижских коммерсантов сопутствовала такая удача. Многие с трудом сводили концы с концами и о собственной лавке лишь мечтали, ведь торговые помещения приходилось арендовать. Те же, кому не хватало средств на аренду магазина или на оплату постоянного места на рынке, раскладывали свои нехитрые товары прямо на улице. Печатной продукцией часто торговали вразнос: на набережных и на мосту Сен-Мишель постоянно крутились мальчишки, предлагавшие прохожим то потрепанные книги, то свеженапечатанные брошюры и памфлеты. То тут, то там можно было наткнуться на лоточника, сбывавшего прохожим разную мелочь. Каждый, кто вливался в пеструю компанию передвижных продавцов и ремесленников, должен был заручиться согласием городских властей, разумеется, не бесплатным, поэтому юному подмастерью-переплетчику, который хотел поставить свой лоток возле моста Мари, надо было получать разрешение прево парижских торговцев и городского архитектора.
Сооружение стационарных ларьков на парижских улицах было формально запрещено: все уличные прилавки на ночь требовалось разбирать. Однако ночной дозор, призванный следить за исполнением этого предписания, нередко закрывал глаза на нарушения, ибо в часы, свободные от уличных обходов, стражники и сами охотно приторговывали. Время от времени городские власти допускали некоторые послабления, потом внезапно начинали «закручивать гайки». Так, ордонанс от 28 августа 1776 г. в одной из своих статей разрешал небогатым торговцам выставлять товар прямо на улицах в относительно малолюдных местах. И хотя для этого требовалось получить согласие генерального лейтенанта парижской полиции, количество складных прилавков на парижских перекрестках резко возросло. Несколько лет спустя городскую стражу передали под начало эльзасского офицера, мало знакомого с реалиями столичной жизни, он повел борьбу со всеми, кто «торгует под открытым небом, выставляя товары на столах, лотках или в корзинах». Наступление на лоточников периодически возобновлялось, и к середине 1780-х гг. мелочная торговля с парижских улиц почти исчезла. Конечно, владельцы процветающих магазинов лишь радовались устранению «незаконных» конкурентов, однако можно не сомневаться, что усердие властей имело своим следствием существенное ухудшение социального климата в Париже накануне революции.
Ужесточение режима затронуло и «законных» торговцев и ремесленников. Равным событием в этой сфере стала попытка ликвидации корпораций в феврале 1776 г. Решение это не было неожиданным: гильдии давно уже переживали серьезный кризис, вызванный ростом внешней конкуренции и углублением внутрикорпоративных противоречий. Жюранды все меньше выражали реальные интересы профессиональных сообществ, превращаясь в инструмент полицейского контроля над ними. Инспекционные рейды синдиков по мастерским и магазинам все чаще наталкивались на сопротивление торговцев, мастеров и подмастерьев, поскольку те усматривали в подобном контроле помеху на пути коммерческой и технической модернизации своего ремесла. Когда в феврале 1776 г. Тюрго, будучи генеральным контролером финансов, добился подписания эдикта, упразднявшего торгово-ремесленные корпорации, многие восприняли это с оптимизмом. Искренне приветствовал такой поворот событий стекольщик Менетра: он не забыл, как синдики жюранды штрафовали его за уклонение от регистрации наемного работника или как они запрещали ему покупать стекло, произведенное в Эльзасе. Тюрго — достойный представитель своего просвещенного времени — в преамбуле к эдикту настойчиво апеллировал к общественному мнению, заявляя, что свобода труда вытекает из требований нравственности и естественного права. Это всколыхнуло энтузиазм парижской бедноты: подмастерья булочников, кровельщиков, красильщиков и банщиков, по-своему истолковав слово «свобода», решили, что теперь они наконец-то смогут по собственному желанию менять хозяев-нанимателей. Тем не менее одним из главных мотивов реформы было стремление правительства снизить расходы на оплату их труда.
Хлебная торговля на набережных Сены. Художник Л. де Леслинас. 1782 г.
Парижский парламент возражал против февральского эдикта, хотя и не отрицал наличие серьезных изъянов в деятельности столичных гильдий. Их численность признавалась чрезмерной — ее необходимо было сократить, объединив ремесла, близкие по роду деятельности, в единые корпорации и высвободив из-под опеки жюранд вспомогательные профессии. Парламент соглашался также с необходимостью открыть доступ к высшей ступени профессиональной квалификации (мастерскому патенту) для женщин-ремесленниц, в первую очередь для вышивальщиц, модисток и парикмахерш. Речь еще не шла о признании подлинного равенства прав. Просто парламентским магистратам казалось, что прочное положение в ремесле послужит защитой добродетели женщин, которых нужда заставляет зарабатывать на жизнь собственным трудом и «без конца подталкивает к беспорядочной и непристойной жизни».
Подозрение вызывала и деятельность профессиональных «братств» (confréries) — организаций взаимопомощи, объединявших представителей каждого ремесла на религиозной почве под покровительством того или иного святого патрона. Еще в 1760 г. Парижский парламент принял решение о проверке уставов этих братств, рассчитывая избавиться от якобы проникших туда молинистов и членов тайных обществ. Исключительно религиозный и благотворительный характер таких «братств», например, «братства» полотеров, вверивших себя покровительству св. Франциска Сальского, или «братства» плотников, собиравшихся в церкви Сен-Никола-де-Шан, мало у кого вызывал сомнения, но в конце XVIII столетия «патриотически настроенные граждане» искренне считали все эти «братства» оплотами ханжества, а их членов — подозрительными людьми, плетущими тайные заговоры.
Несмотря на сопротивление парижской магистратуры, Тюрго добился упразднения жюранд и «братств»: эдикт был вынесен на так называемое «королевское заседание» парламента, состоявшееся в Версале 12 марта 1776 г., а по закону на заседаниях, проходивших в присутствии короля и под его председательством, магистраты регистрировали все документы автоматически, без права их отклонения. Однако 12 мая Тюрго был отправлен в отставку, а уже 23 августа жюранды были восстановлены, хотя прежняя система претерпела изменения: число гильдий было сокращено до пятидесяти; стоимость мастерского патента была снижена как минимум в два раза; суконщиков и галантерейщиков слили в единую корпорацию; трикотажники, скорняки и шляпники также были объединены. В результате этого слияния в числе главных шести парижских торговых гильдий появились две новые — корпорация производителей газовых тканей, позументщиков и ленточников заняла в ней пятое место, а виноторговцы — шестое. Правительство попыталось распространить корпоративные нормы и на независимых ремесленников Сент-Антуанского предместья: им облегчили доступ к патентам парижских гильдий, отсрочив выплату их полной стоимости на шесть лет. Тем не менее, хотя мастера, соглашавшиеся на этот компромисс, получали право торговать в столице, лишь треть ремесленников Сент-Антуанского предместья выразила готовность вступить в парижские гильдии. Вообще престиж мастерского патента на закате Старого порядка существенно потускнел: в Париже (и в других крупных городах, например, в Лионе) на звание мастера претендовали лишь те хозяева мастерских, которые нанимали большое число работников. Под давлением экономических реалий различия, основанные на юридическом статусе отдельных лиц, становились все менее существенными. Мерсье отмечал, что подмастерья стали вести себя очень вольно с хозяевами и клиентами, и связывал это с тем, что «мастерский патент стало слишком легко приобрести за деньги, отчего разница между мастером и подмастерьями стала почти незаметной».
Наблюдение Мерсье очень важно, но не стоит забывать, что наемные работники постоянно конфликтовали с нанимателями. Главными причинами конфликтов были жесткие условия приема на работу и низкий уровень оплаты. Фабрики, строительные площадки и ремесленные мастерские (последние в меньшей степени) периодически нанимали и увольняли людей, то расширяя, то сворачивая производство, поэтому потребность не только в подмастерьях и учениках, но и во временной рабочей силе существовала постоянно. О найме иногда можно было договориться прямо в мастерской, но существовали и постоянные «рынки рабочих рук». Так, в поисках каменщиков, плотников и кровельщиков строительные подрядчики шли обычно на Гревскую площадь. Бюро по найму представителей других профессий располагались около Шатле и городской ратуши. Кондитеры искали себе помощников на улице Потри (ныне улица Ренар), а столяры — на улице Экуф.
Разные категории рабочих конкурировали друг с другом, и на одном и том же объекте уровень оплаты был различен. Так, в 1780 г. рабочий карьера в предместье Сен-Марсель получал в день 55 су, добытчик бутового камня — 36, а обычный землекоп — всего 30 су. Парижские подмастерья регулярно протестовали против использования неквалифицированных работников-провинциалов, которые соглашались на низкую оплату. Особое возмущение вызывали случаи, когда мастера «одалживали» друг другу учеников и временных работников, чтобы вовремя выполнить какой-нибудь важный заказ. Полиция старалась не принимать участие в урегулировании подобных трудовых споров, а если уж вмешивалась, то интерпретировала трудовые регламенты таким образом, чтобы ускорить дело. Например, генеральный лейтенант Сартин, возглавивший парижскую полицию в 1759 г., никогда не отказывал мастерам и подрядчикам в выдаче разрешений на воскресные работы, несмотря на недовольство подмастерьев. В 1766 г. он удовлетворил ходатайство мастеров-кровельщиков, разрешив им нанимать трех учеников вместо двух. Это вызвало возмущение подмастерьев, которые тут же потребовали повышения своего дневного заработка до трех ливров и даже более, хотя согласно регламенту 1756 г. зимой они должны были получать всего 45 су в день, а летом — 50. Число строительных площадок в столице быстро увеличивалось, а квалифицированной рабочей силы явно не хватало. Казалось бы, заработки должны были расти, однако в сфере оплаты труда рыночные правила в те времена практически не действовали.
Как долго длился рабочий день? Сведения об этом мы можем почерпнуть из хроники событий октября 1776 г., связанных с волнениями подмастерьев-переплетчиков. Как правило, работники, занятые в тех видах деятельности, где применялась повременная оплата, не бастовали, но тут сложилась особая ситуация. В результате реформы гильдий, о которой говорилось выше, переплетчики были объединены с ремесленниками, занятыми производством бумаги. Подмастерья-переплетчики, естественно, сочли, что их рабочий день отныне должен длиться 14 часов, как это практиковалось у производителей бумаги, а не 16, как прежде. Когда в удовлетворении этих требований им было отказано, началась забастовка, сотрясавшая Латинский квартал на протяжение целой недели. По тем временам организована она была прекрасно. Из добровольных взносов сразу же возникла касса взаимопомощи, причем деньги шли не только на поддержку бастующих, но и на то, чтобы «убедить» переплетчиков-провинциалов не приходить на выручку парижским мастерам. Трактирщик Лиди с улицы Мон-Сент-Илер (ныне улица Ланно) разрешил бастующим подмастерьям питаться у него в кредит. Тем не менее полиция быстро справилась с этим протестом: шестеро зачинщиков были арестованы, а остальные вернулись на рабочие места, опасаясь изгнания из города или заключения в тюрьму Бисетр.
Постепенно подмастерья учились координировать свои действия: они сообща откладывали средства, которые могли понадобиться в случае забастовки; они формировали тайные союзы (компаньонажи), действовавшие под вывеской профессиональных «братств»; они научились даже управлять потоками рабочей силы, направляя их в одни мастерские в ущерб другим. Например, в 1756 г. подмастерья булочников вступили в конфликт со своими мастерами, требуя улучшения условий найма. Чтобы добиться своего, они заранее сговорились и разом покинули своих хозяев накануне рыночных дней, то есть именно в тот момент, когда булочники испытывали наибольшую потребность в помощниках. Акция оказалась эффективной, но обычно забастовки и другие выражения протеста ограничивались в те времена одним кварталом или одной профессией, поэтому были малорезультативны и длились не слишком долго. Вообще компаньонажи в большей степени способствовали разъединению людей труда, чем их объединению. Примером может послужить конфликт между 24 членами компаньонажа «Бонз-Анфан» («Послушных детей») и 22 подмастерьями из компаньонажа «Девуар» («Долг»), разгоревшийся за месяц до взятия Бастилии на большой фабрике по производству головных уборов на улице Сен-Дени. Почвой конфликта стало стремление каждого из кланов поставить наем новых рабочих под свой контроль.
Как бы то ни было, нормальное функционирование мастерских и лавок подразумевало некоторую стабильность персонала. Меры, принимавшиеся для его прикрепления к рабочим местам, отчасти уподобляли подмастерьев слугам — рабочие не имели права менять место работы без разрешения хозяев, а мастера могли настаивать на аресте беглецов как дезертиров. Булочники требовали от своих подмастерьев уведомлять о своем уходе как минимум за восемь дней, а рабочие стекольной мануфактуры вообще должны были дожидаться разрешения на увольнение два года. Постепенно в употребление вошли трудовые сертификаты — рабочие могли рассчитывать на новое место, только предъявив этот аттестат, подтверждавший их добронравие и трудовой стаж. С 1776 г. во многих профессиях стали вводиться своеобразные «трудовые книжки»: в 1777 г. такими документами обязали обзавестись всех подмастерьев-печатников. И хотя подобная «паспортизация» имела в виду не только усиление контроля над рабочими, но и профессионализацию рабочей силы, общее ужесточение порядка тут же испытали на себе представители профессий, не имевших первостепенного значения в корпоративной структуре ремесел Старого порядка — банщики, трактирщики, кучера, водоносы, носильщики, грузчики, разносчики угля, поденщики и многие другие.
Важную роль в жизни города играли заведения, где парижане и приезжие утоляли свой голод. Эта сфера услуг находилась в руках представителей многих корпораций — поваров, колбасников, содержателей кабачков, харчевен или таверн (последние относились к трем разным гильдиям!), наконец, трактирщиков. В путеводителе по Парижу, составленном в середине XVIII столетия адвокатом Жезом, фигурировали адреса примерно сотни трактиров, специализировавшихся на определенных блюдах, однако на самом деле их, конечно, было больше: накануне революции «братство» трактирщиков охватывало 208 человек. Их заведения были рассчитаны на непритязательных посетителей — рабочих, ремесленников, небогатых горожан. А состоятельные люди, когда возникала нужда, предпочитали вызывать трактирщика к себе на дом. Причина становится ясна из записок Иоахима Кристофа Немайца, немецкого путешественника, посетившего Париж в 1718 г. Он весьма красноречиво описал так называемые «табльдоты» (table d’bôte, дословно «гостевой стол» — основная форма обслуживания в трактирах, при которой клиентам приходилось есть с общего стола): «Табльдоты для иностранцев невыносимы, но ничего другого нет. Приходится брать тарелку, прибор и садиться есть в окружении дюжины неизвестных лиц. Человек скромный останется голодным, несмотря на уплаченные деньги. Центр стола, где стоят так называемые главные блюда, всегда оккупируют постоянные посетители, которые сразу же набрасываются на еду, не отвлекаясь на пустые разговоры. Они обладают неутомимыми челюстями и пожирают все в мгновение ока. Горе тому, кто медленно пережевывает свои кусочки. Оказавшись в компании этих жадных и прытких бакланов, он весь обед просидит над пустой тарелкой. И бессмысленно взывать к прислуге — стол мгновенно опустеет и ему все равно ничего не достанется».
Слово restaurant появилось в парижском обиходе только в 1765 г. и поначалу обозначало не само заведение, а набор блюд, предназначенных для «восстановления сил» и превосходивших по своему качеству обычную трактирную стряпню. «Ресторанами» назывались мясные бульоны и кушанья из отварной дичи и яиц, которые заказывались по меню и подавались индивидуальными порциями на отдельные столики. Считается, что первым трактирщиком, предложившим своим посетителям «ресторан», был некий Буланже, чье заведение находилось на улице Пули в квартале Лувра. Девизом его трактира стала латинская фраза: «Venite ad me omnes qui stomacho laboratis et ego vos restaurabo» («Придите ко мне, страждущие желудком, и я восстановлю ваши силы»). Особенным шиком это место не отличалось (на столиках не было скатертей), но, например, Дидро ценил сдержанный декор зала, любезность хозяина и его простую, полезную и легкую кухню. Заведение имело успех, и вскоре у Буланже появилось немало последователей и конкурентов. Первым же по-настоящему шикарным рестораном стала «Английская таверна» в Пале-Руаяле. Ее владелец, бывший прежде поваром графа Прованского, не поскупился на столы из красного дерева, хрустальные люстры и камчатые скатерти, на приличную одежду для официантов, не говоря уже о первоклассном винном погребе. «Английская таверна» открылась в начале 1786 г., а 8 июня того же года прево парижских торговцев издал постановление, регулирующее деятельность трактирщиков и рестораторов: отныне они обязаны были обслуживать клиентов до 23.00 в зимнее время и до полуночи летом.
Наплыв провинциалов и иностранцев, приезжавших в столицу Франции в поисках заработка или впечатлений, по делам или без определенной цели, способствовал развитию сети дешевых гостиниц и меблированных комнат. Однако репутация большинства подобных заведений была не слишком высока, поэтому «чистая» и состоятельная публика предпочитала нанимать жилье у частных лиц или пользоваться гостеприимством религиозных конгрегаций. В мрачных тонах описывал меблированные комнаты Мерсье: «Ничто так не удручает бедного иностранца, как вид грязных кроватей, окон, сквозь которые свищет ветер, полусгнивших обоев, лестниц, покрытых всякими нечистотами». Тем не менее потребность в таких заведениях существовала, и спрос на них неуклонно возрастал. В первом издании своего путеводителя по Парижу, появившемся в 1754 г., адвокат Жез рекомендовал путешественникам 295 гостиничных адресов; в последнем, вышедшем в 1765 г., таких адресов было уже 592. В современном «Словаре Парижа», изданном под редакцией Альфреда Фьерро, приводится иная цифра: по данным составителей, в 1788 г. в столице имелось 439 заведений с меблированными комнатами. Однако это расхождение не имеет особого значения: в те времена отличить постоялый двор от гостиницы, а гостиницу от меблированных комнат было не так просто. Заметим только, что путеводитель Жеза обошел молчанием многочисленные заведения, располагавшиеся вокруг главного рынка, и это не случайно. В тамошних гостиницах и на постоялых дворах останавливались почти исключительно сельские жители, привозившие продукты на столичные рынки. За ночь им приходилось платить всего одно-два су. Ненамного выше были расценки и в дешевых гостиницах для подмастерьев на улицах Мортельри, Жан-де-л’Эпин, Ванри, Танри, в квартале Сен-Поль и близ Гревской площади. Хозяин заведения «Реноме де Бонз-анфан» Флоран брал со своих постояльцев по два су за постель и от четырех до шести су за обед. Для сравнения скажем, что апартаменты в роскошном отеле «Жевр» на улице Круа-де-Пти-Шан стоили 400 ливров в месяц.
«Белая лошадь» — одна из старейших парижских гостиниц. Работала с 1650 по 1907 г. на ул. Мазе, была снесена в 1913 г. Фотография конца XIX — начала XX в.
Несколько иными были меблированные комнаты Латинского квартала. Их обитатели (в подавляющем большинстве мужчины) обычно ехали в Париж не за трудовым заработком и могли позволить себе хотя бы минимальный уровень комфорта. И сами заведения, и публика там были «почище», поэтому небогатый офицер, хлопочущий о своем пенсионе, чаще сталкивался за обеденным столом не с грузчиком или подмастерьем, а с каноником-эрудитом или с блестящим выпускником иезуитского коллежа, который, победив на каком-нибудь поэтическом конкурсе, удостоился похвал самого Вольтера и искал в Париже издателя своих литературных упражнений. В «Бэн де Жюльен», недорогой гостинице Латинского квартала, поначалу поселился в Париже Мармонтель, впоследствии известный писатель, философ и драматург (его роман «Велизарий» переводила на русский язык сама Екатерина II). Позже он переехал на улицу Каменщиков (улица Масон) поближе к Сорбонне, где хозяин брал с него 9 ливров в месяц за жилье и 18 су в день за питание, а затем снял комнату у торговки фруктами на улице Паон-Сент-Андре.
Хозяева таких комнат, небольших квартирок или даже богатых апартаментов, разумеется, не входили ни в какие корпорации, но регламентация распространялась и на них. В частности, постановление 1767 г. обязывало их сообщать о своей «гостиничной деятельности» властям, и все эти сведения стекались в реестры городской судебной палаты Шатле. Немалую роль здесь играло стремление отслеживать доходы горожан с тем, чтобы корректировать размеры налогов. Но у властей были и иные резоны: полицейский контроль был направлен не столько на самих владельцев гостиниц и меблированных комнат или на обывателей, сдающих жилье внаем, сколько на их постояльцев. Приезжие, в первую очередь иностранцы и представители низших слоев общества, считались беспокойным элементом, и полиция следила за ними.
Мы не располагаем точными сведениями о парижском транспорте на конной тяге, поскольку данные, почерпнутые из разных источников, часто противоречат друг другу. «Описание города Парижа» Жермена Бриса в издании 1752 г. упоминало о 22 тыс. «карет» (не считая кабриолетов). Статья Дидро «Карета», опубликованная во втором томе «Энциклопедии» в 1752 г., утверждала, что их было 15 тыс. «Описание Парижа» Пиганьоля де ла Форса в 1765 г. сообщало о 20 тыс. карет, и эту же цифру приводил в 1785 г. Дюлор. По крайней мере четыре экипажа из пяти обслуживали своих хозяев, остальные были наемными. Перед самой революцией тысяча таких наемных экипажей, называвшихся фиакрами, была распределена между 33 «станциями», а около 800 более дорогих карет сдавались внаем состоятельным горожанам и приезжим. Согласно регламенту, утвержденному еще в 1669 г., все городские фиакры были пронумерованы: номера, написанные желтой краской на боках и на задней стенке экипажа, были видны издалека. Использование наемных карет находилось в ведении привилегированной компании, которая не только владела собственными экипажами, но и собирала пошлину с других, ей не принадлежавших. Эта концессия, некоторое время переходившая из рук в руки, в 1779 г. досталась Пьеру Перро, который уплатил за нее казне 5,5 млн ливров и обязался сверх того делать ежегодные благотворительные взносы в размере 15 тыс. ливров в кассу Общей больницы — крупнейшего городского тюремно-больничного комплекса.
Бруэт. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1769 г.
Берлина. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1769 г.
Четырехколесный кабриолет. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1769 г.
Кабриолет. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1769 г.
Карета — четырехколесный экипаж с закрытой кабиной, подвешенной к осям на ремнях или рессорах, и с сиденьем для кучера. Количество мест в каретах варьировалось. Первая карета появилась в Париже в 1389 г.
Шез-а-мюль — бесколесный маленький экипаж, который подвешивался на спины мулов при помощи длинных жердей.
Фиакр — одноконный экипаж, сдаваемый внаем. Название произошло от особняка Сен-Фиакр, в котором разместил свое предприятие Никола Соваж, первым придумавший сдавать экипажи внаем.
Кабриолет — легкая карета с откидным верхом. Ее обычно тянули две лошади, на одной из которых сидел кучер.
Берлина — изобретенный в Берлине четырехколесный двух- или четырехместный крытый экипаж с сиденьями, расположенными друг напротив друга.
Винегрет (бруэт) — маленькая двухколесная одно- или двухместная коляска.
Таким образом, лицам, сдававшим свои кареты в аренду, пришлось оставить надежду на создание профессиональной корпорации, хотя в 1760 г. они готовы были заплатить государству за это право 4 млн ливров. Победа привилегированного предпринимателя над мелкими собственниками отчасти объяснялась техническим прогрессом: «английские» экипажи, из которых состоял парк Перро, были оборудованы металлическими рессорами, тогда как в менее комфортабельных экипажах его конкурентов кузова подвешивались на ремнях из «венгерской» кожи и в дороге тряслись.
Цены на поездки внутри Парижа определялись специальным ордонансом: с 1666 по 1779 г. тарифы были «заморожены». Первый час поездки обходился пассажиру в 20 су (то есть в один ливр), а каждый последующий час оплачивался 15 су. Пользование фиакром в течение половины дня стоило 3 ливра 10 су или же 4 ливра 10 су в том случае, если по просьбе нанимателя в упряжку ставили вторую лошадь, для поездок за город (на узких и людных парижских улицах двуконные фиакры создавали слишком много проблем). Вероятно, именно фиксированный тариф способствовал ограничению числа наемных экипажей. Их владельцы обязаны были заявлять в полицию о нанимаемых на службу кучерах: последние не вызывали у властей особого доверия, хотя к ним относились лучше, чем к кучерам-слугам. Считалось, что последние слишком часто меняют хозяев и чаще создают опасные ситуации на улицах. С 1779 г. кучеров обязали постоянно иметь при себе «трудовые книжки», ранее уже введенные для других категорий наемных работников. Решив сменить место работы, они должны были за неделю предупредить об уходе своего нанимателя.
Усовершенствование городских служб во второй половине XVIII столетия имело своим следствием модернизацию противопожарной службы и изменение положения связанных с нею лиц — пожарных, водоносов, грузчиков. В эпоху Регентства с пожарами боролись в основном расквартированные в столице солдаты, а также монахи-капуцины и представители других нищенствующих орденов, считавшие это своей добровольной обязанностью. Именно они потушили пожар в больнице Отель-Дьё и на Малом мосту 27 апреля 1718 г. Решение о создании особого корпуса пожарных было принято еще в 1699 г., однако оно в значительной степени оставалось на бумаге, поскольку в 1716 г. в столице насчитывалось всего лишь 32 пожарных, находившихся в городском подчинении. Только 15 августа 1760 г. в Париже появилась настоящая пожарная команда. На этот раз она была отнесена к исключительному ведению генерального лейтенанта полиции. Через десять лет команда, во главе которой был поставлен Пьер Мора, состояла уже из 146 регулярных и 14 сверхштатных пожарных. Выделенные в ее распоряжение экипажи с бочками для воды, насосы, топоры, крючья, ведра, лестницы и прочие орудия борьбы с огнем размещались на складах в разных городских кварталах. Члены команды по очереди несли круглосуточное дежурство по городу, но на то, чтобы стянуть все силы к загоревшемуся зданию, уходило много времени: пожарные жили не на казарменном положении.
На практике сил для успешной борьбы с большим огнем почти всегда не хватало. Об этом свидетельствуют наиболее страшные городские пожары: в переплетной мастерской на улице Жана де Бове 2 августа 1750 г.; на Сен-Жерменской ярмарке 16 марта 1762 г.; в оперном зале Пале-Руаяля 6 апреля 1763 г.; в бенедиктинском монастыре на Почтовой улице 31 марта 1768 г.; в больнице Отель-Дьё 30 декабря 1772 г.; на острове Сите 12 января 1776 г. Мерсье описал одну из этих трагедий — пожар в новом оперном зале Пале-Руаяля: «8 июня 1781 года внезапный пожар в несколько часов уничтожил залу Оперы, удобную и роскошную, несмотря на некоторые недостатки. Одна из веревок на авансцене загорелась от плошки, зажгла занавес, с занавеса пламя перебросилось на декорации, а оттуда на ряды лож. И весь театр сгорел. Одного ведра воды было бы достаточно, чтобы прекратить пожар в самом начале. В театре было достаточно пожарных труб, был также объемистый резервуар для воды на случай опасности. Но он оказался совершенно пустым! Распри среди администрации явились виной тому, что самые необходимые предосторожности были забыты и упущены. Четырнадцать человек было превращено в уголья; все искусство пожарных могло отстоять только фасад здания, выходящий на улицу Сент-Оноре».
Пожар на Сен-Жерменской ярмарке, случившийся в ночь с 16 на 17 марта 1762 г. Офорт
Во всех перечисленных случаях на помощь пожарным полиция вызывала гвардейцев. В 1767 г. генеральному лейтенанту полиции Сартину даже посоветовали вообще заменить не слишком эффективную команду Пьера Мора отрядом из пятисот солдат. Но необходимый компромисс все же был найден: рядом со штабом корпуса пожарных на улице Жюсьен городские власти разместили военный караул, который при необходимости приходил на подмогу команде Мора. Использование солдат и гвардейцев на борьбе с огнем объяснялось нежеланием парижских предпринимателей содействовать реорганизации этой службы. Дело представлялось им невыгодным, ведь тушение пожаров не приносило прибыли, а убытки от пожаров обычно покрывались страховыми выплатами. Поэтому деловые круги столицы не спешили вкладывать деньги в реорганизацию пожарной службы: пожарные их интересовали куда меньше, чем, например, водоносы.
Мерсье свидетельствовал: «В Париже воду покупают. Общественных фонтанов так мало и они содержатся так плохо, что приходится пользоваться рекой; нет ни одного буржуазного дома, который был бы в изобилии снабжен водой. Двадцать тысяч водоносов с утра до вечера разносят по два полных ведра во все этажи, с первого до седьмого, а иногда и выше». Водоносы таскали воду в буковых ведрах, цепляя их за крюки, закрепленные на концах перекинутого через шею кожаного ремня. В прежние времена, чтобы вода не расплескивалась, на ее поверхность клали деревянный кружок, однако в XVIII в. все ведра уже закрывались крышками. Кроме того, была изобретена специальная дуга, которая скрепляла ведра и не позволяла им ударяться друг о друга. Водоносы все время пытались утвердить свое монопольное право на пользование городскими питьевыми фонтанами и постоянно конфликтовали из-за них с остальными горожанами.
Грузчик. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1746 г.
Водонос. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1746 г.
23 декабря 1768 г. парижане впервые услышали сигналы рожков, в которые трубили возчики, отправлявшиеся на своих бочках за «очищенной» водой в специально отведенное место на восточной стрелке острова Сен-Луи. Вода распределялась особым бюро, располагавшимся близ особняка Бретонвилье. Пара ведер воды объемом в 36 пинт продавалась горожанам за 2 су. Водовозы носили синюю униформу с желтыми пуговицами, а их головной убор украшала медная бляха с королевским гербом и гербом Парижа. Они были собственниками не только инструментов своего ремесла, но и клиентуры. В Национальном архиве Франции сохранился нотариально заверенный акт от 6 июля 1784 г., согласно которому некий водовоз из Монмартрского предместья продал своему коллеге за 900 ливров повозку с бочкой для воды, ведра и лошадь. По тому же договору он уступал своих клиентов, которым прежде поставлял воду, и брал обязательство впредь не заниматься этим ремеслом. Ввод в действие паровых насосов в Шайо в 1781 г. и в Гро-Кайу в 1786 г. изменил ситуацию с водоснабжением в Париже, однако водовозы и водоносы еще долго появлялись на улицах города.
Люди, занимавшиеся в столице транспортировкой товаров и погрузочно-разгрузочными работами, не объединялись по профессиональному признаку, а поденщики обладали официальным статусом только до 1724 г. Правда, разносчики дров — этой деятельностью занимались главным образом выходцы из Оверни и Савойи — старались сохранять общность и опознавали друг друга по синему жилету и коричневой куртке, но только рыночные грузчики носили в петлице бляху с номером. Нормы оплаты их труда были определены особым ордонансом еще в 1746 г. Остальные поденщики получали оплату на основе устной договоренности с нанимателем, причем городские власти стремились не допускать «сговора», благодаря которому они могли бы завышать цену на свои услуги.
Когда в 1764 г. солдатам королевской гвардии запретили подрабатывать переноской грузов в портах и на рынках, оставшихся там поденщиков стало проще подчинить регламентации и заставить платить единую пошлину. В конце 1785 г. некий Дювалон создал предприятие, занимавшееся доставкой грузов в пределах города. Поговаривали, что большие средства в его дело вложили Полиньяки — фавориты королевы Марии Антуанетты. Компания обнародовала официальные сведения о своих тарифах и часах работы, и с этого времени на парижских улицах замелькали приметные красные фургоны, вокруг которых суетились грузчики в зеленых куртках с расшитыми отворотами и красными воротниками, в серых «матросских» штанах-кюлотах и вощеных шляпах. За яркую униформу острые на язык парижане тут же окрестили их «попугаями Бретёя» по имени министра, отвечавшего за положение дел в Париже. При поступлении на работу служащие Дювалона вносили залог в 150 ливров. Из 30 су, зарабатываемых ими поденно, 2 су удерживались (как в армии и полиции) и тратились раз в два года на покупку новой форменной одежды. Фирма процветала и постепенно вытесняла независимых работников из этой сферы услуг. «Вольные» поденщики, разумеется, пытались протестовать, но без особого успеха.
Подрыв традиционных корпоративных структур в последние годы существования Старого порядка поражает своим размахом. Высшие инстанции государственной власти упраздняли братства, вводили в оборот «трудовые книжки», устраивали охоту на мелких торговцев, требовали у бедняков серьезный залог за право занятия одним из немногих доступных им ремесел. Жюранды то ликвидировались, то восстанавливались. Между тем старая корпоративная организация при всех своих недостатках давала работникам некоторые социальные гарантии, исчезнувшие вместе с ней. Если к этому добавить расширение фискальных границ Парижа на предместья и тяжелые последствия торгового соглашения с Великобританией, открывшего в 1786 г. французский рынок для дешевых английских товаров, то придется признать, что королевское правительство в своем наступлении на корпорации шло на очевидный риск и давало парижскому трудовому люду серьезные поводы для недовольства.