Глава 9

Поднос с подогретым сакэ полагалось нести из малой кухни через восточную галерею, потом по крытому переходу мимо комнат младших фрейлин, и только оттуда сворачивать к большому залу — путь длинный, обходной, но другого пути для прислуги с ношей не было, потому что прямые галереи предназначались для тех, кто никуда не торопится и желает быть увиденным по дороге. Я же торопилась — сакэ остывало, а остывшее сакэ это уже не сакэ, а небрежность, граничащая с оскорблением.

В переходе пахло сыростью и чуть-чуть — гниющим деревом откуда-то снизу, из-под пола, где уже которую осень собиралась дождевая вода и никто не торопился её вычерпывать. Светильники здесь экономили — два бумажных фонаря на весь длинный коридор, оба коптящие, оба чадящие маслом плохой выжимки, и в их желтоватом, дёргающемся свете расписные ширмы по стенам казались не нарядными, а какими-то мутными, размазанными, как лица в дурном сне. Доски под ногами поскрипывали, словно «соловльиный пол» сам собой образовался. Я давно выучила, какие половицы молчат, и шла по этой выученной тропинке, почти не глядя под ноги, держа поднос на уровне груди, чтобы чашки не звякали друг о друга от каждого шага.

На повороте у комнаты с журавлями я её и встретила.

Точнее — она в меня врезалась. Выскочила из боковой двери, на ходу заправляя за ухо выбившуюся прядь, наступила сама себе на подол, охнула совершенно по-девчоночьи и качнулась прямо мне навстречу. Я успела дёрнуть поднос вверх и в сторону — чашки тонко звякнули, одна качнулась, но не упала, кувшинчик с сакэ плеснул, но не пролился, — а её рука уже вцепилась мне в плечо для опоры, и через тонкое полотно моего верхнего кимоно я почувствовала, какие у неё горячие пальцы, как у ребёнка, набегавшегося во дворе.

— Ой! Ой, прости, прости пожалуйста! — она отступила на полшага, всё ещё держась за моё плечо, и подняла на меня лицо. Я немедленно сосредоточилась на том, чтобы не выдать своего удивления.

Потому что лицо у неё было не то лицо, которое носят дамы Высшего Двора по коридорам Императорского Дворца — не та белёная маска с выбритыми и заново нарисованными повыше бровями, не те жеманно поджатые губы цвета спелой сливы, не тот опущенный долу взгляд из-под полуприкрытых век, которым полагается смотреть на нижестоящих, если уж смотреть на них вообще приходится. Лицо у неё было живое. Круглое, чуть припухшее, словно она только что встала после дневного сна, с настоящими бровями — тонкими, удивлёнными, не нарисованными, — и с двумя маленькими ямочками у уголков рта, которые проявлялись каждый раз, когда она открывала рот, чтобы что-то сказать. Белила лежали неровно, на левой щеке тоньше, чем на правой, и сквозь них пробивался румянец — не нарисованный кармином, а тот самый, девчоночий, от быстрого шага и испуга.

Ей было лет шестнадцать. Может семнадцать. По столичным меркам — уже на самой границе того возраста, когда девицу полагается либо удачно пристроить, либо тихо признать, что не вышло.

— Я тебя не ушибла? Сакэ не пролила? — она наконец отпустила моё плечо и заглянула в поднос с искренним беспокойством, словно от того, пролилось ли сакэ у служанки на подносе, действительно зависело хоть что-то в её жизни. — Ох, я такая неуклюжая, мне матушка всегда говорит — Соно, ты ходишь как телёнок по льду, в один день шею себе свернёшь…

Она засмеялась — тихо, в рукав, и в этом смехе не было ничего от того смеха, которым смеются за чужой спиной у стены большого зала. Это был смех человека, которому правда смешно.

А я стояла с подносом и кажется даже забыла поклониться подобающим образом.

Забыла. Знатная дама Высшего Двора, чьё одно-единственное верхнее кимоно из багряного шёлка с вышитыми серебряной нитью хризантемами стоило больше, чем годовой урожай моей родной деревни, — извинилась передо мной, прислугой с подносом, и не один раз, а дважды, и ещё спросила, не ушибла ли меня, и поделилась маминой присказкой про телёнка на льду, — и всё это за то время, за которое нормальная дама успела бы только досадливо сморщить носик, отмахнуться рукавом и пройти мимо, не заметив, что вообще задела кого-то живого.

Я опомнилась с опозданием на целую вечность — то есть на три удара сердца, — и согнулась наконец в положенном поклоне, прижимая поднос к груди, и забормотала положенные слова про то, что моя ничтожная особа недостойна беспокойства её сиятельства, и пусть её сиятельство не изволит и думать о такой малости, как пролитое сакэ, тем более что оно и не пролилось вовсе.

— Ну вот и хорошо, — обрадовалась она так, словно я её только что от большой беды избавила, и снова улыбнулась — с ямочками, — и поправила тот самый рукав с серебряными хризантемами, который сполз с её запястья во время столкновения и открыл узкое белое предплечье с маленькой родинкой у косточки. Под верхним кимоно у неё виднелся край второго слоя — нежно-зелёного, как молодая ива, — а под ним угадывался третий, бледно-жёлтый, и весь этот переход цветов от багряного через зелёное к жёлтому назывался каким-то поэтическим именем вроде «осень в горах у реки», я слышала, как фрейлины обсуждали такие сочетания, но запомнить названия всех двенадцати возможных гармоний я не успела. — Я побегу, ладно? Меня там точно ждут, сегодня же такой день! То есть — вечер!

И она побежала. Именно побежала — придерживая обеими руками подол, маленькими быстрыми шажками, как девочка, которая ещё не до конца разучилась бегать, хотя её уже год как учат ходить плавно и недвижно, словно она не идёт, а её проносят. Двенадцать слоёв шёлка шуршали ей вслед, длинные распущенные волосы — чёрные, тяжёлые, до самых пят — мотались за её спиной как живые, и от её фигурки, удаляющейся по коридору в дёргающемся свете коптящих фонарей, исходило что-то такое… что-то нелепо-беззащитное, словно у неё совсем не было кожи, словно она вся была наружу, без той брони из ритуала, белил и опущенных век, которой все остальные обитательницы дворца защищались друг от друга с детства.

Я смотрела ей вслед, пока она не свернула за угол. Во дворце не бегают, никто не бегает. Служанки — мелко-мелко семенят, опустив головы, знатные дамы — словно бы плывут над поверхностью, стражники — вышагивают, только им разрешен широкий шаг… но никто не бегает.

Я перехватила поднос поудобнее и пошла дальше — к большому залу, к стене, к спинам двух дам в шёлковых хризантемах и сливах, которые там, у этой стены, как раз сейчас наверняка обсуждали свежие сплетни, выжимки из которых, сливки и мякотку мне и следует потом принести в покои Мамочки Фудзино, чтобы ее бесцветная, пергаментная кожа снова налилась румянцем.

И все-таки я не сбежала из дворца. Работать на Госпожу Фудзино, Старшую Фрейлину двора — было не в пример лучше, чем работать прачкой. Негласный статус личной служанки Фудзино давал мне и девочкам полную автономность. Никто не мог спросить «а чего это вы тут делаете?» — во всяком случае никто из тех, кто бы мог это сделать.

Высшая аристократия, небожители Высшего Двора — нас не видели в упор, даже если перед ними я прыгать стану или разденусь догола и стану канкан танцевать. Замечать что-то низменное — неприлично и вообще фу. Вот заметить одинокий цветок на ветке, последний луч заката или плавающая в чашке чаинка свернулась, напоминая Дракона Южного моря — это возвышенно. А обратить внимание на служанку что убирается или там на стол накрывает — это все равно как во время дипломатического приема пальцем ткнуть «а этот господин — пернул!». Тут такое не замечают.

И я, пользуясь своей невидимостью могла совершенно спокойно скользить за спинами благородных принцев и принцесс, даймё и их жен, их отпрысков и наложниц, родственников и прочих, всех тех, кто и составлял собой высший свет Императорского Дворца.

Так что я — поставила поднос с сакэ куда-то, где можно было его оставить, поднос был всего лишь предлогом. И замерла за спинами у нескольких светских дам, разодетых по местной моде в пух и прах. Так близко, что могла спокойно пересчитать жемчужинки, свисающие на золотых нитях с дорогой заколки Госпожи Кагуя.

Двадцать семь. Жемчужинки на уборе Госпожи Сяо Лань я даже считать не стала — так их там много. Впрочем, это континентальный стиль, мода на все китайское, так что скорее всего их там ровно сто восемь. Дамы стояли у стены и сплетничали, одетые в свои двенадцать слоев шелковых нарядов, каждый из которых мог бы небольшую деревню год кормить. И конечно же цвет каждого из нарядов отражал настроение самой дамы сегодня и соответствовал сегодняшнему событию. Потому что ни один вечер в Императорском Дворце не проходил просто так, каждый день был посвящен чему-нибудь. Например, тема сегодняшнего вечера — это лунный свет. Нет, не так. Лунный Свет — вот так будет верно. А еще — сплетни конечно же, как без них…

— Вы только посмотрите на него. — прикрываясь веером фыркает Госпожа Кагуя. — он же и сам на медведя похож!

— А его акцент? Клянусь, как будто мартышка заговорила! — вздыхает ее товарка, Госпожа Сяо Лань и эти двое — хихикают.

Я перевожу взгляд туда, куда они смотрят. Невысокий, коренастый мужчина, который явно не может найти себе место и выглядит неловко в «двенадцати слоях одеяний из шелка», ему жарко, его лицо покраснело, волосы на его голове — выбились из гладко уложенной прически и это еще один повод для смешков. Это наместник одной из северных провинций, Татибана-но Митицуна, он прибыл во дворец с визитом только сегодня и теперь все столичные сплетницы с удовольствием перемывают ему косточки.

— Вы слышали, что он привез с собой в качестве подарка нашей Рэнке? Два меча! — говорит Госпожа Сяо Лань.

— Чего еще ожидать от… такого как он. — с осуждением качает головой ее подружка, прикрываясь веером. Слово «невежественный мужлан» не прозвучало, но все и так понимают, о чем речь. Дарить оружие — можно. Никаких правил запрещающих это нет. Но только слепой и глухой не знает, что Третьего месяца у Императрицы (которую Сяо Лань столь фамильярно называет Рэнкой) — случился выкидыш и что придворному лекарю пришлось орудовать своими инструментами чтобы извлечь послед и что сама Императрица едва оправилась, а дарить что-то «протыкающее» в таких условиях — это грубость. Или глупость. И неизвестно еще что хуже.

Наместник Митицуна прибыл только вчера — с данью рисом и мисо-пастой, со слитками серебра и подарками Императору и правящему дому, а также всем, кто что-то из себя представляет во Дворце. Откуда он должен про последние события при дворе знать? Тем более — откуда бы он узнал, что орудия придворного лекаря в этой части напоминают небольшие мечи-дао? О том же, что у действующей Императрицы выкидыш был — строго-настрого всем запрещено болтать… и все равно все знают. Все, вплоть до последней кухарки, но не дай бог вслух сказать!

Императорский Дворец — это ваза со скорпионами и змеями — так я думала раньше. Вот только здешние змеи и скорпионы умеют улыбаться и собираться в стаи у тебя за спиной.

— А что он подарил Первому Министру Левой Руки? Медвежью шкуру! — не терпится поделиться Госпожа Сяо Лань. — Помнишь тот стих Господина Весеннего Павильона про цветок ранним утром на поле и то как пахарь не заметил его красоты?

— … раздавил походя своим плугом. — вздыхает Госпожа Кагуя. — какие все же возвышенные стихи у Господина Да Рен были. Так жаль… — две кумушки синхронно вздыхают, вспоминая Господина Да Рен, Господина Весеннего Павильона, принца Рэндзи.

— Совершенно непонятно зачем Господина Да Рен в северные провинции отправлять, воевать с эмису. — ворчит Сяо Лань, обмахиваясь веером. — Вот пусть этот… «медведь» и воюет. Слышала я что он по дороге с отрядом разбойников схватился и голыми руками их удавил… вон какие ручищи. Там ему и место — на большой дороге…

— Не наше дело волю Императора обсуждать. — отзывается Госпожа Кагуя. — Хотя по Господину Весеннего Павильона я скучаю ничуть не меньше тебя… ничуть не меньше… Уж сколько раз пел соловей с утра, когда нога этого высокородного господина касалась росы… на траве у моих покоев. А какие стихи он мне слагал…

— Уж из моих покоев он выходил с утра не реже!

— Да полно тебе, Сяо Лань. Мы все знаем что господин Рэндзи был куртуазен и учтив. Если бы он еще держал свой язык на привязи… — дамы снова вздыхают.

Обычный вечер во дворце, все те же люди, все те же сплетни. Наместник неловко переминается с ноги на ногу. Он привез рис и мисо, мед и патоку, вино и сакэ, такие как он — основа экономики всей страны, благодаря ему все эти дармоедки во дворце имеют свою миску риса, чашку чая и сладости с жемчугом, шелком и нефритовыми украшениями. А еще по дороге он отбился от отряда разбойников, выехав вперед и оторвавшись от основного каравана — смог продержаться до прихода подмоги. Упал с коня, подвернул ногу. И теперь придворные дамы смеются над его неуклюжестью и тем, что он не знает раскладов при дворе.

— … а этот все стоит. Даже жалко его как-то… — говорит Госпожа Кагуя, убирая свой веер в сторону. — Он так весь вечер один простоит как истукан?

— Может оно так и лучше будет. — слегка поводит плечом Сяо Лань. — Меньше опозорится.

— Но… это же невежливо — оставлять гостей грустить в одиночестве. Каждой птичке в небесах положена парочка. Кстати… а где наша Соно-химэ?

— Соно-химэ? — в глазах у Госпожи Сяо Лань вспыхивают веселые искорки. — Я видела ее среди девочек Минамото. Ты хочешь…

— Пусть у наместника останутся приятные воспоминания о дворце. Мы тут тоже можем быть… гостеприимными. Особенно Соно-химэ. Она у нас… очень гостеприимна. — между дамами электрическим разрядом проскакивает смешок. Такой… гаденький смешок. Дамы наслаждаются собой.

Я при дворе всего ничего, вторую неделю, но даже я знаю о Соно-химэ. Или вернее о Соно-но Цубонэ. Наслышана. Говорят, что в таких местах репутация значит все. У Соно-химэ есть репутация в этом месте, она — шлюха. Заслужить такое звание при Высшем Дворе, где по ночам все крадутся в спальню ко всем, а приснопамятный Господин Весеннего Павильона принц Рэндзи за ночь мог и вовсе в трех-четырех побывать — это нужно постараться.

Госпожа Кагуя в свое время не запирала дверь в свою спальню ожидая принца Рэндзи, а когда того сослали на север — открыла замочек своего сердца для смазливого сына Министра Левой Руки, Господина Такаюки. Госпожа Сяо Лань ничем не хуже и не лучше, ни одна из них не замужем и не девственница, эти дамы ведут весьма активную общественную и личную жизнь в Высшем Дворе Императорского Дворца, но «той-которая-раздвинет-ноги-перед-любым» называют только Госпожу Соно-но Цубонэ. Ту самую, что только что налетела на меня в коридорах южной галереи.

Ту самую что — извинилась передо мной. Перед прислугой. Видимо именно поэтому Соно-химэ и приобрела такую репутацию, она — слепа и глуха как социальная единица. Нельзя обращаться со слугами как с равными. Нельзя улыбаться каждому кто напишет тебе стих, особенно если он его попросту переписал по памяти. И тем более нельзя оставлять в своих покоях до утра того, кто перепутал павильон, хотел зайти к даме из Фудзивара, а зашел к тебе. Нельзя! А еще она не умела говорить «нет» и те, кто перепутали павильоны — спешили этим воспользоваться. А она только улыбалась и кивала головой.

Наместник Татибана-но Митицуна и благородная дева Соно-но Цубонэ. Какая жестокая шуточка.

— … говорят, что однажды на горячих источниках к ней в комнату случайно забрела горная обезьяна… — хихикает Госпожа Сяо Лань. — И когда с утра туда вошли служанки, то обезьяна слушала стихи Соно-химэ про тучку что прольется дождем! — обе дамы прыскают в рукав. Госпожа Кагуя поворачивается и безошибочно находит меня взглядом, повелительно взмахивает веером.

— Передай Соно-химэ что Сияющая Принцесса и Маленькая Орхидея хотят ее видеть в восточной беседке. — говорит она тоном, не допускающем сомнений и колебаний. Я склоняюсь в поклоне и семеню прочь. Нет, когда нужно, дамы из высшего света видят служанок.