ОДИН

ЭВА

Китайский философ Лао-цзы однажды сказал, что быть глубоко любимым кем-то придает вам сил, тогда как глубоко любить кого-то самому дает вам мужество. Но сейчас, ступая на борт парусного судна «Серебряная тень» в прохладной, туманной предрассветной мгле, я задаюсь вопросом, не упустил ли он самое главное.

Истинная сила любви не в мужестве и не в отваге, которые она способна подарить, а в том эгоизме, от которого она нас избавляет.

Я почти наверняка иду навстречу своей смерти, и единственная печаль, которую я испытываю, – из-за Наза. Когда он узнает, что я сделала, это разобьет ему сердце.

Но лучше разбитое сердце и жизнь, чем смерть.

Лучше я, чем он.

— Мисс Эвелина, я полагаю?

Мужчина, появившийся из густой тени, отбрасываемой высокими черными парусами, мне незнаком. Он худощав, одет в сшитый на заказ темный костюм, у него серебристые волосы и улыбающиеся голубые глаза. Он выглядит как профессиональный консьерж, хотя я сомневаюсь, что он специализируется на бронировании столиков.

— Да, я Эва. А вы кто?

— Меня зовут Рафаэль.

— Как художника эпохи Возрождения.

Он приветливо улыбается.

— Именно так. Он был любимым художником моей матери, отсюда и имя. А еще, представьте себе, он умер от лихорадки после бурной ночи, если вы понимаете, о чем я. Остается только удивляться, какой выносливости требует смерть от совокупления.

У него четкая, почти педантичная манера речи, которая намекает на избыток классического образование и любовь к маленьким породистым собачкам. В сочетании с французским акцентом это придает ему утонченный вид. Он мне нравится, но я слишком хорошо знаю, насколько обманчива бывает внешность.

Я медленно выдыхаю.

— Вы собираетесь причинить мне вред, Рафаэль?

Если его и застала врасплох прямота моего вопроса, он этого не показывает. Просто сцепляет руки на уровне талии и мягко произносит: — О нет, моя дорогая. Не я.

Акцент на слове «я».

Смысл сказанного проясняется, когда из-за его спины появляется мужчина, бесшумно вынырнувший из той же густой тени. Но этот мужчина не утонченный ловелас с вежливыми манерами. Он полная противоположность. Высокий, татуированный, мускулистый, с растрепанными темными волосами, спадающими на широкие плечи, суровым взглядом и большими руками, словно созданными для того, чтобы крушить черепа.

Он смотрит на меня без улыбки, холодным взглядом, с безжалостной складкой у рта.

Паника грозит прорвать завесу моего напускного внешнего спокойствия. Я собираю волю в кулак, потому что сама на это согласилась. Мне нельзя сейчас срываться. Димитрий даст мне еще достаточно возможностей для этого, прежде чем окончательно сломит меня.

Или пока я не сломлю его.

Я снова перевожу взгляд на Рафаэля.

— Где Димитрий?

Рафаэль на мгновение задумывается.

— Этого я не могу вам сказать, но я вправе раскрыть, что мне поручено доставить вас к нему. И – прошу простить за досадное вторжение в ваше личное пространство, но, уверен, вы все понимаете – я буду информировать мистера Иванова о вашем поведении на протяжении всего нашего путешествия.

Перевод: Я могу казаться дружелюбным, но мы не друзья. Не забывай, кто здесь главный.

— Вам также следует знать, что Киллиан, – он жестом указывает на молчаливого громилу, – получил от мистера Иванова распоряжение жестко наказывать вас за любое… неприемлемое поведение.

Губы Киллиана растягиваются в едва заметной зловещей усмешке.

О боже. А вот это что-то новенькое. Димитрий, должно быть, в неописуемом бешенстве, раз дал на это добро.

Я делаю паузу, чтобы выровнять дыхание, прежде чем ответить.

— Я понимаю. Спасибо, Рафаэль.

Он лучезарно улыбается. Я знаю, что мне не кажется, будто Киллиан разочарован моей покладистостью, но у меня нет времени на размышления, потому что он уже подходит ко мне, протягивая свои большие мясистые руки.

Я вздрагиваю, когда он хватает меня за плечи, и ненавижу себя за это. Затем он отводит мои руки в стороны, чтобы обыскать на предмет оружия.

Киллиан настойчив и груб. Жесткие пальцы впиваются в самые чувствительные места – подмышки, живот, бедра, – заставляя меня морщиться от боли. Когда он запускает руку под подол моего платья и поднимает его выше, к промежности, я в панике вскрикиваю и вырываюсь.

— Этого достаточно, Киллиан, — произносит Рафаэль с легкой нервозностью в голосе.

Киллиан выпрямляется. Из-под нахмуренных бровей он пристально смотрит на меня взглядом хищника, выслеживающего добычу. Я отворачиваюсь, но краем глаза вижу, как на его лице снова появляется зловещая улыбка.

Рафаэль откашливается.

— Теперь, когда все формальности улажены, мы можем отчаливать. Добро пожаловать на борт, мисс Эвелина.

Он разворачивается и исчезает в главной каюте, оставляя меня наедине с Киллианом и его голодным взглядом.

Огни Адской кухни¹ сияют на фоне темного ночного неба. Мутные воды Гудзона мерцают в свете луны, освещающей город на три четверти. Хотя до Хэллоуина еще далеко, в вечернем воздухе чувствуется резкий, зловещий холод – предвестник наступающей зимы.

Это мои последние мгновения свободы. Как только я переступлю порог этой каюты, я откажусь от всего, чем была до этого. От любой власти. От любых прав.

От любой надежды.

Я прикусываю щеку изнутри и часто моргаю, прогоняя наворачивающиеся слезы.

Прощай, Наз. Может быть, в другой жизни мы встретимся снова.

Повернувшись к Киллиану, я вежливо бросаю: — После вас.

Не могу понять, забавляет его моя наигранная невозмутимость или злит. Его улыбка исчезла. Его лицо непроницаемо, как глыба льда. Видимо, это все, что я от него получу.

Я делаю шаг вперед, но Киллиан не двигается с места. Стоит мне шагнуть в сторону – он тут же смещается туда же, преграждая путь.

Он играет со мной, как кошка с мышкой.

Раздражение придает мне сил, необходимых для того, чтобы установить некоторые границы и, надеюсь, поставить его на место.

— Послушай. Я тебя раньше никогда не видела, значит, ты в организации Димитрия недавно. А это, в свою очередь, значит, что ты не более чем мальчик на побегушках. Роль, которую тебе доверили – это тест. Проверка твоей преданности и полезности, а заодно и твоего IQ.

Татуированный придурок медленно вскидывает бровь.

Я делаю глубокий вдох и иду ва-банк.

— Если ты думаешь, что он не убьет тебя за то, что ты ко мне прикоснулся, то ты сильно себя переоцениваешь.

— А ты недооцениваешь ситуацию. Я тебе не нянька, сука. Если не считать смерти и изнасилования, мне разрешено обращаться с тобой так, как мне вздумается.

У него низкий, грубый, как наждачная бумага, голос с ирландским акцентом.

Меня не удивляет, что Димитрий держит в силовиках не русского. В отличие от итальянской мафии, где «своими» могут стать только этнические итальянцы, русская братва гораздо более открыта. Однако меня удивляет уверенность в тоне Киллиана.

Возможно, я блефовала, а он – нет.

Это немыслимо, но Димитрий наделил своего цепного пса властью надо мной. Властью «обращаться» со мной так, как ему вздумается.

Липкий ужас расползается по моему нутру, словно змея, разворачивающая кольца.

Киллиан замечает перемену в моем лице, и его жуткая улыбка возвращается. Его глаза сверкают злобой.

— То, что нас не убивает, делает нас сильнее, верно?

Этот комментарий находит во мне отклик из-за всей той боли, которую мне пришлось вынести. И дело не только в годах, проведенных с Димитрием, но и в прежних годах обучения балету, когда пальцы ног часто кровоточили прямо сквозь пуанты.

Я вздергиваю подбородок.

— То, что меня не убивает, пусть лучше спасается бегством.

— Дерзкие слова для такой маленькой девочки.

Он не боится. И я его не виню. На мне белый хлопковый сарафан и эспадрильи. У меня нет оружия и навыков самообороны. Я дрожу от холода и все еще не пришла в себя после взрыва машины, стрельбы в упор и сделки со злобным ублюдком, который издевался надо мной семь лет: я должна была вернуться к нему в обмен на жизнь Наза.

Но это не значит, что я совершенно беззащитна.

Если вера смогла вывести Моисея из пустыни спустя сорок лет, она уж точно не оставит и меня.

— Пусть я маленькая, — ровным тоном произношу я, выдерживая взгляд Киллиана. — Но во мне больше силы, чем в тебе когда-либо будет. Ты не сможешь сделать со мной ничего такого, чего бы со мной уже не делали, а я все еще стою на ногах. Можешь переломать мне все кости, но меня тебе не сломить.

В повисшей тишине на его лице сменяется целый калейдоскоп эмоций. Сначала удивление. Затем восхищение. И, что самое странное, что-то похожее на сожаление.

Сожаление?

Это последняя связная мысль, которая приходит мне в голову, прежде чем Киллиан хватает меня за горло.