ДВЕНАДЦАТЬ

ЭВА

Мне снится сон. Лихорадочный, бредовый сон о том, как я бегу по пустынным и объятым пламенем улицам, а подошвы моих ног покрываются волдырями от жара. Вокруг меня бушуют огненные бури, пламя настолько горячее, что создает собственный ветер.

Я бегу изо всех сил, моя одежда дымится, легкие пылают, горячий пепел падает на мою кожу, словно обжигающий дождь. Но мне некуда скрыться. Для меня нет безопасного места, и его никогда не будет, потому что это ад.

Я слышу тихий гул голосов где-то позади себя, но не оборачиваюсь. Просто продолжаю бежать, пока моя кожа не начинает чернеть и слезать с тела.

— Как долго она в таком состоянии?

— С тех пор, как я вам позвонил. Ей становится хуже.

Холодное прикосновение к запястью. Большой палец надавливает, нащупывая пульс. Рядом с ухом раздается электронный сигнал.

— Ну?

— У нее слабый, учащенный пульс и опасно высокая температура. Была рвота или диарея?

— Первое – да, второе – нет.

— Головокружение? Обмороки?

— Я не знаю.

— Аллергии?

— Я не знаю.

— Что ж, эту сыпь вызывает какая-то гадость.

— Что это может быть?

— Что угодно: от аллергической реакции до инфекции или тяжелого гриппа. Или еще сотня других причин. Без анализов точно сказать невозможно. Я оставлю тебе антибиотик широкого спектра действия и общие инструкции по уходу.

— Нет. Ей нужна надлежащая медицинская помощь.

— Ты же не предлагаешь…

— Я предлагаю посадить ее в вертолет и отправиться в больницу.

— В больницу! Ты можешь поставить под угрозу всю операцию!

— Если ты не заткнешься и не уберешься с дороги, я поставлю под угрозу целостность твоего черепа.

Меня куда-то несут. Подхватывают пара огромных рук, которые крепко прижимают меня к себе и успокаивают, когда я тихо скулю. Должно быть, это уже не сон, потому что огонь потух, и по моей коже внезапно хлещет соленый ветер.

— Тише, bhrèagha. Я держу тебя.

Меня кладут на что-то холодное и твердое. Мои руки и ноги осторожно поправляют. На меня накидывают тяжелое одеяло. У меня нет сил открыть глаза, и мне почти все равно, что со мной происходит.

Кроме…

— Наз, — шепчу я потрескавшимися губами.

Теплая, шершавая рука обхватывает мою лодыжку и сжимает.

— Я позаботился об этом. Димитрий знает, что ты со мной. — Затем голос командует кому-то еще: — Выдвигаемся!

От тошнотворной невесомости и оглушительного рева двигателей меня бросает в дрожь, я вздрагиваю и сжимаюсь в комок. Все болит, особенно сердце, которое, кажется, вот-вот разорвется. Каждый удар сопровождается резкой болью. А потом мир погружается во тьму.

Последнее, что я помню, – это ощущение той теплой, успокаивающей руки на моей коже.

Час, день или сотню лет спустя я слышу приглушенные голоса.

— Это эндокардит.

— Я не знаю, что это значит.

— Это инфекция внутренней оболочки камер и клапанов сердца, которая распространилась через кровоток. Обычно мы видим это только у пациентов с сопутствующими проблемами сердца или предшествующими повреждениями сердечных мышц.

— Это плохо?

— Ничего хорошего. Если не начать лечение быстро, инфекция может разрушить клапаны и привести к опасным для жизни осложнениям.

— Какое лечение?

— Пока что – внутривенные антибиотики. Как только мы увидим, как она реагирует и какова степень повреждений, мы решим, потребуется ли дальнейшее вмешательство.

— Какое именно?

— Хирургическое. Мы также рассматриваем возможные осложнения, включая инсульт, судороги, эмболию…

— Как скоро ее можно будет перевезти?

— Перевезти? Ее нельзя перевозить. Ей потребуется госпитализация по крайней мере на несколько недель!

— У тебя двенадцать часов. Если к тому времени ее состояние не стабилизируется и она не будет на пути к полному выздоровлению, я пущу тебе пулю в лоб.

— Не угрожайте мне. И потребуется чудо, чтобы этой женщине стало достаточно хорошо, чтобы покинуть больницу через двенадцать часов.

Голос, в котором я узнаю Киллиана, мрачно произносит: — Тогда лучше начни молиться, док. Потому что даже чудо не спасет тебя, если этого не случится.