Девяносто восьмой день.

Вчера мы закончили строительство ледяного дома и сразу же в него переехали. Он получился большим, вместительным и служит идеальной защитой от ледяных ветров, дующих снаружи. Благодаря всего одному обогревателю на селеновых элементах, установленному в центре, внутри уютно и тепло. Как и в случае с эскимосскими иглу, нам не приходится опасаться, что стены растают: наружный холод нейтрализует внутреннее тепло прямо внутри стен.

Теперь мы более или менее окончательно обустроились на Ганимеде на все шесть месяцев нашего пребывания. Этвелл говорит, что завтра организует небольшую вылазку – впервые мы уйдем так далеко, что потеряем корабль из виду.

Сегодня после нашей «ночи», длившейся три с половиной земных дня, снова взошло солнце. Это было поистине вдохновляющее зрелище: маленький желтый шарик звезды медленно поднималась над горизонтом, словно пребывая в растерянности оттого, что сбился с пути. Он осветил бескрайние равнины зелёного мха с островками никогда не тающего снега. Нас снова поразил феномен двойных теней – от Солнца и от Юпитера.

Исполинский Юпитер, казалось, раздраженно косился своим багровым оком Большого Красного Пятна на этого соперника – куда более мелкого, но все же более яркого. Каким-то образом эта картина здесь, в ледяных глубинах космоса, выглядит… ну, просто пленительно. Марс запомнился нам плоской, унылой пустыней. Венера – удушливым туманом. Меркурий – слепящим, беспощадным сиянием.

Да, Ганимед здесь, с его бело-зелёными пейзажами, россыпью лун и величественным диском Юпитера, поистине прекрасен. Все мы время от времени говорили одно и то же, хотя трудно представить, что закаленные исследователи и ученые хоть ненадолго становятся сентиментальными.

Парлетти сейчас лечит Тарнея от сильнейшего обморожения. Один из пальцев на ноге у того совсем замерз, и Парлетти пришлось его ампутировать. Тарней держится молодцом, но неделю ему придется отлежаться. Этвелл строго предупредил, чтобы мы, находясь снаружи, внимательно следили за тем, не онемели ли конечности. В этом пронизывающем, безжалостном холоде онемение подкрадывается совершенно незаметно.

Впрочем, мы уже неплохо акклиматизировались: обзавелись багровой от мороза кожей и загрубевшими, обветренными руками и лицами. Если бы нас вдруг перенесли в умеренный климат Земли, мы бы, наверное, просто зачахли от такой «жары».

Привет, Вторая Меркурианская Экспедиция! Получили ваш сигнал, ретранслированный с Земли. Странно все-таки: вы там изнываете от зноя и проклинаете Солнце, до которого всего тридцать миллионов миль. А мы здесь, за 500 миллионов миль от него, готовы едва ли не молиться на восходящее Солнце.

Мы вернулись к привычной рутине.

Сегодня капитан Этвелл вместе с Суинертоном, Лингом и Хэллоуэем предпринял короткую разведывательную вылазку. Вооружившись винтовками и взяв с собой рюкзаки с припасами на случай непредвиденных обстоятельств, они прошли десять миль и вернулись, описав широкий круг.

Ничего примечательного не произошло. Ганимед кажется тихим, спокойным миром. И все же капитан Этвелл выглядел задумчивым. Мы сталкивались с неожиданными опасностями на Марсе, Венере и Меркурии. С чего бы Ганимеду быть исключением?

Суинертон сообщил, что его «термос» растет повсюду, и это полностью подтверждает его теорию: этот мох здесь – основной вид растительности, вроде травы на Земле. А ещё он видел животных, похожих на оленей. Они прятались в рощах низкорослых деревьев. В ответ на наш недоуменный вопрос он лишь покачал головой.

– Нет, сомневаюсь, что здесь есть разумные существа. На Земле разум зародился в теплом, мягком климате. Здесь же жизнь ведет яростную борьбу с суровой окружающей средой. На этом дальнем форпосте Солнечной системы жизнь существует едва-едва.

По правде говоря, мы и не ожидали встретить разумную жизнь так далеко от дарующего жизнь Солнца.

Линг, в свойственной ему восточной манере, сказал немногое – лишь то, что в будущих длительных переходах по снегу нам лучше носить снегозащитные очки, чтобы избежать снежной слепоты. Далёкое солнце даёт лишь одну двадцать пятую часть того света, что на Земле, но чистый, свежий снег отражает его прямо в глаза. Мы постоянно щуримся.

Хэллоуэй был взволнован больше всех – или, вернее, полон нетерпения.

– Пирамид не видно, – разочарованно сказал он. – Но они должны здесь быть. Просто обязаны, иначе теория моего отца полетит ко всем чертям. Капитан, позвольте мне взять спасательную шлюпку и разведать территорию в радиусе нескольких сотен миль.

Этвелл отказал ему.

– Спасательная шлюпка предназначена только для чрезвычайных ситуаций.

– Но как же тайна пирамид…

– К черту эти пирамиды!

Но мы-то знали, что Этвелл говорил это не всерьез. Как и любой из нас, как и каждый человек на Земле, он отдал бы правую руку, чтобы разгадать эту тайну. Пирамиды преследовали нас на каждой планете, где мы высаживались, оставаясь безмолвной насмешкой ушедшей расы и канувшей в небытие эпохи.

Да, Этвелл отдал бы правую руку, но не жизнь – и не десять жизней. На нем, как на командире, лежала тяжелейшая ответственность по обеспечению нашей безопасности. Спасательная шлюпка – нововведение в этой экспедиции – была нашим последним козырем в рукаве, который запрещалось использовать для каких бы то ни было целей, кроме предотвращения катастрофы.

Хэллоуэй, впервые отправившийся в межпланетную экспедицию и еще не знакомый с непреклонным характером Этвелла, попытался возразить. Мы все затаили дыхание. Капитан пристально посмотрел на него.

– Довольно, мистер Хэллоуэй, – сказал он спокойно – о, так спокойно. – Ваша жизнь в моих руках. Я сохраню её вопреки всему. Но я пожертвую ею, если это спасёт другие жизни. Это ясно?

Разумеется, после этого он перевел взгляд на Карсен. Этвелл не мог упустить случая лишний раз предостеречь ее. Если это кажется бессердечным, помните: во всех предыдущих экспедициях Этвелл всегда ставил людские жизни выше чувств – и всякий раз возвращал экспедицию домой.

Сегодня мы праздновали День независимости в самой неподходящей для этого обстановке – среди снега, холода и льда. Капитан Этвелл разрешил нам трижды выстрелить в воздух из винтовок. Даже в разреженном воздухе они прозвучали впечатляюще. Линг сообщил нам, что мощные пули, вылетающие из ствола со скоростью более трёх миль в секунду, никогда не упадут обратно. Они превысили вторую космическую скорость для слабой гравитации Ганимеда. Бог весть, где они закончат свой путь, ведь мы стреляли примерно в направлении Сириуса.

Сотый день.

Солнце снова заходит. Чуть не потеряли человека. Внезапно, без предупреждения, разразилась приливная буря. Буквально минуту назад небо было чистым – и вот уже стена летящего снега с воем пронеслась по равнине, поглотив нас. Сами мы были в полной безопасности: что внутри корабля с его металлическими переборками, что в нашем прочном ледяном доме.

Но фон Целл как раз переходил от одного к другому. Расстояние между ними – всего какая-то сотня ярдов. Это может показаться невероятным, но он умудрился заблудиться! Густо сыплющийся снег полностью скрыл от него всё вокруг. А сопровождавший снегопад ветер, завывавший словно демоны, сбил его с курса, так что он совершенно утратил всякую ориентацию в пространстве.

Карсен, Хэллоуэй и Этвелл видели всё это с корабля. Хэллоуэй сразу же рванулся наружу, чтобы спасти фон Целла, но капитан Этвелл силой удержал его.

– Оставайся на месте! Он в опасности, но лучше потерять одну жизнь, чем две. Ты и шага не сделаешь, не сбившись с пути.

Побледнев, Хэллоуэй и Карсен были вынуждены беспомощно наблюдать за тем, как яростная буря сносит теряющего силы фон Целла прочь корабля. Только через пять часов ветер утих и воздух прояснился.

Фон Целл оказался всего в пятидесяти футах от корабля, почти погребённый под снегом. Поступив разумно, он лёг на землю и не пытался найти корабль. Он сильно переохладился и сейчас лежит в постели; но, что любопытно, обморожений у него нет. Снег послужил одеялом и защитил его от холода.

Мы быстро забыли о едва не случившейся трагедии. В таких экспедициях опасность подстерегает на каждом шагу, и мы уже научились быстро забывать такие вещи.

Словно в награду за пережитое, наступил закат, и ночное небо во всей красе засияло над нами – могучий, расчерченный полосами Юпитер, мириады звезд и восемь лун. Вдобавок ко всему, Маркерс только что совершил поразительное открытие. Одна из этих лун оказалась спутником вовсе не Юпитера. Это луна самого Ганимеда!

Маркерс уже просчитывает параметры ее орбиты. По предварительным данным, она обращается вокруг Ганимеда примерно за девять часов на расстоянии от пяти до семи тысяч миль. Ее диаметр невелик, возможно, десять миль, и он слишком мал для того, чтобы её можно было разглядеть с Земли.

– Ну прям второй Галилей! – сказал Суинертон, когда Маркерс объявил о своем открытии. – Галилей первым доказал, что спутники есть не только у Земли, но и у других планет. А ты впервые доказал, что спутник может иметь свой спутник!

Это беспрецедентный случай в истории астрономии. И мы весьма горды тем, что совершили это открытие.

Не могу не упомянуть шутливое замечание Парлетти.

– Гляди в оба, Маркерс, – ухмыльнулся он. – Чего доброго, найдешь спутник у этого спутника, и так далее до бесконечности!

Мы немного поспали. Теперь мы чувствуем себя спокойнее насчет таких бурь, как вчерашняя. Линг и Тарней вычислили характер и время возникновения этих периодических приливных муссонов. Огромный гравитационный кулак Юпитера постепенно собирает более теплый воздух на освещаемой им стороне. Когда Солнце садится, воздух остывает и становится плотнее. Он опускается, вызывая яростный тайфун. Однако, согласно непреложным законам – подобным тем, что управляют приливами на Земле, – эти штормы могут бушевать только в часы заката. В остальное время здесь сравнительно безопасно.

Поэтому капитан Этвелл снова отправился в разведку за пределы лагеря вместе с Суинертоном и Парлетти. Было уже темно, но при свете Юпитера они видели почти так же хорошо, как днем. На этот раз они прошли двадцать миль и нашли невысокие холмы, на которые и взобрались. Оттуда перед ними открылся широкий вид на равнины. В целом все выглядело одинаково – суровый арктический пейзаж.

– И никаких пирамид? – спросил Хэллоуэй.

Мы подозреваем, что Этвелл оставил его в лагере в воспитательных целях. Этвелл покачал головой, и Хэллоуэй снова погрузился в мрачные раздумья.

– Не принимай близко к сердцу, – уже мягче сказал Этвелл. – Пирамиды рано или поздно найдутся, ведь мы рано или поздно начнем организовывать более дальние вылазки.

Впрочем, мы и сами не находим места от волнения. Не меньше Хэллоуэя каждый из нас отчаянно надеется, что пирамида отыщется.

По иронии судьбы, пирамиду все-таки нашли – но на Каллисто. Парлетти делал увеличенные фотографии поверхности Каллисто, следующего по удаленности от Юпитера спутника. Изучая один снимок с помощью лупы в поисках геологических деталей, он заметил треугольное пятнышко. Он взволнованно показал его нам, и все мы, сделав поправку на масштаб, единодушно согласились: это может быть только пирамида. Ни одна гора, ни одно природное образование не могло обладать столь безупречной симметрией.

– Пирамида на Каллисто? – жадно переспросил Хэллоуэй. Но тут же его лицо осунулось. – Надо же было ей оказаться именно там! – застонал он. – За тысячи миль отсюда, абсолютно недосягаемая. Если бы я мог хоть одним глазком взглянуть на нее, тайна марсианских пирамид была бы у меня в кармане!

После этого он, кажется, замкнулся в себе еще сильнее. Хэллоуэй – самый молодой среди нас, а потому самый пылкий и нетерпеливый. И то, что великая тайна пирамид маячит у него перед самым носом, но до нее невозможно дотянуться, бьет по нему больнее всего. Его отец на Земле провел колоссальную исследовательскую работу, расшифровав множество записей, привезенных с Марса, Венеры и Меркурия. Но, насколько мы понимаем, он целиком и полностью рассчитывает, что сын привезет с Юпитера тот самый последний фрагмент головоломки.

Кстати, спасибо за специальную передачу в нашу честь, устроенную Клубами Пирамид на Земле. Нам даже не верится, что с тех пор, как мы покинули родную планету, там возникли сотни подобных объединений, и все они требуют от нас разгадки «Тайны пирамид». Можем сказать лишь одно: мы сделаем всё, что в наших силах.

Ничего примечательного больше не произошло.

Разве что Маркерс, в сотрудничестве с Парлетти и его камерой, переключил внимание на сам Юпитер. Они наблюдали и каталогизировали полосы – отдельные вращающиеся кольца плотных газов. Например, так называемый Южный пояс, кремово-коричневого цвета, совершает оборот примерно за десять с небольшим часов. Красный пояс вблизи экватора, багрового оттенка, вращается менее чем за десять часов. Среднее значение – то, что астрономы на Земле использовали для определения периода вращения планеты, – девять часов пятьдесят пять минут.

Теперь Парлетти и Маркерс дают истинное значение – девять часов пятьдесят семь минут. Эта разница в две минуты означает, что экваториальная скорость на тысячу миль в час ниже. Если бы такая же ошибка была допущена при вычислении вращения Земли, астрономы на Юпитере говорили бы: «Земля либо вращается со скоростью тысячу миль в час, либо не вращается вовсе!»

Это до некоторой степени иллюстрирует исполинские масштабы всего, что связано с Юпитером. Вот еще несколько фактов: атмосфера Юпитера достигает шести тысяч миль в толщину – это почти полный диаметр Земли. Судя по всему, она представляет собой адское варево из метана, свободного брома, аммиака и пыли, поднятой, вероятно, самыми мощными бурями во Вселенной.

Остальные данные – в следующий раз.