Двести семьдесят восьмой день.

Пока никаких вестей, Земля. Мы почти утратили надежду. Спасательную шлюпку затянуло вниз сокрушительной гравитацией, её мотало, как пробку, в бурях Юпитера, и она разбилась где-то, найдя себе безымянную могилу. Должно быть, именно это и произошло.

Капитан Этвелл не теряет надежды. Этим утром он чуть ли не под дулом пистолета заставил нас играть в карты. Прикрикнул, чтобы мы перестали ныть как дети и отвлеклись от дурных мыслей. На какое-то время мы заразились его азартом и переключились на покер. В качестве ставок разделили спутники – по два каждому.

Одна партия вышла особенно любопытной. Линг и фон Целл в два счета обчистили остальных. Затем фон Целл, собрав фулл-хаус, поставил четыре спутника. Линг поднял ставку на один. Фон Целл выставил оставшиеся четыре. Линг ответил двумя. Когда фон Целл начал возражать, Линг улыбнулся и сказал:

– Но ведь я ставлю Каллисто. А Каллисто стоит двух других лун, верно?

Фон Целл согласился, и Линг забрал весь банк с четырьмя валетами.

Игра на спутники может показаться безумием или нелепостью. Но находиться здесь, зная, что до нас тут не ступала нога человека – это потрясающее чувство. Иногда нам действительно казалось, что мы владеем этими лунами по праву первооткрывателей.

Как только игра закончилась, мы мгновенно погрузились в прежнее уныние. Даже во взгляде капитана Этвелла теперь сквозила безысходность. Он храбр, как лев. Ужасно видеть, как надежда угасает в его суровом взгляде.

Да и откуда взяться надежде? Трое отсутствуют уже тридцать шесть часов. Где-то там, на Юпитере, лежат их раздавленные, искалеченные тела…

Внимание! Поступает сигнал!

Продолжаем.

Они благополучно сели, Земля! Хвала всем звёздам! Вот сообщение Парлетти:

– Привет, Ганимед! Посадка прошла успешно, если не считать удара, от которого радио вышло из строя. Спуск занял восемнадцать часов. Хэллоуэй, сидевший за управлением, какое-то время позволил шлюпке просто падать. Нас до смерти напугало то, как скорость падения подскочила до тысячи миль в час исключительно под действием силы тяжести. Тогда Хэллоуэй запустил нижние дюзы, и после этого мы уже не выключали их ни на секунду.

– Весь спуск был борьбой. На высоте пяти тысяч миль, уже окружённые атмосферой Юпитера, мы ослепли. Суинертон каждые пять минут считывал показания высотомера. На трёх тысячах миль Хэллоуэю пришлось резко увеличить тягу двигателей, чтобы нас не сорвало в падение и штопор.

– Последние несколько часов выдались совсем скверными. На высоте в тысячу миль по нам ударили штормы. Не знаю, можно ли назвать это стратосферой или как-то иначе, но плотные газы начали со свистом проноситься за бортом. Затем они заревели. И наконец нас принялось швырять из стороны в сторону яростными, свирепыми порывами ветра.

– Что ж, нас изрядно потрепало. Пристежной ремень на кресле Хэллоуэя лопнул, и нам с Суинертоном потребовался целый час, чтобы привязать его обратно. Хэллоуэй всё это время держал одну руку на штурвале, а другой изо всех сил, мёртвой хваткой цеплялся за подлокотник сиденья. Хорошо, что Хэллоуэй силен как бык.

Меня самого берёт зависть, когда приходится пересказывать такие приключения! Земля, говорит Гиллуэй. Продолжаю передачу отчёта Парлетти.

– Когда мы опустились ниже ста миль, начался настоящий ад. Нас так крутило, швыряло и колотило, что мы думали, будто сейчас повырывает все заклепки. На высоте пятидесяти миль Суинертон закричал, что мы падаем камнем вниз. Хэллоуэй выжал из двигателя все, что мог. Теперь мы ощутили на себе всю мощь гравитации Юпитера.

– Шлюпка замедлилась, но на высоте десяти миль мы все еще снижались слишком быстро. На высоте пяти миль Хэллоуэй крикнул, что включил нижние двигатели на полную мощность. Суинертон крикнул в ответ, что мы все еще падаем со скоростью сто миль в час. Посадка на такой скорости раздавила бы нас в лепёшку.

– Мы думали, что нам конец. Но Хэллоуэй нас спас. Он врубил на полную кормовые ракетные двигатели! Как он и предполагал, плотная атмосфера оказала достаточное сопротивление, чтобы заставить нос корабля задраться. Всё бы ничего, но от этого резкого виража у нас кишки завязались узлом. Мы с Суинертоном мгновенно отрубились. Хэллоуэй, бог знает как, сохранил самообладание и направил корабль к поверхности, по-прежнему на ровном киле и на бешеной скорости, как экспресс.

– Как совершить посадку? Хэллоуэю пришлось решать всё самому. Едва различая поверхность сквозь мутный, непроглядный воздух, он заметил озеро сжиженных газов. Он посадил катер прямо туда, подняв тучи брызг на сотню футов вверх. Внезапное охлаждение корпуса передало холод внутрь кабины, и мы с Суинертоном пришли в себя как раз вовремя, чтобы почувствовать, как корабль замедляет ход, а затем мягко покачивается на волнах жидкого аммиака и метана.

– Я сказал «Мягко»? Это было так же «мягко», как если бы пятидесятифутовый великан качал колыбель. Нас буквально швыряло от стенки к стенке, пока валы этого юпитерианского озера катились под напором яростного ветра и сверхгравитации.

– Но мы спаслись – и были благодарны за это до глубины души. С помощью малых импульсов ракетных двигателей Хэллоуэй направил нас к берегу, и мы причалили к тому, что, по всей видимости, является замерзшим диоксидом серы. После этого мы просто обмякли в креслах, дремали и восстанавливались после событий последних восемнадцати часов. В конце концов мы кое-как доползли до еды, а я занялся починкой радио – несколько проводов оборвались.

– Ну вот мы и здесь. Наружу мы еще не выходили, но это потрясающее чувство – знать, что мы первые люди, оказавшиеся на поверхность Юпитера. Сомневаемся, что даже древние марсиане пытались сделать это, ведь здешняя гравитация в шесть раз превышает ту, к которой они привыкли у себя на Марсе!

– Морально мы рады этому достижению. Но физически… Каждый из нас чувствует себя так, будто тащит на спине гору. Мы весим примерно по пятьсот фунтов каждый. Мышцы ломит от этой нагрузки. Следующие двенадцать часов мы собираемся просто лежать пластом на полу и отдыхать, а потом уже решать, что делать дальше.

– До связи.

Снова Гиллуэй, с Ганимеда.

Это сообщение привело нас в неистовый восторг. Мы всё еще ликуем, ведь напряжение последних тридцати шести часов наконец спало. Но эйфория уже проходит. Это была всего лишь посадка. Теперь ребятам предстоит искать свинцовую руду. Сколько времени это займет? И как долго они смогут выдерживать эту сокрушительную гравитацию?

Мы позволяем себе надеяться. Но, если быть откровенным, шансы по-прежнему не в нашу пользу.

Продолжу завтра, когда придёт следующий отчёт Парлетти.

Отныне я буду передавать сообщения ежедневно, чтобы держать вас в курсе событий. Экономия энергии теперь не имеет значения.

Двести семьдесят девятый день.

Час назад поступил отчет Парлетти. Отныне я буду приводить только его отчеты. Жизнь в нашем лагере здесь, на Ганимеде, полностью замерла. Мы просто коротаем время, пока наши люди на Юпитере не выполнят свою миссию – если они её выполнят.

Вызываю Ганимед! – передал Парлетти. – Сегодня утром мы проснулись с таким ощущением, будто спали под грудой камней. Гравитация, честно говоря, просто ужасающая. Даже подняться с пола стоило колоссальных усилий. Нам пришлось переворачиваться на живот, медленно вставать на четвереньки и, цепляясь за настенные поручни, с трудом выпрямляться. Потом мы стояли, покачиваясь, пока мышцы ног постепенно привыкали к тяжести пятисот фунтов веса.

После того как мы поели и попили воды, нам стало немного легче. Первым делом нужно было разобраться, где именно мы находимся. Суинертон поднялся в смотровую башенку и осмотрелся. Из-за густого тумана видимость была плохая.

Туман имеет отчетливо красноватый оттенок, что и неудивительно, ведь мы находимся в районе Большого Красного Пятна. Он никогда не бывает неподвижным. Потоки красноватого тумана непрерывно мчатся то туда, то обратно; временами они налетают с такой силой, что корабль начинает трясти. Наш манометр показал, что атмосферное давление составляет девяносто фунтов на квадратный дюйм. Мы подозреваем, что здешние пары внизу, у поверхности, почти перешли в жидкое состояние – исключительно из-за давления.

Освещение здесь очень своеобразное. Над нами – шесть тысяч миль тяжёлых паров, включая криптон, метан, аммиак, бромистый водород, тяжёлый водород и полимеризованный азот. Если здесь и есть кислород, то только в какой-то связанной форме – например, в виде закиси азота.

Солнечный свет едва протискивается сквозь это газовое месиво, разливаясь мертвенно-бледным, зловещим сиянием. Сквозь эту плотную пелену не видно ни одного спутника. Мы чувствуем себя внутри подводной лодки, находящейся на дне газового океана.

И вдруг Суинертон вскрикнул.

– Жизнь! – выдохнув, проговорил он. – Здесь внизу есть жизнь!

Мгновение спустя мы с Хэллоуэем и сами увидели проявление жизни, пронёсшееся мимо нашего иллюминатора, взмахивая крыльями. Небольшое крылатое существо с клювом, как у ястреба, сделало круг возле шлюпки, словно из любопытства, а потом лениво улетело прочь. В этой плотной среде оно скорее плыло, подобно рыбе, нежели летело, как птица. Но только представьте: какое-то существо способно жить в этом адском вареве вместо воздуха! Суинертон говорит, что его метаболизм должен быть абсолютно чужд всему, что мы вообще способны вообразить.

– Не до этого, – сказал я, когда первое изумление прошло. – Нам нужна свинцовая руда. Больше всего шансов найти её у края той гигантской впадины. Видишь её?

Суинертон не видел, хотя кривизна Юпитера настолько незначительна, что за завесой тумана в пределах прямой видимости должны лежать сотни миль суши. Нам приходилось лишь угадывать свое местоположение. Мы знали, что находимся к востоку от исполинского провала, поскольку заметили его еще при спуске. Но как далеко? Был только один способ это выяснить.

Хэллоуэй, сев за пульт управления, осторожно вывел корабль обратно на озерные просторы, и мы взлетели. Наши сердца замерли, когда показалось, что нам вообще не удастся оторваться от поверхности водоёма. Мы решили, что навсегда застряли на Юпитере – его гравитация держала нас, будто мы были мухами на липкой ленте!

Потребовалась вся мощь ракет, чтобы поднять нас хотя бы на дюйм – даже после разгона на расстоянии в десять миль! Гравитация здесь просто невероятная. Только плотный воздух, создававший подъёмную силу при нашей огромной скорости, вообще позволил кораблю оторваться от поверхности. А потом, удерживая минимальную скорость в тысячу миль в час, корабль продолжил медленно набирать высоту.

Мы поднялись на высоту в несколько миль и полетели на запад. С этой высоты было видно, как наше озеро простирается до самого горизонта, растворяясь в туманной дымке.

– Довольно большое озеро, – заметил Суинертон.

– Озеро? – переспросил я и не смог сдержать смех. – Судя по плавному изгибу берега, это «озеро», вероятно, имеет диаметр четыре-пять тысяч миль. Оно размером с Тихий океан. И всё же, расположенное в центре гигантского материка длиной сто тысяч миль, оно не больше озера Верхнего в Северной Америке.

Несколько часов спустя перед нами вырос горный хребет. Из-за плохой видимости он появился совершенно внезапно.

– Вверх, Хэллоуэй! – резко крикнул я, вспомнив снимки, сделанные с Ганимеда. – Вверх! Эти пики высотой в восемьдесят, а то и девяносто миль!

Скажу честно, мы едва проскочили. Корабль поднимался так медленно, словно сама гравитация тянула его вниз за хвост, и мы достигли хребта всё ещё продолжая набирать высоту. Хэллоуэю пришлось развернуть корабль вдоль горной цепи, подняться ещё выше и только потом перевалить через неё. Корабль напоминал прыгуна в высоту, который берет разбег, чтобы преодолеть планку.

Перелетая через хребет, мы взглянули вниз – такое зрелище не способна подарить ни одна другая планета. Горные пики вздымались почти на сотню миль над окружающей равниной. Их исполинские тени накрывали территории, превышающие по площади всю Европу. Некоторые отвесные утесы обрывались вертикально вниз на добрых пятьдесят миль – один такой склон, уложи его горизонтально, легко вместил бы самый большой мегаполис Земли. Все здесь имеет колоссальный, пугающий масштаб. Мы чувствуем себя крошечными микробами, ползающими по этой громадине и никуда не способными добраться.

Мрачное небо начало стремительно темнеть. Короткие десятичасовые сутки уже подходили к концу.

– Надо садиться, пока не стемнело, – напомнил я. – Иначе вообще ничего не увидим. У нас остался примерно час.

Через полчаса мы обнаружили провал. Сначала мы решили, что впереди вырос еще один горный хребет. Но затем заметили, что зазубренный силуэт сменился почти ровной линией. Это был вздыбленный край гигантского кратера – каменная стена высотой не менее семидесяти пяти миль.

Перед краем провала мы заметили озеро, на которое можно было приземлиться. На сей раз действительно озеро – всего каких-то пара сотен миль в ширину. Приземлились мы жестковато, но теперь у нас за плечами был хоть какой-то опыт. И как раз вовремя.

Свет дня погас в одно мгновение, когда стремительно набегающий горизонт Юпитера полностью заслонил Солнце.

Только что мы всё видели – и в следующее мгновение опустилась кромешная тьма. Никакой свет – ни звездный, ни лунный – не в силах пробиться сквозь нависшую над нами газовую завесу. Разумеется, мы и раньше сталкивались с подобной кромешной тьмой. Но привыкнуть к ней так и не смогли. Это слишком напоминало полную слепоту – или погребение заживо.

Мы прибыли час назад, поели и теперь готовы проспать всю пятичасовую ночь, а также следующие десять часов вплоть до нового рассвета. Суинертон и Хэллоуэй уже растянулись на тройном матрасе на полу.

Я сам едва нахожу силы сидеть здесь у радиостанции.

Конец связи.