Их украшали кусочками ваты, стреляными гильзами, погонами и патронами, папиросами, склеенными из обрывков бумаги силуэтами парашютов и танков. Этикетками ленд-лиза. Фотокарточками любимых – кого, быть может, в те дни и часы не было уже и в живых.

На них зажигали огарки довоенных свечей.

Их освещали дымным светом коптилок.

Нет в мире силы, способной отвратить человека от духа праздника. Жесточайшая война и близкая, в каждый миг возможная смерть не властны над страстным желанием счастья – вопреки всему, вопреки и войне, и смерти.

Каждый год наряжая ёлку, погружаясь в декабрьскую атмосферу приятных забот, вспоминайте об этом. Вспоминайте, что были и такие в истории Отечества нашего новые года, от повторения которых да убережёт нас воля небес и ход истории…

Мосгорисполком дал распоряжение готовиться к проведению детских новогодних ёлок 13 декабря 1941 года. Столица по-прежнему была на осадном положении, хоть и шло наше контрнаступление, хоть и отбрасывали врага от стен города. Однако, невзирая на прифронтовой статус, власти в Москве объявили обязательным проведение новогодних ёлок для детей с 28 декабря по 9 января практически всеми действующими театрами, домами культуры и домами пионеров. Готовились как могли: силами военных привозили из ближнего Подмосковья высоченные ёлки, хлебопекарные комбинаты и кондитерские фабрики из всего, что находилось, пекли сдобу, делали разноцветную карамель, предприятия Моспрома из любого подручного материала мастерили игрушки. Вы и сейчас встречаете их в старых коробках родительских среди ваты и мишуры – наследство военного времени: парусники и стрекозки, самолётики и цветы, скрученные искусно из обрезков проволоки, странной формы шары, они же и лампы, только без цоколя, выдутые на Московском ламповом заводе.

Мандарины!

Каждому ребёнку полагались в подарке мандарины – абхазские жёлто-зелёные, кисловатые и невероятно душистые. Они всего сильнее напоминали о времени мира, который, казалось, исчез почти навсегда.

Музыку на детских праздниках обеспечивали не только штатные (да и что от них осталось – многих призвали на фронт) музыканты, но и полковые оркестры, фронтовые агитбригады. Все те, кто оказывался рядом и был готов с комком в горле петь и играть – хоть тебе гармонист с трёхрядкой.

Каково им было? Тем взрослым? У всех ли к тому времени уцелели семьи, все ли знали, где их родные, могли ли они послать им весточку?.. А жизнь продолжалась, она требовала от всех не сломленных духом жить, не оглядываясь назад, не задерживая дыханья – миг становился в те дни ценнее вечности, и секунды счастья куда как верно перевешивали любые сокровища земные.

Те сокровища, кто что мог, москвичи несли на пункты сдачи драгоценных металлов – в помощь фронту. «В едином порыве!» – это и сегодня не пустые слова для многих, а в те дни… И, что важно особо, государство всеми силами показывало: за каждый клочок мирной жизни будем биться до последнего. За неделю до Нового года Совнарком СССР постановил перенести день отдыха с воскресенья 28 декабря 1941 года на четверг 1 января 1942-го – а могли же и просто отменить.

Это как знать о неминуемой схватке, страшной и смертельной – той, что случится короткое время спустя. Случится она здесь, у порога дома твоего. И всё же – ты будешь ставить свечи на стол, доставать лучшую посуду, готовить всё, что только в запасах нашлось, и накрывать стол. Кому к тризне, кому к счастливому избавлению и всем без исключения – к единой, на всех одной Победе.

Как они жили?

Как радовались? Как выжили и победили?

Вот бы о чём подумать нам.

Дети – всегда, и нечего нам тут возразить – заложники деяний взрослых. Сколь угодно можем мы объяснять им и себе: «Такое было время. Так было надо. Мы не могли по-другому…» Легче от этого на душе не становится.

«Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

Дети Страны Советов в Победу верили. Веровали в неё. Бывало, что и посильнее взрослых. Вера детская в чудо и справедливость – несокрушима. Быть может, их молитвами мы и победили тогда. Быть может, именно поэтому в самые страшные дни Великой Отечественной взрослые мужчины, стоявшие у руля государства, иногда принимали решения, идущие в полный разрез с казалось бы «железной логикой» момента, с неумолимостью военного времени.

Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии Андрей Александрович Жданов, человек ответственный до крайности и необычайно скромный в быту, снабжение блокадного Ленинграда отслеживал ежедневно и ежечасно. Он, собственно, и жил в кабинете, и все решения по экстренным – тем, что не укладывались в обычную логику – поставкам принимал сам. Декабрьские яблоки (были они летними, это везли их по Ладоге в декабре) Жданов пропускать отказывался: городу нужны были в первую голову мука и жиры: «Только перевыполнением плана, только сверх нормы поставки». Обмануть (слово неподходящее – простите) Жданова было невозможно. И потому план перевыполнили, яблоки повезли белым днём и даже довезли до города. Жаль, разбомбили их практически прямым попаданием, и сладкий яблочный снег можно было собирать руками и есть…

Бывает горе, тяжкое и безысходное.

А бывает такая беда, что и дышать нет сил.

Ленинград дышал.

Жил и боролся.

Ленгорисполком принял решение о проведении детских новогодних ёлок 24 декабря 1941 года. Напряжением всех сил – а сколько их было, не мне вам рассказывать – собрали продовольственные резервы на праздничные обеды и подарки. С прямым указанием не вырезать в день посещения праздника квадратик из карточки на обеды. Военные привезли, уж как и где добыли, тысячу ёлок – самые красивые и рослые отдали в дома пионеров, театры. Ёлочки поменьше везли в бомбоубежища – там было безопаснее и надёжней.

Первоначально обозначили для празднования один день – 1 января. Но потом, каждый следующий день вырывая у войны, старались провести кто сколько мог – ещё два, три, четыре праздника.

Воспоминания ленинградских детей читать невозможно, не хватает на такое дыхания, но делать это необходимо и лучше бы – каждый год, в дни декабря.

Как дети приводили себя хоть в какой-то порядок, совершенно неожиданно получив от почтальона или посыльного приглашение на новогодний праздник, настоящий отпечатанный билет! Как дети мылись – не так, как мы моемся каждый день божий – в промороженных квартирах, высовывая из многослойной одежды по очереди то одну, то другую руку. Как терпеливо смотрели представление, ежеминутно думая о праздничном обеде. Как съедали половину, а что можно было взять с собой, несли родным.

Нам всё одно этого не понять.

Так хоть бы попытаться.

Каждому маленькому ленинградцу полагался в подарке один мандарин. Жёлто-зелёный, пахнущий будущей жизнью, учёбой, созидательным мирным трудом. Хотя бы один мандарин, но каждому. Иначе быть не могло. Даже в умирающем от голода и холода городе. Даже в аду, устроенном бесноватыми городу – колыбели Революции.

Каждому маленькому ленинградцу.

Мы знаем пять фамилий тех, кто вёз мандарины для ёлок блокадного Ленинграда: Максим Емельянович Твердохлеб, Семён Ильич Матека, Михаил Васильевич Ляпкало, Василий Иванович Сердюк и Александр Павлович Бойкин. Жданов лично дал распоряжение на этот рейс – вне графика, пропуская вперёд растительного масла и боеприпасов.

По локоть кровавые большевики.

Так надо понимать картину исторической правды.

Повторять известное – иногда надо. Колонну обстреливали, и жестоко. Немецкие асы – главные в мире сраженцы с мандаринами. В полуторке Максима Твердохлеба насчитали сорок девять пробоин, да и у остальных было не меньше. На лютом морозе с выбитыми стёклами они довели машины до города и пальцы им разжимали с великим трудом, буквально отрывая от разбитых рулей. Как можем мы не верить очевидцам – подержите-ка на морозе да хоть бы и палку, намертво схватив её руками хотя бы на полчаса.

Говорят, многие мандарины были с дырками от пуль. Говорят, самые маленькие из гостей ленинградских ёлок говорили: «Смотри, выросло с дыркой!»

Там тоже были музыканты и артисты. Безвестные по большей части, не народные, не прямо вот герои. Многие из них не пережили той первой блокадной и самой страшной зимы. Они пели, как и положено, звали Деда Мороза и Снегурочку, как и положено, дарили подарки – вручали торжественно. Маленьким измученным детям с прозрачными от голода лицами, тщедушным подросткам, больше похожим по весу и силе рукопожатия на маленьких детей…

Вы знаете эти истории, вы же не можете их не знать.

Как ёлку в ленинградских квартирах рисовали на обоях, набивали в стену гвоздики, вешали на них игрушки. Как нередко находились в коробке с игрушками прошлогодние конфеты (было такое – вешали на ёлку конфеты, и не по одной, помногу) и какое это было счастье. Как те найденные конфеты делили поровну на всех и торжественно съедали в полночь.

А в каких-то коробках не было прошлогодних конфет. А в каких-то домах не было тех квартир, где когда-то на антресолях лежали коробки с ёлочными игрушками.

Город бомбили. Дома в нём разрушались, превращаясь в груды щебня, практически каждый день.

Нет Ленинграда. Почему? Почему нет на карте России города Ленинграда? Я не могу понять.

Нет и Сталинграда. Надо ли рассказывать, какие там были ёлки? И сколько осталось там домов с квартирами и коробками новогодних игрушек на антресолях?

Я не про слёзы вечные. Я про память.

Если мы не можем осознать степень мужества и воли тех поколений – и взрослых и детей – может быть, мы хотя бы раз в год, в декабре, будем вспоминать об этом?

Хотя бы один раз в год. Но непременно каждый год.

Помните открытку наступающего 1945-го? Известнейшую. С такими словами, что дрожь по телу до сих пор и каждый раз? Вы же не можете не помнить?

Всем, кто боролся и жил, посвящается…

Всем музыкантам и артистам детских праздников новогодних – жестоких и святых военных лет.

Всем детям Советского Союза.