— У меня три кошки, — неожиданно сообщила Марфа Борисовна, открыв дверь. — Простите, запереть их не могу. Они по всему дому бродят, поймать даже одну и спрятать невозможно.

— А зачем тех, кто с вами живет, где-то запирать? — удивилась я. — Вы, наверное, подумали, вдруг у меня аллергия? У нас живут коты — британец Македонский и бенгалы Сократ и Феофан — плюс пара мопсов, Фира и Муся. А в качестве вишенок на этом торте — стадо белых мышей, оно бегает по всем этажам во главе с предводителем Гераклом.

— Позовите меня когда-нибудь в гости, — попросила Соломатина. — Очень хочу мопса, но не знаю, как к щенку кошки отнесутся.

Я рассмеялась.

— Обматерят его, научат мяукать и карабкаться по шторам. Берите только двух мопсят, они будут друг с другом играть. Одному скучно.

Беседуя о животных, мы дошли до гостиной. Сели в кресла, и Марфа Борисовна тихо осведомилась:

— Что привело вас ко мне, Люстра? Лидочка Райх просила ответить на все ваши вопросы.

Уточнять, что я Лампа, не Люстра, мне не захотелось. Я просто объяснила:

— Речь пойдет о Софье Николаевне Варякиной.

— А-а-а, — протянула хозяйка. — Какую гадость со слезами жалости на глазах она вам устроила?

— У нашей команды возникли сомнения в честности ее слов, — осторожно начала я. — Женщина рассказывала, как безмерно любит своих дочерей. А те, как позднее выяснилось, бросили мать. Анастасия жила в Дамаске, потом в Париже, перебралась в США, в России не показывается. Софья ни разу своих внуков не видела. Семья Насти полностью ассимилировалась в чужом государстве, все они граждане Америки. А что с Людмилой, родительница понятия не имеет. Старшая дочь убежала из дома тайком, и больше от нее ни слуху ни духу. Но несколько лет назад к госпоже Варякиной приехала внучка Алена. Она явилась с двумя младенцами, попросилась на ночлег, а утром рано убежала, не попрощавшись. У Варякиной пропали все драгоценности.

— Так… — пробормотала Марфа. — Интересно, аж жуть! Софья попросила вас найти воровку?

— Нет. В наше агентство обратился Анатолий Максимович Коржин. Шесть лет назад он выгнал из своей квартиры домработницу Алену Петровну Кузнецову. Она была любовницей мужчины, а он не собирался, как он выразился, кормить дармоедку, обозлился на сожительницу — мало того, что она родила ребенка, которого он не планировал, так еще заявилась к нему домой с двумя младенцами!

Соломатина внимательно слушала. Когда я замолчала, Марфа спокойно произнесла:

— Значит, Алена…

— Да. Девушка с тяжелой судьбой.

— И вы ее ищете? Уверены, что поступаете правильно?

Я решила ответить честно.

— Анатолий болен. Лицо бледное, губы со щеками почти слились по цвету, под глазами черные синяки. Он приехал в свитере и куртке, хотя на улице тепло, — знобило беднягу. И желание-то у него какое — хочет извиниться перед любовницей за свое гадкое по отношению к ней поведение.

— А-а-а, — протянула Марфа.

— Коржин исчерпал все возможности лечения, от полного отчаяния и страха мужчина, никогда не ходивший в церковь и даже не думавший о Боге, поговорил со священником. Тот посоветовал отыскать Алену, попросить у нее прощения, очистить свою душу. Возможно, после такой беседы Господь подарит Анатолию выздоровление.

— А-а-а… Веры в Бога у него никакой нет.

Я кивнула.

— Да, вы правильно поняли, помириться с девушкой сожитель решил не потому, что раскаялся и сожалеет о своем отвратительном поведении. Он просто хочет жить и ради этого готов на колени перед Аленой встать. А отказать в помощи умирающему… ну… это нехорошо.

Я замолчала. Марфа поднялась и тихо сказала:

— Люстра, я забыла закрыть окно в спальне, надо его захлопнуть. Оставлю вас на пару минут. Боюсь простудиться. Посидите недолго одна?

— Конечно, — кивнула я.

Не успела хозяйка уйти, как появились коты: один черный, другой рыжий, третий — серый «полосатик». Они уставились на меня во все глаза, потом приблизились, начали обнюхивать мои ноги. Я наклонилась, погладила животных. Когда вернулась хозяйка, мы с котами уже подружились, они залезли в кресло.

— Простите, — тихим слабым голосом произнесла Марфа, — задержалась немного. Плохо стало.

Она села на диван. Я посмотрела на Соломатину и перепугалась. Дверь в дом мне открыла немолодая, но цветущая дама. Она улыбалась, выглядела отдохнувшей, казалась лет на пятнадцать моложе своего паспортного возраста. В волосах у хозяйки не было седины, спину она держала прямо. А сейчас я увидела бледное до синевы лицо, потухшие глаза окружали черные круги. Нос заострился, губы стали словно нитки, которые опустили в очень слабый раствор марганцовки. И, похоже, Соломатину трясло в ознобе, несмотря на то, что поверх платья она натянула мешковатый свитер. Она стала похожа на кузнечика в полуобмороке. Я вскочила.

— Что с вами?

— М-м-м… Голова кружится…

Марфа вытянула вперед левую руку. Я увидела дрожащую ладонь и воскликнула:

— Надо немедленно вызвать «Скорую»!

— Да, — прошептала Марфа и прохрипела: — Задыхаюсь…

Потом она начала кашлять, с хрипом и стоном. Я заметалась в поисках телефона.

— Куда, куда? Не уходи! Мне одной страшно умирать!

— Я оставила сумку в прихожей, там телефон, сейчас вернусь! — прокричала я на бегу.

Вернулась я через пару минут, влетела в комнату, держа трубку, и остолбенела. Марфа Борисовна по-прежнему сидела на диване. Увидев меня, она рассмеялась и кокетливо спросила:

— Ну? Как сейчас выгляжу?

Я молча смотрела на лицо Соломатиной. Синяки исчезли, цвет лица здоровый, появились губы…

— Ладошки и пальцы не трясутся, — захихикала хозяйка, вытягивая вперед руки.

Я опустилась в кресло, так и не обретя дар речи.

— Испугалась? — спросила хозяйка дома, перейдя на «ты».

— Очень, — призналась я. — Вы гениальная актриса! Сара Бернар[5] отдыхает.

— Скажи я тебе, что Коржин наврал, мастерски прикинувшись погибающим лебедем, ты бы поверила мне? — прищурилась хозяйка уютного дома.

— Нет, — ответила я. — Он ведь и бумагу от врача показал…

Фонтан моих слов иссяк.

— Вот поэтому мне пришлось сыграть сцену «Женщина на пороге могилы», — хихикнула Марфа. — Для исполнения главной роли понадобился обычный набор кремовой декоративной косметики. Рассыпчатую использовать нельзя, она на лице хорошо заметна, а крем выглядит естественно. Если знать, как, куда и сколько его намазать, легко сойдешь за оживший труп. Я мастер в таком деле.

— Вы же доктор! — только и сумела произнести я.

— Да, по базовому образованию терапевт. Одно время работала в больнице, потом мне предложили место главврача в санатории. Спустя годы уволилась, окончила специальные курсы. Поскольку у меня диплом медвуза, понадобилось всего четыре месяца, чтобы стать врачом-косметологом. Первую свою клинику открыла в Подмосковье. Со временем построила этот дом, открыла пять центров красоты. Могу сделать вас внешне лет на десять, а то и больше моложе. Способна при необходимости прикинуться больной, что и продемонстрировала. Кстати, лицо «умирающей» легко убирается за пару секунд.

Марфа подняла диванную подушку, достала лежавшую под ней скомканную бумажную салфетку и продолжила:

— Вынимаешь салфетку, проводишь ею по лицу — и весь «недуг» испаряется. Постоянно пользоваться этим средством не рекомендуется, но оно хорошо в дороге, если едешь на поезде, летишь в самолете или находишься в таком месте, где в туалете не пахнет розами, а из крана течет вода плохого качества. Тогда эти «вытиралочки» — спасение. Ну да ладно! Хватит театральных представлений. Что хотите узнать?

— Вопросов много, — тихо ответила я.

— Генри — мой хороший друг, — неожиданно сказала моя собеседница, — он предупредил, что вас интересует Варякина.

— Да, — кивнула я. — Почему дочери не поддерживают отношения с матерью?

— Потому что узнали, что она им не мать.

— Не поняла, — пробормотала я.

— Все проще некуда, — спокойно принялась объяснять Соломатина. — После окончания института я сумела стать актрисой студенческого театра при МГУ. Из него, кстати, вышло много профессионалов, любимцев публики. Там я познакомилась с Генрихом Шпилем. Он тогда был активным участником самодеятельности, очень талантливым. Его все называли Генри. Почему? Не знаю. Юноша решил стать доктором не по зову сердца, а в угоду своей бабушке. Та была малоизвестной советской актрисой. Вроде такая женщина должна была с пониманием отнестись к желанию внука блистать в самодеятельности, но дама встала на дыбы, сказала парню: «Никаких подмостков! Там на вершину забираются только свои. Получи диплом врача, устройся на работу, а потом хоть голым пляши. Главное, у тебя будет профессия, хорошо оплачиваемая работа, а в свободное время ты имеешь право делать что пожелаешь». Бабушка была финансовым и духовным фундаментом семьи. Возразить ей внук не посмел. Генри учился, не испытывая никакой радости от перспективы сидеть в районной больнице. Он оживал в студенческом театре, обзавелся там большим количеством друзей, играл в спектаклях. А потом режиссер решил поставить пьесу по лично им написанному комедийному сценарию: очень талантливый певец мечтает стать артистом балета. Для осуществления затеи понадобилось несколько человек с хорошими голосами плюс пара танцовщиков, юношей и девушек. Первых нашли в Московской консерватории, вторых — в хореографическом училище. Все молодые, веселые, готовые на любые эксперименты. Спектакль получился замечательный, мы подружились.

Марфа улыбнулась.

— Золотое было время. Никаких обязательств ни перед кем. Родители меня уже не воспитывали, я стала взрослой. Не было мужа, свекрови, никто не зудел над ухом. Живи как хочешь. Весь наш театральный кружок — это коллектив стопроцентно счастливых людей. Потом умерла бабушка Генри. Он организовал сообщество клакеров, живо познакомился со всеми звездами, подзвездками, рабочими сцены и гримерами. Везде он стал своим, в любой компании желанный гость. А я открыла первую крохотную клинику.

Марфа Борисовна приподняла одну бровь.

— Перестройка — дни мгновенного обогащения и такого же скорого разорения. Как грибы после дождя вырастали разные центры, где обещали сделать девяностолетнего дедушку резвым юношей. Но так же быстро упомянутые медучреждения закрывались. Почему? Таких мест появилось больше, чем пациентов. Выжили и окрепли лишь те, кто оказывал эксклюзивные услуги, например, я. Потому что догадалась создать структуру, которой на рынке не было.

Марфа сложила руки на коленях.

— Вас может удивить и насторожить моя полная откровенность. Потом расскажу, откуда такая открытость. Но Софья… Лучше по порядку буду говорить. Слушайте, пожалуйста, не перебивайте, когда завершу рассказ, тогда и задавайте вопросы.