Если бы какой-нибудь космический антрополог прибыл на Землю и прислушался к нашим разговорам, его, возможно, поразила бы частота, с которой мы спрашиваем собеседника, понимает ли он, что мы имеем в виду. И в устной, и в письменной речи мы используем множество фраз, выражающих неуверенность в том, правильно ли мы выразились, признающих, что выразились мы не лучшим образом, или же служащих для того, чтобы попутно убедиться, что нас понимают. Понимаете, что я имею в виду? Помимо «понимаете, что я имею в виду», к таким фразам относятся «так сказать», «как бы», «грубо говоря», «в первом приближении», «как-то», «в некотором роде», «что-то вроде», «и так далее», «и тому подобное», «знаете ли» и «типа». (Аналогичные фразы есть во многих других языках, так что это явление характерно не только для англоязычного мира.) На более глубоком уровне, пытаясь объясниться, мы также используем самые разные аналогии, диаграммы, примеры, иллюстрации, метафоры и сравнения. Кроме того, у нас есть целый ряд выражений, описывающих этот процесс и его желаемый результат: «донести мысль», «понять суть», «уловить смысл», «ухватить нить разговора» и «догадаться» — упомянем лишь некоторые.

С самых истоков философии (как западной, так и незападной) философы с особой остротой осознавали несовершенство и ограниченность языка. Однако они расходились во мнениях относительно того, отражает ли это соответствующий изъян мышления, в чем причины и последствия этого и как нам следует на это реагировать — короче говоря, что все это значит само по себе. В повседневных разговорах мы можем выражаться небрежно и неточно, но разве, имея достаточно времени или хорошенько все обдумав, мы не придем рано или поздно к правильному способу выразить свои мысли? Сколько раз вам приходил на ум идеальный ответ на чью-то остроту или критику, но лишь после того, как возможность ответить была упущена? И разве в любом случае мы регулярно не переформулируем то, что нам сказали, — чтобы прояснить смысл или пересказать это кому-то другому? Разве все это не примеры того, что существуют ясные мысли, которые нужно уловить, и задача состоит лишь в том, чтобы найти для них подходящее словесное выражение?

С другой стороны, сколько раз вы замечали, что кто-то другой формулирует мысль, которую вы тщетно пытались выразить, гораздо более элегантно или лаконично, чем могли бы вы сами? И у нас есть множество идиом, таких как «В самую точку!» и «Не в бровь, а в глаз», для выражения этого привычного опыта. Разве это не случаи, когда кто-то другой не просто знает, что я имею в виду, но знает лучше, что я имею в виду? Но что это значит? Значит ли это, например, что в таких случаях я сам толком не знал, что имею в виду? Но если я действительно могу признать, что кто-то другой изящно сформулировал то, что я пытался сказать, разве я не должен был знать, что именно я имел в виду? Если бы я уже не уловил эту мысль в той или иной форме, как бы я мог утверждать, что кто-то другой ухватил именно ее? Я ведь не говорю, к примеру: «Какая хорошая мысль только что пришла тебе в голову», но говорю: «Это именно моя мысль — отлично сказано!». Александр Поуп высказал эту мысль с поэтическим изяществом и лаконичностью в своем «Опыте о критике» более 300 лет назад:

Ум истинный — природа в лучшем виде: Что часто думалось, но не далось в словах; В ком истину мы можем сразу видеть, Своих же мыслей образ отыскав.

Те же вопросы можно поднять и в отношении философских дискуссий; более того, здесь они предстают в еще более острой форме, как иллюстрирует наше обсуждение в главах 1 и 2. Когда я говорю, к примеру, что существует «бесконечное» множество квадратных чисел, действительно ли я понимаю, что имею в виду? Если я прихожу к убеждению, что таких чисел ℵ₀, то действительно ли именно это я имел в виду? Что я имею в виду, когда говорю, что единорогов не существует? То, что понятие первого уровня «быть единорогом» подпадает под понятие второго уровня «не иметь экземпляров»? Здесь, по-видимому, больше оснований утверждать, что я имел в виду именно это, чем в примере с количеством квадратных чисел. Но в обоих случаях мне предоставляются новые концептуальные ресурсы, чтобы точнее выразить то, что я имел в виду, — а если и не это, то, возможно, то, что мне следовало иметь в виду. И это как раз то, на достижение чего направлен философский анализ.

Интерпретирующий анализ

Что означает слово «анализ»? Если спросить сегодня, многие ответят, что он предполагает разложение чего-либо с целью выявить его составные части и структуру. Это действительно важное значение «анализа», которое можно назвать «декомпозиционным», но оно далеко не единственное. Слово берет свое начало от древнегреческого термина «analusis», который впервые приобрел техническое значение в евклидовой геометрии: там он означал процесс восхождения к первоначалам или более базовым фигурам, с помощью которых нечто затем могло быть доказано или построено — посредством соответствующего процесса «синтеза». Это можно назвать его «регрессивным» значением, примеры которого мы также находим на протяжении всей истории математики, философии и науки. Когда Фреге и Рассел стремились, к примеру, «свести» арифметику к логике, они искали предположительно более фундаментальные принципы логики (аксиомы, дефиниции и правила вывода), с помощью которых можно было бы доказать законы и теоремы арифметики. Это и есть регрессивный анализ.

The same questions can be raised concerning philosophical debate; indeed, they seem to arise in an even starker form, as our discussion in Chapters 1 and 2 illustrates. When I say that there are ‘infinite’ square numbers, for example, do I really know what I mean? If I become convinced that there are ℵ₀ such numbers, is that what I really meant? What do I mean when I say that unicorns do not exist? That the first-level concept of being a unicorn falls within the second-level concept of being not instantiated? Here there seems a stronger case for saying that this is what I meant than in the example of the number of square numbers. But in both cases I am being given new conceptual resources to express more accurately what it was I meant—or if not this, then maybe what it was I should have meant. And this is exactly what philosophical analysis is intended to achieve. Interpretive analysis

What does ‘analysis’ mean? If asked today, many people would say that it involves breaking something down to reveal its constituent parts and structure. This is indeed an important sense of ‘analysis’, which we can call its ‘decompositional’ sense, but it is not the only sense. The word has its origins in the ancient Greek term ‘analusis’, which first acquired a technical sense in Euclidean geometry, where it meant the process of working back to first principles or more basic figures by means of which something could then be proved or constructed—through a corresponding process of ‘synthesis’. This can be called its ‘regressive’ sense, which we also find illustrated throughout the history of mathematics, philosophy, and science. When Frege and Russell sought to ‘reduce’ arithmetic to logic, for example, they were seeking the supposedly more fundamental principles of logic (axioms, definitions, and rules of inference) by means of which to prove the laws and theorems of arithmetic. This is regressive analysis.

Однако существует и третье значение слова «анализ», которое столь же важно, как и первые два, и которое особенно характерно для аналитической философии. Это «интерпретирующий» анализ, и мы уже видели примеры этого в главах 1 и 2. Анализ экзистенциальных и числовых утверждений у Фреге, например, состоит в интерпретации их как утверждений о понятиях; точно так же и теория дескрипций Рассела интерпретирует предложения, содержащие определенные дескрипции, как выражающие утверждения о понятиях. На основе этих интерпретирующих анализов декомпозиционный анализ может затем использоваться для выявления составных элементов в каждом случае, таких как соответствующие понятия, будь они эмпирическими (например, понятие первого уровня «быть единорогом», которое, в свою очередь, может быть «разложено» на понятия лошади и рога) или логическими (например, понятие второго уровня «иметь экземпляры»). Мы также можем заметить, что подобные анализы имеют регрессивное измерение, поскольку их цель состоит в восхождении к тому, что рассматривается как более базовые элементы (в данных случаях — соответствующие понятия). Поэтому следует подчеркнуть, что в реальных случаях анализа обычно задействованы все три измерения — интерпретирующее, декомпозиционное и регрессивное.

Взаимосвязь между этими тремя измерениями анализа будет важной темой в оставшейся части книги, и некоторые из этих нитей мы свяжем воедино в главе 6. Но давайте сосредоточимся здесь на интерпретирующем анализе и рассмотрим, как в связи с этим возникают вопросы, которые мы только что задали относительно значения. Возьмем интерпретирующий анализ Рассела для предложения «Нынешний король Франции является философом»: «Понятие „король Франции“ имеет единственный экземпляр, и всё, что является экземпляром этого понятия, также является экземпляром понятия „философ“». Действительно ли именно это человек имеет в виду, когда понимает исходное предложение? Если спросить большинство людей, что означает это предложение, они вряд ли предложат вам расселовский анализ: нужно быть знакомым с теорией дескрипций (и объяснением, данным во главе 2), чтобы сообразить такое! Но в этом-то и суть. Интерпретирующий анализ обычно предлагает более богатые концептуальные ресурсы для прояснения этого значения. Соблазнительно было бы сказать, что интерпретирующий анализ сообщает нам, что нечто означает на самом деле или что мы должны иметь в виду. Но как нам понимать, объяснять или хотя бы просто описывать всё это? Как мы увидим далее, вопросы, поднятые интерпретирующим анализом, со временем стали предметом рассмотрения и исследования самих аналитических философов.

Знакомство с Дж. Э. Муром

Дж. Э. Мур (1873–1958) наряду с Расселом обычно считается основателем аналитической философии в Великобритании благодаря их совместному бунту против британского идеализма на рубеже XX века. Более того, Рассел признает за Муром первый шаг, за которым он сам последовал вплотную. Однако если основные интересы Рассела в то время лежали в области философии математики и логики, то Мура волновали эпистемология (теория познания) и этика. Как и Рассел, он получил образование в Кембридже и был избран членом совета колледжа (в случае Мура — в 1898 году, через два года после Рассела). Он покинул Кембридж по окончании срока своего членства в 1904 году, но вернулся в 1911 году, чтобы занять должность преподавателя моральных наук. С 1925 года и до своего выхода на пенсию в 1939 году (когда его преемником стал Витгенштейн) он был профессором, а с 1921 по 1944 год занимал пост редактора Mind, одного из ведущих философских журналов. Большую часть Второй мировой войны он провел в Штатах, читая лекции, помимо прочего, в Нью-Йорке и Калифорнии, способствуя тем самым развитию аналитической философии в Северной Америке.

Его самой известной работой стали Принципы этики, опубликованные в 1903 году, однако он также опубликовал ряд влиятельных статей, в том числе «Защиту здравого смысла» (1925) и «Доказательство внешнего мира» (1939), направленных на опровержение как идеализма, так и скептицизма. Мур поставил перед собой задачу как можно тщательнее разграничивать и прояснять точные вопросы, задаваемые философами, и различные ответы, которые могут быть на них даны, во многих случаях не связывая себя какими-либо окончательными ответами. В результате в своих трудах он часто может казаться излишне педантичным, однако он оказал огромное влияние на тех, у кого преподавал и с кем вел философские дискуссии. То, что он оставил в наследство, было в большей степени его аналитическим подходом, нежели каким-то характерным набором доктрин или идей.

Этот аргумент слишком поспешен, чтобы быть верным; фактически он грозит исключить любое определение чего бы то ни было (а не только «добра»), за исключением очевидных тавтологий. И всё же, по-видимому, существует множество примеров истинных определений, которые далеки от очевидных тавтологий. Стандартный пример — «Вода — это ». Разве мы не можем легко представить себе ситуации, в которых вопрос «Является ли вода ?» будет открытым в отличие от вопроса «Является ли вода водой?», который таковым явно не является? Например, кто-то может знать, что такое вода, в том смысле, что это то, что мы пьем, что течет в реках и океанах, что бежит из крана и так далее, и он также может знать, что такое , в том смысле, что это молекула, состоящая из двух атомов водорода и одного атома кислорода. Но этот человек мог еще не сопоставить одно с другим. Для него вопрос о том, является ли вода , оставался бы открытым: узнать научное определение «воды» стало бы для него открытием.

Почему в этике всё должно быть иначе? Не следовало ли Муру, как «ученому-моралисту», пытаться открыть природу добра точно так же, как химик стремится открыть природу того или иного вещества? Именно здесь мы соприкасаемся с одной из глубочайших проблем философии, и не только аналитической философии. Являются ли этические вопросы такими, на которые можно ответить с помощью методов и результатов естествознания? Тех, кто отвечает «да», называют натуралистами, и спор между натурализмом и ненатурализмом не ограничивается только этикой, но яростно бушует во многих других областях философии. Фреге, например, нападал на любые формы натурализма в философии математики; одним из главных мотивов его попытки доказать, что арифметика в своей основе логична, было опровержение эмпирических и психологических трактовок числа.

Мур был убежден, что натуралистические трактовки этики ошибочны: все они совершают то, что он называл «натуралистической ошибкой», что и должен был продемонстрировать его аргумент открытого вопроса. Любая попытка определить «добро» натуралистически — будь то через удовольствие, счастье, желания или что-либо еще — натыкается на аргумент открытого вопроса. Так почему же, по его мнению, ситуация в этике отличалась от естественных наук? Об этом написано немало; но позвольте мне попытаться выделить одну из его основополагающих мыслей. В случае этического вопроса — например, когда мы спрашиваем, является ли что-то «добром» или правилен ли тот или иной поступок, — нам нет необходимости проводить научное исследование; у нас есть все ресурсы, чтобы ответить на этот вопрос самостоятельно. Конечно, нам нужно знать все относящиеся к делу факты, но сами по себе они не дадут нам ответа; мы также должны применить наши этические понятия и убеждения, которыми мы уже обладаем. В принципе, их достаточно: нам не нужно ждать, пока естественные науки предоставят готовый ответ.

Мур говорил здесь об «интуиции», и это также вызвало множество споров, но базовая идея опять-таки проста. Всё, что мы можем сделать, — это поставить себя в такое положение (путем рассмотрения всех фактов), в котором мы сможем увидеть простое качество, называемое «добром» (если оно там присутствует), подобно тому как нам нужно принять соответствующее положение (при правильном освещении и т. д.), чтобы увидеть, какого цвета тот или иной предмет. Именно детальная разработка и защита подобного объяснения того, как мы постигаем якобы внеприродные качества, является, пожалуй, главным вызовом для ненатурализма, в то время как главная трудность для натурализма состоит в том, чтобы дать убедительные определения «добра» и других этических терминов. Вопрос о том, можно ли определить «добро», и сегодня остается в высшей степени открытым.

Как анализ может быть одновременно правильным и информативным?

Аргумент открытого вопроса Мура опирается на ключевое допущение: если вы понимаете значения двух фраз, то можете сразу сказать, совпадают эти значения или нет. Вы можете понимать значение слова «добро» и выражения «то, чего мы желаем желать», и, согласно Муру, сразу сказать, что они различны. Но, как было отмечено выше, это ставит под угрозу любую попытку дать определение или провести анализ чего-либо. Допущение Мура, по сути, порождает то, что с тех пор называют парадоксом анализа (врезка 3). Если анализ — это то, к предоставлению чего в сущности стремится аналитическая философия, то она, по-видимому, несет в себе фатальный изъян в самой своей сути.

Врезка 3. Парадокс анализа

Рассмотрим анализ формы «A — это B», где «A» представляет то, что анализируется, а «B» — то, что предлагается в качестве анализа. Тогда либо «A» и «B» имеют одинаковое значение, и в этом случае анализ выражает тривиальное тождество, либо нет, и в таком случае анализ неверен. Таким образом, ни один анализ не может быть одновременно правильным и информативным.

Можно согласиться с тем, что некоторые определения действительно неинформативны. Рассмотрим определение «2» как «» или определение «щенка» как «молодой собаки». Может ли кто-то понимать эти термины и при этом не знать сразу же, что «2» и «», а также «щенок» и «молодая собака» имеют одно и то же значение и, следовательно, эти определения тривиально истинны? Но ведь весь смысл определения, воплощающего успешный анализ, заключается в том, чтобы быть информативным? Когда мы рассматривали определение воды как , я предположил, что кто-то действительно мог понимать значения слов «вода» и «», не зная (в определенный момент времени), что это определение истинно: для него оно могло быть информативным. И разве анализы, обсуждавшиеся в главах 1 и 2, не должны были быть информативными? Разве вы сами не нашли по крайней мере некоторые из них информативными? Как бы это было возможно, если бы соответствующие значения не различались — точно так же, как различаются значения слов «вода» и «»? Но если это так, то как определение может быть истинным?

Смысл и значение

Многие парадоксы возникают из-за двусмысленности ключевого термина. Кажется, парадокс анализа не является исключением. Он буквально требует прояснения двусмысленности слова «значение» — анализа самого «значения»! В определении (фиксирующем анализ) формы «A — это B» выражения «A» и «B» должны иметь одинаковое значение в одном понимании слова «значение», чтобы определение было верным; но они должны иметь разные значения в другом его понимании, чтобы определение было информативным. Что же это за два разных понимания слова «значение»?

Один из ответов состоит в том, чтобы разграничить «смысл» и «значение» — это различие Фреге ввел для объяснения информативности утверждений о тождестве, разновидностью которых являются определения. Самый известный пример Фреге выглядит следующим образом:

(HP) Геспер (Вечерняя звезда) — это Фосфор (Утренняя звезда).

«Геспер» — это имя, данное планете Венера, когда она появляется вечером, а «Фосфор» — имя, данное Венере, когда она появляется утром. Для астрономов стало открытием, что Геспер и Фосфор на самом деле являются одним и тем же небесным телом, а именно Венерой. Таким образом, утверждение (HP) одновременно истинно и информативно. Фреге утверждал, что «Геспер» и «Фосфор» имеют одно и то же значение (они оба указывают на Венеру), но разные смыслы. Смысл, по Фреге, выражает «способ определения» или «способ представления» значения. Венера может быть представлена нам утром — что отражается в использовании нами имени «Фосфор» («Утренняя звезда») для ее обозначения, или вечером — что отражается в использовании имени «Геспер» («Вечерняя звезда»). Утверждение о тождестве может быть информативным в той мере, в какой мы узнаем, что объект, на который указывают одним способом, на самом деле является тем же самым объектом, на который указывают другим способом.

3. Фосфор и Геспер.

Утверждение (HP) не является определением, но различие Фреге явно можно применить для объяснения того, как успешные анализы могут быть сформулированы в виде истинных и информативных определений. В выражении формы «A — это B» элементы «A» и «B» должны иметь одинаковое значение, чтобы определение было верным, но разные смыслы, чтобы оно было информативным. Например, в утверждении «Вода — это » можно усматривать правильный химический анализ благодаря тому, что слова «вода» и «» указывают на одно и то же вещество, и считать его информативным в той мере, в какой слова «вода» и «» имеют разные смыслы (в соответствии с предложенным выше ходом мысли).

Полагаю, что подобное различие между смыслом и значением является первым шагом к разрешению парадокса анализа, хотя само понятие «смысла» породило огромные дискуссии с тех пор, как Фреге ввел это разграничение, и требует прояснения и детальной проработки. Но, на мой взгляд, для разрешения парадокса все же требуется нечто большее. Вернемся к анализу Фреге высказывания «Единорогов не существует» как «Понятие „единорог“ не имеет экземпляров». Было бы неверно описывать это просто как два способа осмысления одного и того же по образцу «Геспер — это Фосфор». Суть анализа заключается в исправлении неверного понимания, которое может возникнуть у нас при мысли «Единорогов не существует». Смыслы здесь, так сказать, не равноправны; и, возможно, лучше трактовать анализ как уточнение или оттачивание смысла высказывания «Единорогов не существует», приведение смыслов в соответствие друг с другом путем обогащения нашего первоначального понимания новыми концептуальными ресурсами, на которые опирается наш анализ. Если разговоры о «смысле» призваны отразить то, как мы понимаем ту или иную вещь, то это понимание может меняться со временем, даже когда мы используем те же самые выражения, и сам анализ производит такое изменение. Короче говоря, я считаю, что анализ информативен тем, что он является преобразующим, и нам необходимо отвести идее трансформации центральную роль в нашей трактовке анализа. Мы уже иллюстрировали эту идею в главах 1 и 2 и еще вернемся к ней далее.

Так вы понимаете, что я имею в виду?

Аргумент открытого вопроса Мура, как мы отметили, опирается на ключевое допущение: если вы понимаете значения двух фраз, то можете сразу определить, совпадают эти значения или нет. В свете только что предложенного устранения двусмысленности слова «значение» это допущение выглядит правдоподобным в лучшем случае лишь для смыслов. Если это так, то в одном отношении можно утверждать, будто я знаю, что имею в виду: когда я понимаю смыслы используемых мною выражений, что подразумевает способность определить, совпадают ли эти смыслы со смыслами любых других понимаемых мною выражений. Соответственно, в одном отношении можно утверждать, будто вы знаете, что я имею в виду: когда вы понимаете смыслы используемых мною выражений. И можно утверждать, что вы не знаете, что я имею в виду, если вы не понимаете смыслы используемых мною выражений.

Для наших нынешних целей, однако, интерес представляют случаи, связанные с тем, что мы говорим, когда кто-то не может дать соответствующие анализы и определения. В своих поздних работах Мур стал подчеркивать, что можно понимать значение выражения, не зная его анализа. Если истолковать здесь «значение» скорее как смысл, нежели как референцию, это может показаться верным: мы можем понимать смысл слова «вода», например, не зная, что это . Однако в свете того, что мы говорили о преобразующей роли анализа, здесь есть повод для спора. По-видимому, есть определенные основания утверждать, что человек «на самом деле» не знает, что он имеет в виду под словом «вода», если не знает, что это . И соответственно, если вы знаете, каковы соответствующие анализы и определения, а я — нет, то найдутся основания утверждать, что вы лучше меня знаете, что я имею в виду. Таким образом, сам вопрос «Понимаете ли вы, что я имею в виду?» имеет различные значения, и нам нужно знать, какое именно значение имеется в виду, прежде чем мы сможем на него ответить. Это всё что-то вроде «ну, типа, всё зависит от обстоятельств». Понимаете, что я имею в виду?