Шторм выдохся. Океан тяжело ворочался, как сытое животное. На «Неве» тем временем творился полный ад. Всматриваясь в силуэт соседнего шлюпа, я до боли вдавил окуляр подзорной трубы в глазницу. Линза прыгала в такт качке.

— Фок-мачта за бортом! — заорал Головачев над самым ухом.

Действительно, мачта рухнула за борт «Невы» и теперь волочилась, привязанная к корпусу вантами и канатами. Обломки тяжело ударяли в обшивку шлюпа, во все стороны летели щепки.

— Пробьет борт, — сквозь зубы процедил Левенштерн. — Пойдут на дно!

В круге линзы метались крошечные фигурки. Матросы отчаянно махали топорами.

— Рубят такелаж, — хрипло констатировал Ромберг. — Ну же. Давай…

Я молча смотрел на эту возню со смертью. Черт побери! Вот и вышла боком хитрость Лисянского с подменой бумаг. Всучил экспедиции девятилетнее корыто. Неудивительно, что гнилая мачта просто отвалилась при первом серьезном шквале. За бумажные махинации всегда расплачиваются кровью.

Путаница натянутых тросов наконец лопнула. Изувеченный ствол с глухим всплеском ушел под воду. Крен соседнего шлюпа медленно выровнялся.

— Пронесло, мать их, — шумно выдохнул Головачев.

Я опустил трубу. Глаз слезился от напряжения.

— Господа, поиски острова Вознесения отменяются, — глухо сказал Крузенштерн, складывая латунные колена совей подзорной трубы. — Искать его теперь не на чем. Инвалиды в разведку не ходят.

Ромберг мрачно кивнул, глядя на искалеченный силуэт «Невы».

По шканцам гулко ударили башмаки.

— Сигнал на второй шлюп! — донесся резкий, как удар хлыста, голос Крузенштерна. — Ложимся на курс к Бразилии. Поиски острова Вознесения прекратить!

Итак, впереди нам светил тяжелый и долгий ремонт второго шлюпа. На Крузенштерна было больно смотреть. Отказ от поисков неизвестного острова дорого ему стоил! Он прощался с надеждой войти в историю первооткрывателем новой земли. А ведь неисследованных территорий становится с каждым годом все меньше!

На шканцы пулей вылетел Резанов. Лицо пошло красными пятнами. Воротник рубашки расстегнут.

— Бестолочи! Бездари! Извозчики! — сорвался на визг камергер.

Капитан даже не дернулся. Видно, он уже привык к нервному нраву нашего «руководителя экспедиции».

— Держите себя в руках, Николай Петрович.

— В руках⁈ — Резанов затрясся. Ткнул унизаным перстнями пальцем в сторону искалеченной «Невы». — Вы угробили казенное имущество! Доверили шлюп идиотам!

Крузенштерн медленно смахнул чужую слюну с рукава. Желваки на скулах вздулись.

— Судно на плаву. Мачту сбросили. На море такое случается, сударь.

— За это положен трибунал! — не унимался посланник. Голос его перешел на фальцет. — Вы ответите за каждую сломанную щепку! Сорвете экспедицию!

Стоя у борта я молча смотрел на эту истерику. Океан еще толком не успокоился. Смерть только что прошла в двух метрах по левому борту. А гражданское начальство уже ищет крайних для отчета. Отличная команда. С такими и каперы не нужны. Сами друг друга сожрем!

Крузенштерн молчал, намертво сжав челюсти. Обстановка на палубе искрила. Еще немного, и кто-нибудь сорвется и пустит в ход кулаки.

К счастью Резанов отличался отходчивостью, а Крузенштерн, казалось, имел слоновьи нервы. Посланник еще немного покричал, и ушел к себе.

На следующий день Беллинсгаузен, замерив угол склонения Солнца, определил наше местонахождение и доложил: пересекли экватор. Шесть минут южной широты.

На баке ударили в рынду. Медный звон разорвал душную тишину. Между прочим, мы присутствовали при историческом моменте — впервые русское судно пересекло экватор! Солнце било в темя. Палуба плавилась. Команда гудела, как растревоженный улей. Напряжение надо было стравливать.

Я перехватил взгляд боцмана.

— Тащите Курганова. Будет Нептуном. Надо сбросить пар.

— Из чего тогу-то справить, Федор Иванович? —почесал затылок боцман.

Я ткнул пальцем в развешанные на баке бараньи шкуры.

— Вон ему. «Золотое руно» Вяжи в шкуры!

Подшкипера замотали в шерсть. Жара под тридцать. Курганов мгновенно побагровел, но держался со всем достоинством.

Крузенштерн подошел к этому чучелу, и с самым серьезным лицом мазнул мокрой кистью по лбу подшкипера.

— С крещением, морской владыка.

Ни тени улыбки.

— Чарку царю! — на всю палубу гаркнул Ратманов.

Матросы радостно заржали. Сунули Курганову деревянную кружку. Тот не закусывая влил в себя спирт. В такую-то жару, да еще и на пустой желудок!

— Хорошо пошла… — Подшкипер громко икнул.

Затем Нептуну собрали свиту — Брадобрея, Звездочета, Русалку и прочих крайне необходимых на экваторе персонажей. Нептун «крестил» всех новичков, впервые пересекавших экватор. А новичками были все, кроме Крузенштерна — тот успел пересечь экватор, когда стажировался на английском судне.

Разумеется, все это безобразие сопровождалось выпивкой, криками и разного рода дурачествами.

Вскоре наш Нептун здорово набрался. Глаза стали стеклянными, и, качнувшись, он попросту рухнул плашмя на раскаленные доски палубы и захрапел.

— Царь устал, — громко резюмировал я. — Продолжаем без него! Всем рома!

Толпа одобрительно загудела. Предложение выпить в мужском обществе работает безотказно.

В это время из каюты вылез Резанов. В руках — тугой мешочек. Посланник решил купить немного народной любви. Встав перед строем, он горделиво выпятил грудь.

— От щедрот государя императора нашего! — торжественно прокричал камергер, и всунул в мозолистую ладонь марсового испанский талер. Матрос монету сгреб.

— Рады стараться, ваше превосходительство.

Голос пустой. Взгляд уперт в доски.

Следующий подошел. Взял талер и спрятал за пазуху. Никто не смотрел на Резанова. Деньги они брали охотно, но уважения это камергеру не прибавило ни на грош. За серебро здесь не любили.

Затем устроили общий обед. Лисянский с «Невы», правда, его проигнорировал. Видимо не хотел отвечать на вопросы про мачту.

Ударили пушки. Одиннадцать залпов за императора, еще семь за императрицу. Вонючий пороховой дым резал глаза и висел над палубой, разные виды выпивки лились рекой.

Началось традиционное качание. Сначала флотские бережно, с подчеркнутым уважением подкинули Крузенштерна.

Потом настала очередь Резанова. Тут я решил поучаствовать в теме.

— Тащите старую парусину, — негромко бросил я боцману. И выразительно подмигнул.

Боцман понятливо оскалился. Широкое полотно растянули. Камергера сгребли и закинули в центр грубого батута. Матросы с энтузиазмом вцепились в края. Лейтенанты скалились, мичманы улыбались, гардемарины братья Коцебу кошками забрались по вантам повыше, не желая пропустить столь уморительное зрелище.

— Раааз! — гаркнул боцман.

Резкий рывок. Резанов улетел в небо. Взлетел так высоко, что нелепо закувыркался в воздухе, делая кривые сальто-мортале.

Первые два броска камергер держался, на третий истошно завопил.

— Господа, оставьте меня. Умоляю, оставьте!

Вот чудак. Видно, реально решил, что сейчас его «случайно» отправят за борт кормить акул. Тоже мне, романтический герой.

— Эх, хорошо пошел! — хохотнул кто-то из матросов. — Прямо птичкой!

— Давааай! — покосившись на довольного Крузенштерна, скомандовал боцман, и парусина снова хлопнула, отправляя камергера в очередной полет.

Дааа, блин. Авторитет посланника среди команды был окончательно размазан всмятку. А мне — двойной профит. И матросов повеселил, и Резанова на место поставил. Как по мне — отличный получился праздник!

На следующее утро мы увидели берег Бразилии. Он тянулся по западному горизонту, непроходимой зеленой стеной. Приближаться мы не стали. Дело в том, что высаживаться на материк категорически запрещалось — португальская корона держала тут глухую монополию. Единственное место, где мы могли пристать — это Остров Святой Екатерины недалеко от Рио-де-Жанейро.

Туда мы и держали курс.

Стоя у горячего фальшборта, я смотрел на длинные водяные валы. Океан гнал к берегу тяжелый, ровный свелл. Мозг машинально считывал ритм накатывающих волн.

Эх, волна — самое то для серфинга! Сюда бы доску. Врубиться в гребень, поймать баланс и гнать, пока легкие не порвет от адреналина. Память из прошлой жизни услужливо подкинула сочную картинку. И тут же зло обломала, возвращая с небес на землю. Какая, к черту, доска для серфа в тысяча восемьсот третьем году?

Стоп. А кто мешает ее сделать? Мы плывем к берегу Бразилии. Найти кусок легкого дерева на местном рынке — чисто вопрос времени и цены. Бальса тут наверняка есть. А крепостные мне на что? Выдам Ефимке с Архипычем рубанки — пусть выстругивают, пока не получится! Отличный план!

Вскоре к борту подошла лодка. Местные выдолбили это корыто из одного целого бревна. Внутри сидели португальцы. Их белоснежные выглаженные рубашки странно смотрелись на фоне дикарской посудины. Неожиданно пригодился Лангсдорф. Немец бойко залопотал по-португальски и сработал переводчиком. Лодочников наняли лоцманами до Санта-Катарины.

В семь вечера грохнули якоря. Мы встали на рейде напротив каменного форта Санта-Крус. До главного города оставалось еще миль десять. Ностра-Синьора-Делестерро. Ближе иностранным судам соваться не разрешали. Типа карантинная зона.

От крепости сразу отвалила шлюпка. На палубу тяжело влез португальский офицер. Началась бюрократия. Допрос капитана. Название, цели визита. Потом таможенный досмотр. Для военного шлюпа Российской империи — унизительно до невозможности. Крузенштерн играл желваками, но терпел. Дипломатия, мать ее.

С берега на снасти обрушилась стая цветастых птиц. Замелькали яркими перьями, подняли дикий ор. Прямо тропический рай. Права, гадили эти создания на свежевымытые доски палубы вполне себе прозаично. Бразилия — страна контрастов, хе-хе.

Пока шли все эти таможенные дела, я прищурился, осматривая гавань. Вдалеке болталось несколько крепких посудин. Оснастка английская, борта крепкие, темные, хищные.

— Кто такие? — я кивнул португальскому офицеру на чужие мачты.

Лангсдорф перевел. Португалец лениво пожал эполетами.

— Английские каперы.

Вот тебе раз! Изабелла на вилле нисколько не преувеличила. Тут реально полно английских каперов. И, похоже, мы пришвартовались прямо в их логове.

Услышав про каперов, Крузенштерн медленно повернул голову к гавани. Губы его превратились в тонкую белую линию.

— Вахту удвоить, — глухо, но так, чтобы слышали все офицеры, бросил капитан. — Увольнительные на берег ограничить. И присматривайте за этими господами!

Впрочем, мы можем быть относительно спокойны. Здесь, под пушками португальского форта, англичане нас не тронут. Но море большое.

На другой день мы высадились на берег. Надо было заказать новую мачту для «Невы».

Бразилия, как известно — это тропики. Влажная, липкая парилка. Мы сразу почувствовали это: рубашка под сюртуком прилипала к лопаткам, разбухший воротник резал шею. Пользуясь своим липовым статусом «живописца», я тут же решил купить или заказать одежду из хлопчатой ткани.

А офицерам флота нельзя — как были они в Кронштадте в шерстяных мундирах, так и будут в них ходить!

Приплыв на берег, мы первым делом отправились на рынок.

Офицеры восторгались изобилию фруктов. Еще бы — то, что в России росло только в оранжерее и стоило баснословных денег, тут грудами лежало на прилавках. Прямо под ногами валялись лимоны и апельсины. Росли какие-то кактусы и ананасы. Но увы, стоило нам совершить пару покупок, и стало ясно: местные барыги — ребята ушлые. Секундный взгляд на наши имперские мундиры — и ценник на всё взлетал до небес.

Тут же находился и невольничий рынок. Чернокожих продавали здесь как рабочий скот. Проверяли зубы, щупали мышцы. Девятнадцатый век. Никаких иллюзий.

Пошли к губернатору. Крузенштерн сухо заказал древесину для мачты. Местный начальничек угодливо улыбался, кивал. Но на прямой вопрос о цене отвечать отказался наотрез.

— Всё будет выполнено наилучшим образом, — маслянисто протянул чиновник.

Иван Федорович скрипнул зубами. Бланк с открытой суммой. Обдерут как липку… Но деваться капитану было некуда.

Вышли на улицу. Свернули к местному трактиру. У самого входа, на голом солнцепеке, на толстой железной цепи сидел раб-негр. Как оказалось, он выполнял роль сторожевой собаки. Лангсдорф посмотрел на него внимательно, поправил очки и флегматично заметил, что раба, в отличие от настоящей собаки, тут даже не кормят.

Толкнув тяжелую дверь, мы шагнули внутрь. В трактире оказалось на удивление уютно. Заказали рис, рыбу, говядину (оказавшуюся на удивление дешевой) и недорогое вино.

Пока мы ели, мое внимание привлекла шумная компания в дальнем углу. Четверо. Добротная одежда, самодовольные физиономии, кортики на поясах. Английские каперы. В центре выделялся габаритами грузный, потный боров с багровой шеей.

Что-то мне подсказывает, эти ребята играют.

Пододвинув свободный стул, бесцеремонно опустился за их стол. Разговоры мгновенно стихли. Четыре тяжелых взгляда уперлись в мою наглую физиономию.

— Скучаете, джентльмены? — лениво поинтересовался на сносном английском. — Предлагаю разбавить вечер.

Каперы переглянулись. Оценивали, видать, пришлую дичь.

— Лейтенант Мур, — сухо бросил тощий, сидевший с краю.

— Шкипер Дэвис.

Грузный боров промокнул красную физиономию грязным платком. Смерил меня цепким, колючим взглядом.

— Хорас Смит. Судовладелец.

Внутри словно тумблер переключили. Система выдала полное совпадение. Тот самый Смит! Отморозок, о котором предупреждала Изабелла, хозяин пиратской своры, мимикрирующий под капера. Спокойствие, спокойствие…

Не подав вида, я лишь вежливо кивнул.

— Граф Толстой. Не желаете раскинуть картишки? Скажем, макао?

Глаза англичан жадно блеснули. Мгновенно на засаленном столе появилась колода Макао — игра быстрая и нервная. Ближайший предок баккара. Стричь лохов в такой игре я уже научился.

Раздача пошла бодро. Серебро зазвенело по мокрым доскам.

— Девять очков, — ровно произнес я, открывая листы, и хладнокровно сгреб первый банк.

Британцы помрачнели. Смит глухо зарычал, полез в карман и удвоил ставку.

Следующий кон. Снова мимо. Третья сдача. Четвертая. Звенящие монеты перетекали на мою половину стола с безжалостной методичностью.

Боров тяжело и хрипло сопел. Плеснул рома в надколотую кружку. Бросил на столешницу последние серебрушки. Его толстые сардельки-пальцы вцепились в край стола и побелели от дикого напряжения. Игра перестала быть веселой, градус ненависти в воздухе неуклонно повышался. Пожалуй, пора выходить из игры.

— Ну-с, господа, нам пора на корабль. Да и вам, наверное, тоже!

Британец откинулся на спинку скрипнувшего стула и смерил меня тяжелым взглядом.

— Попадись вы мне в море, — негромко, с откровенной угрозой процедил Смит. — Мы, может быть, так любезно не разговаривали бы.

Я лениво сгреб серебро со стола.

— Ошибаетесь. Вы бы вообще помалкивали. У меня бумага есть. Охранная грамота от принца Уэльского.

Блеф чистой воды. В маленьких свиных глазках британца невидимый калькулятор мгновенно умножил жадность на беспредел. Бумага от самого наследника престола. За такой артефакт на черном рынке отвалят солидный куш. Плевать ему на мою защиту. Для него это ходячий джекпот.

Стянув со лба грязный платок, Смит шумно втянул спертый воздух. Подался всем своим грузным телом через стол. Столешница жалобно скрипнула.

— Принц Уэльский? — хрипло переспросил капер. Губы растянулись в плотоядной ухмылке. — Серьезный покровитель. Позволите взглянуть на этот занятный документ, граф? Исключительно из глубокого уважения к британской короне.

Ага, нашел дурака.

Откинувшись на скрипучую спинку стула, я развел руками и криво усмехнулся.

— Увы, мистер Смит. Подобные вещи в портовые кабаки не таскают. Документ остался на шлюпе. В очень надежном месте!

Англичанин медленно вернулся на свое место. Облизнул пересохшие губы. Взгляд стал тяжелым, липким. Оценивающим.

Кажется, наживка заглочена по самые жабры.

Еще немного потусовавшись, проиграв с два десятка пиастров, англичане, наконец, свалили. Нам, собственно, тоже было пора.

Хозяин приволок счет. Положил заляпанную бумажку на залитый ромом стол.

Левенштерн полез в карман. Ратманов нахмурился. Флотские растерянно переглядывались.

— А где Фоссе? — глухо спросил Ромберг. — Мы договаривались что он, как артельный эконом, оплатит все из общих сумм! Мы и денег с собой не взяли…

Надворный советник испарился. Эконом экспедиции тихо слинял на шлюп. А общая касса, соответственно, уплыла вместе с ним!

Повисла мертвая пауза. Офицеры Российского императорского флота сидели в портовом кабаке без медного гроша. Позорище дикое. На лице трактирщика начала проступать кривая, презрительная усмешка.

Достав собственный кошелек, я вытащил серебро. Бросил тяжелые монеты на доски.

— Закрыто.

Моряки молчали. Желваки на скуле Ратманова перекатывались под кожей.

Вернулись на «Надежду». Солнце плавило палубу. Фоссе обнаружился у грот-мачты. Мелкий чиновник что-то увлеченно строчил в пухлую книжицу.

Я подошел к бывшему полицейскому вплотную. Офицеры встали позади глухой стеной, но не вмешивались, только грели уши.

— Федор Павлович, —тихо, почти шепотом произнес я.

Эконом вздрогнул. Поднял водянистые глазки. Оценил окружение из хмурых флотских лиц.

— Вы бросили офицеров в трактире, сударь.

— Ах, господа! — Фоссе засуетился, прижимая к груди свой гроссбух. — Столько забот-с. Память подвела. Умотался по делам снабжения…

Шагнув ближе, пригвоздил чиновника взглядом к мачте.

— Вы выставили имперских моряков нищими оборванцами. Перед английской рванью.

Лицо советника стремительно потеряло цвет. Стало похожим на старую наволочку.

— Пришлите ко мне секундантов, — ровно закончил фразу. — Будем стреляться. За бесчестье.

Колени Фоссе подкосились. Гроссбух шлепнулся на доски.

— Помилосердствуйте, граф! — взвизгнул эконом. Голос сорвался на поросячий визг. — Какая дуэль⁈ Я человек статский! Бес попутал! Животом замаялся, убег по нужде-с!

Чиновник мелко трясся. Лебезил и унижался на глазах у всей команды. Нес жалкую чушь, размазывая сопли по бледному лицу. Извинения лились мутным потоком.

Смотреть на это было тошно. И главное, ведь наверняка это не было случайностью. С вероятностью сто процентов Фоссе выполнял указание своего начальника — Резанова. Мелкая месть за подбрасывание его к верхушке мачты на празднике Нептуна.

Не в силах скрыть презрение, я брезгливо отвернулся. Мелочные, жалкие дряни!

— Ладно, хрен с тобой. Будем считать, инцидент исчерпан. Но если еще раз… Пошел вон!

Крыса сломалась. А мой авторитет среди флотских взял новую высоту.

На следующий день я решил вплотную заняться доской для серфа. Доска. Мне нужна доска! А то такие волны тут пропадают…

Через Лангсдорфа сначала заказал себе нормальный костюм из местной легкой ткани. Затем, выцепив на местном рынке нужного барыгу, купил здоровенный кусок бальсы. Дерево легкое, пористое — то, что надо. Заодно прикупили пару топоров, рубанки и ножи.

Солнце жарило так, что плавились мозги Архипыч с Ефимкой, ругаясь на чем свет стоит, притащили бревно на берег. Тут я усадил их в тени пальм за работу: сначала обтесать контур. Сразу оказалось, что инструмент тупой, а дерево крошится. Мои работнички потели, кряхтели и тоскливо переглядывались. Я стоял над ними с палкой. Буквально.

— Выглаживай, Ефим, мать твою! Чтобы ни одной занозы!

Поверхность кое-как вывели. Конечно, до покупной композитной доски 21 века этому поделию было далеко, но тут выбирать не приходилось. Дальше я заставил выстругать из твердой древесины три направляющих плавника и закрепить эти кили в доске. Архипыч крестился. Думал, барин окончательно умом тронулся. Какие еще рыбьи хвосты на куске бревна?

Так или иначе, поминая бога, черта и какую-то мать, мы присобачили эти хвосты на деревянные шканты и залили вонючей корабельной смолой. Получилось даже неплохо! Не стыдно и на Гавайи смотаться!

Работы заняли весь день. На утро я через того же Лангсдорфа нанял местную лодку. Загрузили доску, слуг, корзину с жратвой и отплыли на дальнюю оконечность Санта-Катарины.

Тут лодочник нашел абсолютно безлюдную бухту. Только белый песок и ровный, гудящий прибой. Никаких лишних глаз.

Я скинул рубаху, и оставшись в одних панталонах с подтяжками, подхватил эту бальсовую дуру и полез в воду.

Тут мой Архипыч окончательно запаниковал.

— Федор Иваныч, голубчик! Христом-Богом молю, одумайтеся! Вон волны какие, так и грохочут, куда вы в самую крутоверть-то с этакой досточкой поплыли!

Океан встретил жестко. Ледяная пена ударила в грудь. Тело графа Толстого было сильным. Тренированным. Но оно ни хрена не знало о балансе на воде. Никаких рефлексов. Пустота.

Первая волна просто размазала меня по дну. Доска больно ударила по ребрам. В нос хлынула соленая вода. Я вынырнул, отплевываясь и матерясь. Протащило по песку. Кожу на колене содрало до мяса. Ааа, черт. Жжет дико!

На берегу Архипыч, рухнув на колени, бросился молиться, чтобы я не утоп. Ефимка стоял столбом, открыв рот.

Я снова полез на лайн-ап. Доска была отстругана «не очень», к тому же тяжеловата. Грести было трудно, плечи забились моментально.

Вторая попытка. Третья. Пятая. Вода в легких. Синяк на скуле. Да твою ж мать!

После шестой неудачной попытки я вылез на кремово-белый пляж. Нифига не выходит, Даже на доску не могу встать. Надо что-то менять.

Так. Включаем логику. Несколько месяцев назад в Питере я смог разбудить Федькину мышечную память, нарезавшись Цимлянского. Может, и сейчас поможет?

— Архипыч! Тащи из лодки канарский ром!

Бедного моего слугу аж передернуло.

— Да нешто так можно, ваше сиятельство! — чуть не плача, запричитал он. — Утопнете вы совсем, ба-тю-шка! И так-то на доске этой окаянной все колобродите, а еще и с зельем бесовским, гишпанцами богомерзкими на погибель русского человека сваренным, озорничать дерзаете… Что я графу-батюшке вашему скажу?

— Слышь, Архипыч, — строго прикрикнул я -ты это дело брось! Придумал еще, хоронить меня! Тащи бутылку и не рассусоливай!

Поминутно крестясь и поминая святых угодников, Архипыч подал-таки мне бутылку канарского рома. Выдернув зубами пробку, я запрокинул голову, и в горло полилась густая сладкая жидкость. Канарский ром — штука особая, это почти ликер.

Поначалу вроде бы ничего не происходило. Но потом… Потом, когда сознание отступило перед буйным натиском инстинктов, я вдруг почувствовал, как ко мне возвращаются воспоминания о той, прошлой жизни. Как я катался на Шри-Ланке и на Бали, на Таити и в Тае. И тут как будто что-то переключилось в мозгах… вернее, они отключились. Мышечная память из прошлой жизни заставила это крепкое, сильное, но пока еще чужое тело сгруппироваться. Волна подхватила бальсовую доску. Рывок, и вот я вскочил на ноги!

Скорость. Ветер бьет в лицо. Доска режет воду, кили держат направление. Поймав равновесие, я несусь по волне, а чистейший адреналин — самый сильный в мире наркотик — так и шарашит по венам. Вот оно, то ради чего стоит жить. Секунды абсолютного, звенящего, невообразимого кайфа.

А потом волна сдохла, наткнувшись на мелководье, и я ушел под воду.

Вынырнул. Отфыркался. Уселся на доску прямо за линией прибоя, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Солнце слепило. Отлично. Прямо отлично! Только бы не сгореть под этим солнцем.

Лениво скользнул взглядом по горизонту. И тут краем глаза заметил движение.

Из-за скалистого мыса выползали паруса. Два корабля. Темные, хищные силуэты. Английская оснастка.

Я прищурился от рези в глазах. Каперы Смита! И они шли не одни: за ними тащился третий корпус со странными, наклоненными назад мачтами. Измочаленный такелаж, пробитые кое-где борта…

Все ясно. Добыча. Кого-то эти ублюдки распотрошили. А мы тут, можно сказать, свидетели!

Явно нежелательные свидетели.