Ситуация накалялась. Судя по зверским рожам, запальчивым крикам и колюще-режущему изобилию, ребята плыли не торговаться.

С наших «переговорщиков» тут же слетел хмель.

— Граф, организуйте оборону! — рявкнул Ратманов. — Живей ставьте паруса, черти!

Тут я вспомнил, что ещё у берегов Берберии на меня возложили почётную обязанность командовать антиабордажной партией. Там, правда, ждали алжирских пиратов, а здесь к нам плыли татуированные дикари. Но, если подумать, разница невелика.

— Всем в ружьё! — заорал я. — Архипыч, стволы тащи!

Палуба взорвалась движением. Матросы бросились к оружейным стойкам. Кто-то потащил абордажную сетку, боцман загремел матом так, что даже дикарки на миг притихли. Крузенштерн выбежал на шканцы белый от злости.

— Оружие приготовить! Огня не открывать!

Архипыч примчался с моим оружием: в одной руке мушкетон, под мышкой штуцер, за поясом торчат оба «Лепажа», а на шее — пороховница.

— Батюшка Фёдор Иванович! — прохрипел он, вываливая передо мной оружие. — Да что же они нас, есть будут?

— Посмотрим, кто кого. Заряжено?

— А то как? Куда разряженным держать, когда погибель кругом!

Проверив оружие, принялся командовать матросами.

— Стволы к борту! Без команды не палить! Кто пальнёт сам — лично скормлю акулам! Сначала ноги, потом всё остальное!

Пироги были уже близко. И тут вся наша красивая военная схема пошла к чёрту.

К борту с визгом и криками рванули дикарки. С палубы, из-за шлюпки, из-под навеса полезла целая женская толпа. Голые плечи и спины, мокрые волосы, травяные юбочки, а то и голые задницы. Дикарки высыпали к фальшборту и заорали вниз.

Такой женский хор мне доводилось слышать только на московском рынке, когда один азербайджанец пытался обсчитать сразу трёх тёток в мясном ряду. Только здесь всё было еще громче, быстрее и экспрессивнее.

Пуа перекрывала даже Ратманова. Хина тыкала пальцем в мужчин на пирогах и, судя по тону, крыла их вплоть до седьмого колена. Теа выдернула из волос спрятанный гвоздь, показала вниз и снова демонстративно засунула обратно.

Мол, всё при мне. Никто не ограбил. Не лезьте, придурки.

Нани размахивала сухарём.

Это выглядело особенно убедительно. Пленница, которая орёт на спасателей с набитым ртом, — сильный аргумент против версии похищения.

Одна из прочих дикарок хлопнула себя по животу, потом показала на русского матроса, потом что-то крикнула вниз. Матрос покраснел так, что стало ясно: переговоры у них были содержательные.

Пироги сбавили ход. Дикари стали что-то орать, женщины им отвечали. Моана обернулась, нашла глазами Катенуа и ткнула в него обеими руками.

Король Нуку-Хивы между тем пытался стоять у грот-мачты. Ночная дипломатия даром не прошла: вид у монарха был мутный, но величавый. Дамочки тут же окружили его, Моана подскочила первой, Пуа схватила его с другой стороны, Хина и еще несколько дикарок стали с криками толкать его сзади.

— Дорогу королю! — заорал я. — Только не держать как мешок! Пусть выглядит живым!

— Что они делают? Он сейчас за борт улетит! — рявкнул Крузенштерн.

— Не стоит вмешиваться, Иван Федорович! — перекрывая женские взвизги, прокричал я. — Пусть сами разбираются! Наше дело — сторона!

Капитан сжал зубы, но промолчал.

Меж тем дикарки деловито и совершенно без верноподданнического почтения потащили Катенуа к борту. Примерно так же родственники тащат пьяного дядю с деревенской свадьбы: человек вроде уважаемый, но напился как свинья.

Подтащив монарха к самому фальшборту, дамы снова начали что-то орать вниз. Дикари в пирогах остановились. В головной лодке здоровенный татуированный мужик опустил копьё, второй сел на дно лодки и зло плюнул в воду. Третий что-то заорал вверх, но уже не воинственно, а скорее оправдываясь.

Тут я заметил, что матросы всё ещё держали ружье поднятыми.

Шагнув к ближайшему, молодому парню, ударом ладони по стволу опустил его ствол вниз.

— Стой, идиот. Без приказа не стрелять!

Парень побледнел.

— Так точно, ваше сиятельство.

— Ещё раз так вскинешь — сам пойдёшь мириться. Вплавь.

— Стволы вниз! — заорал я остальным.

Ратманов, всклокоченный и красный, подхватил:

— Слышали графа! Ружья вниз! Кто дёрнется без команды — лично за борт вышвырну!

— Огня не открывать, — сухо подтвердил капитан.

Тут я заметил Робертса — он стоял у борта, напряжённо вслушиваясь. Женщины продолжали орать вниз, дикари им что-то отвечали.

— Что они говорят?

Робертс поморщился.

— Много разного. В основном непристойности.

— А в чем суть? Что случилось-то? Из-за чего скандал?

— Они решили, что вы снимаетесь с якоря и увозите Катенуа и их женщин с собой!

Офицеры переглянулись. Так вот в чем дело!

— Мы меняли стоянку, — резко сказал Крузенштерн.

— С берега, Иван Фёдорович, это выглядело совершенно иначе, — заметил я.

Робертс снова наклонился к борту.

— Женщины это и объясняют: что король сам желает оставаться пока на корабле, и что вы не уходите навсегда.

— А эти?

— Эти теперь спорят, кто первый поднял шум.

Робертс вдруг зло сплюнул за борт.

— Француз. Наверняка виноват проклятый француз!

— О ком это вы?

— Живёт тут один. Мерзкая тварь! Вечно мутит воду, настраивает всех против меня. Завидует, что Катенуа меня приблизил. Вот он и подговаривает людей, сеет смуту. Наверняка и сейчас он придумал пустить слух, что вы крадёте короля!

— Зачем ему это?

Англичанин нахмурился.

— Вы не понимаете, граф. Эти люди опасны. Французы везде устраивают беспорядки!

Между тем демонстрация пьяного короля и крики женщин возымели, наконец, действие. Пироги стали разворачиваться и отходить к берегу.

— Они хотят, чтобы король потом сошёл на берег, — перевёл Робертс.

— Да мы его сами с радостью вернём, — сказал я.

Моана с торжествующим видом подошла ко мне, глядя так, будто хотела сказать: «Ну что, белый дурак, видел, как мы всех вас спасли?»

Обняв, я быстро поцеловал её.

— Молодец, Моана. Будь у меня в девяностые такие переговорщики, половину стрелок можно было бы закрывать без бит.

Улыбнувшись в ответ, дикарка толкнула меня ладонью в грудь. Хина с Теа тут же заржали, и женщины бросились дружно обсуждать произошедшее.

Уже темнело, когда «Надежда» и следовавшая за ней «Нева» кинули якорь в новой бухте. Ночь вновь выдалась жаркой. На «Надежде» праздновали чудесное спасение от резни, а русскому человеку, как известно, для праздника достаточно двух условий: он не умер и есть что выпить. К тому же третье, необязательное условие — женщины — наличествовало в избытке.

На утро мы отправились набирать воду. Шлюпка сновала туда-сюда, перевозя пустые бочки, офицеров и пассажиров, решивших размяться на берегу, и конечно же, короля Нуку-Хивы. Катенуа сидел в баркасе важный, как сенатор на именинах. После вчерашнего король, кажется, окончательно решил, что наш корабль — полезная штука, и мы — друзья.

Берег острова встретил нас белым песком, зеленью, жарой и толпой любопытных дикарей.

— Токи! Токи! — сразу заорали со всех сторон, потянули захапущие ладони к пуговицам, пряжкам, ножам, к пуговицам на мундирах.

— Токи — это железо — пояснил Робертс.

Окруженный толпой разновозрастных дикарей и дикарок, Катенуа повёл нас к ручью. Место оказалось и правда удобное: чистая вода сбегала между камнями, рядом тень, да и баркас можно было подвести почти вплотную. Крузенштерн даже обрадовался: нааконец-то нормальная флотская работа!

Через Робертса и Катенуа офицеры наняли местных помогать с бочками. В оплату им предложили пресловутые «токи» — куски железа из нарубленных бочарных обручей. Дикари радостно согласились. Слишком радостно, как по мне.

Вот тут бы нам насторожиться. Но человек слаб: когда вокруг пальмы, море и голые доступные женщины, мозг начинает верить в лучшее. И, пока мы осматривали ручей, дикари прямо голыми руками стащили с бочек железные обручи и бросились наутек!

— Стой! — взревел Ратманов. — Да чтоб тебя на рее сушить!

Поздно. Островитяне, радостно вопя, разбегались в зелень с обручами, как дети с пряниками. Честно, я их понимал: зачем горбатиться за кусочек железа весь день, если можно взять целый обручпрямо сейчас?

Короче, большая часть бочек оказалась неисправна: без обручей эти емкости бесполезны.

Крузенштерн побагровел. Ратманов рядом смотрел на местных так, будто прикидывал, сколько человек можно одновременно повесить на одной пальме. Только попробуй их догони!

— Господин Робертс!

Англичанин лишь развёл руками.

— Я предупреждал: железо здесь любят.

Катенуа что-то сердито крикнул своим. Несколько дикарей сделали вид, что им страшно стыдно. Но обручи, разумеется, никто не вернул. Короля тут почитают, но, видно, не до такой степени.

Старый Ярослав внутри меня понимающе вздохнул. Всё как всегда. Активы плохо лежали — активы ушли.

— Придётся везти новые бочки, — мрачно сказал Крузенштерн, оценив нанесенный ущерб.

— И караул к каждой поставить, — добавил Ратманов. — С ружьём.

— Лучше с дубиной, — сказал я. — Ружьё они тоже, пожалуй, разберут на «токи».

Матросов отправили обратно к баркасам за новыми бочками. Офицеры столпились в тени пальм, отмахиваясь от назойливых островитян. А вот наши учёные были в полном восторге.

Тилезиус, спотыкаясь о корни, носился с сачком за бабочками. Лангсдорф вылавливал из ручья каких-то рачков и радостно орал, когда видел редкий экземпляр. Горнер стоял с блокнотом и пытался зарисовать берег, пальмы, дикарей, и глаза его просто разбегались от изобилия натуры.

— Майне готт! — вопил Тилезиус. — Колоссаль! Совершенно новый лепидоптер!

— Это я есть первый заметиль! — возмущался Лангсдорф. — Вы всегда крадёте мои наблюдений!

В общем, наши яйцеголовые попали в рай. Но эти люди из того разряда, что даже Набегавшись за бабочками, Тилезиус вдруг видом человека, у которого просьба настолько деликатная, что лучше бы её сразу закопать.

— Граф… вы есть человек решительный…

— Кого надо избить?

— Нет-нет, не совсем есть бить. Видите ли, для наука…

— Начало тревожное.

Воровато оглянувшись, Тилезиус интимно понизил голос.

— Для наука весьма нужно черепа аборигенов.

— Да ну? Нахрена?

— Это есть нужно для антропология, сравнительное изучение, разный коллекций… Это есть бесценный материал!

— И что вы предлагаете?

Тилезиус на мгновение замялся, а затем с невинностью младенца заявил:

— Может, вы есть сможет кого-нибудь подстрелить? Наука был бы весьма благодарна!

Несколько секунд я просто смотрел на него.

Вот что мне нравилось в настоящих учёных: у людей вообще нет тормозов! Попросить пристрелить живого человека ради черепа, и сделать это тоном, будто речь о лишней пуговице. Не, я, конечно, тоже не подарок. Но вот это вот уже перебор.

— Прошу извинить, герр Тилезиус. Стрелять дикарей ради вашей коллекции я не буду.

Учёный искренне огорчился.

Не успел он уйти, как рядом материализовался Лангсдорф.

— Господин граф, вы один способны помочь науке….

— Чего желаете, герр Лангсдорф? Черепа аборигенов?

Тот потупился и зарделся как девица.

— Вы оказали бы огромную услугу человечеству…

— … в вашем лице. Нет уж. Я вам не охотник за головами!

Больше ко мне никто не подходил. Но какая-то подспудная мысль начала точить мой мозг. Я рассеянно смотрел на матросов, наполнявших бочки, на наш баркас, на аборигенов…

И тут меня осенило.

Горнеров станок!

Тот самый токарный станок на педалях, что так помог мне улучшить «Лепажи». Швейцарец взял его для ремонта астрономических приборов, винтов, оправ, всяких точных деталей, но, по-моему, очень редко пускал его в ход. Я давно на него облизывался. На Аляске такая штука — золото! Точить детали для блоков, делать мелкий ремонт. А при нормальной оснастке можно и о нарезке стволов подумать!

Уже несколько раз я подкатывал к Горнеру с предложением купить у него станочек. Пробовал выиграть в карты. Купить. Даже подумывал украсть. Но до сих пор ничего не получалось: чертов горец вцепился в свой станок, как его предки — в алебарду.

А теперь у меня появился еще один шанс.

Тихонько подойдя к увлеченному живописью бернцу, я мягко произнес:

— Господин Горнер. Хотите череп?

Швейцарец насторожился.

— Для науки, граф?

— Разумеется. Всё самое мерзкое делается во имя блага всего человечества. В данном случае — для науки. Условие простое: ваш токарный станок. Со всем инструментом.

Горнер побледнел.

— Один череп? — осторожно уточнил Горнер.

— Хороший, — сказал я. — Целый. По возможности с зубами.

Швейцарец сглотнул. Глаза у него забегали. Видно было, как внутри приличный учёный дерётся с жадной академической сволочью. Приличный учёный пока держался за станок обеими руками. Сволочь уже примеряла лавровый венок.

— Граф, поймите… станок мне необходим. Без него я не смогу чинить приборы. Хронометры, оправы, винты, штативы…

— Череп, Горнер, — мягко перебил я. — Подумайте сами. Целый череп жителя Маркизских островов.

Он мучительно поморщился.

— Да, но…

— Не осколок, не челюсть, не какая-нибудь жалкая берцовая кость. И не бабочка, которую Тилезиус будет десять лет выдавать за открытие века. Целый череп. Настоящий абориген Тихого океана. Каннибал. Дикарь! Академии обожают такую дрянь.

Горнер молчал, но слушал с интересом.

Ну вот. Клюет. Надо подсекать!

— Представьте, — продолжил я, интимно понижая голос. — Доклад в Берлине, почетный прием в Гёттингенском университете, овации в Оксфорде. Вас слушают профессора, натуралисты, все эти господа с блестящими лысинами и огромными животами. На столе перед вами — этот самый череп. Настоящий, не купленный в Гамбурге у портового жулика, а самолично привезённый с края света.

Горнер снял очки, медленно, будто раздумывая, протёр их платком. Но я уже видел, что он почти согласен.

— Это, конечно, имело бы некоторую научную ценность…

— Некоторую? — хмыкнул я. — Вам будут рукоплескать академии Парижа и Вены, Стокгольма и Копенгагена. Даже французы, будь они неладны, признаю ваш научный вклад. А Тилезиус с Лангсдорфом станут сидеть в первом ряду и зеленеть от зависти.

Последний удар пришёлся точно в печень. Горнер покосился туда, где Тилезиус с сачком носился за бабочкой и орал что-то про новый вид.

— Герр Тилезиус, разумеется, не вполне понимает значение подобных материалов, — сухо произнёс швейцарец.

— Разумеется.

— Но станок, граф!

— Станок вам дорог. Понимаю. Железо, дерево, педали, винты. Очень полезная штука. Но, любезный мой, станок вы всегда купите по возвращении в Европу. Там их полно. В Лондоне, в Амстердаме, в Гамбурге. Захотите — закажете лучше прежнего. С бронзовыми втулками, с новыми резцами, с ящиком красного дерева.

Горнер сжал губы.

— Это потребует значительных расходов.

— Вы напишете книгу. После докладов с маркизским черепом вам эти расходы оплатит любой университетский совет, лишь бы вы перестали им сверлить голову своими просьбами. А вот черепов дикарей, Горнер, — я щёлкнул пальцами, — кот наплакал. Сегодня он здесь. Завтра его заберёт Тилезиус. Послезавтра туземец передумает. Через неделю мы выйдем в в океан. И всё. Вы останетесь со станком, которые в Бирмингеме делают тысячами, а слава уйдёт к другому.

Швейцарец отвернулся к морю. На лице его ходили желваки. Он явно представлял: кафедра, учёные общества, чинные старики, витрины, подпись на латыни. И рядом — мерзкая физиономия Тилезиуса, который уже тянет костлявые пальцы к чужой славе.

— Станок со всем инструментом? — глухо спросил он.

— Станок, тиски, резцы, надфили, свёрла. Всё, что к нему относится.

— Это грабёж.

— Нет, это наука. У вас же всё для науки.

Горнер тяжело вздохнул.

— И вы гарантируете череп?

— Самый наилучший! Череп вождя! Нет, девственницы, умершей в брачную ночь! Впрочем, о чем я, оттуда тут девственницы… Давайте вернемся к вождю. Да, череп вождя, убитого в грандиозной битве!

Швейцарец долго смотрел на меня, и наконец, мрачно протянул руку.

— По рукам, граф. Но череп должен быть хорошим. Расколотый дубиной мне не нужен!

— Будет вам череп. С биографией и родословной!

Заключив сделку века я, как истый бизнесмен из 90-х, начал размышлять — а как ее, собственно, исполнить? Только один человек в мире мог помочь моему горю!

Английский дауншифер нашёлся у ручья, где объяснял нашим матросам, почему нельзя давать островитянам стоять рядом с бочками, если на бочках есть хоть что-то железное.

— Робертс, нужна консультация, — сказал я.

Англичанин обернулся.

— О женщинах, о свиньях, или о том, как не быть зарезанным?

— О черепах. Только давайте пройдемся. Хочу поболтать без лишних ушей и глаз!

Он кивнул без особого удивления.

Мы пошли вдоль пляжа, подальше от Крузенштерна, испорченных бочек и надоедливых шумных туземцев.

Пляж был красив. Белый песок, лазурно — синяя вода, пальмы, и горячий ветер. В другой жизни я бы за такой вид платил отелю триста долларов за сутки. А тут нужны только гвозди!

— Итак, черепа, — сказал я. — Хорошие, крепкие черепа туземцев. И желательно без всякого смертоубийства!

Робертс кивнул.

— Черепа здесь есть. Только они разные. Есть кости, что лежат в священных пещерах. Это останки предков. Их не просите. Никогда, даже если вам предложат.

— Даже если предложат?

— Это может быть ловушка. Череп предка — не товар. Островитяне к таким вещам относятся очень серьезно. За такое вас убьют и, вероятно, съедят.

— Понял. Семья это святое. А какие еще варианты?

Робертс показал на деревню за пальмами.

— Трофейные! Они тут то и дело воюют — остров на остров, деревня на деревню. Многие воины держат черепа убитых врагов как знак победы. Их можно выменять на хороший нож или топор.

— Вот это уже дело!

— Только сейчас трофеев почти нет. Большой войны давно не было.

— С чего это вдруг?

— Сын Катенуа женился на девушке с соседнего острова. После этого пролив между островами объявили табу, и войны поутихли.

Тут вдруг перед нами возникли две дикарки. Одна, помоложе, с ярко-алым цветком в волосах, улыбнулась, провела пальцем по моей руке, потом показала на пальмы. Вторая тоже улыбнулась. Смысл предложения был ясен без переводчика.

Увы, после двух ночей с тремя красавицами мне это было совершенно неинтересно.

Первая дикарка потянула меня за рукав.

— Потом, красавица, — сказал я, мягко высвобождаясь. — Сейчас мне нужны мёртвые головы!

Робертс раскатисто расхохотался.

— Это я переводить не стану.

— Почему?

— Здесь это может прозвучать как деловое предложение!

Понятно, надо фильтровать базар.

— Так где все-таки мне их искать?

Робертс задумался.

— Завтра, скорее всего, вы пойдёте к Катенуа с ответным визитом. Вот там и можно спросить. Не у него прямо: «продай череп». Это грубо. Сначала надо поболтать про старые военные трофеи. Потом — кто готов обменять. Начинайте с крючков, игл, гвоздей. Не давайте сразу топор.

— Курс испортим?

— Именно. Дадите топор за один старый череп — завтра за свинью попросят пушку.

— Робертс, у вас есть задатки нормального барыги.

— Я был стюардом на боте из Плимута, граф. Это лучше любой школы коммерции!

Мы отошли ещё немного. Волна шуршала по песку. Навстречу опять вышла дикарка — молодая, весёлая, с венком на шее, прикрывавшем юные груди. Показала на меня, потом на пальмы, потом на свой живот, потом изобразила пальцами маленький гвоздь.

— Скажи ей, что я сейчас занят мёртвыми.

— Лучше не буду.

— Опять опасная тема?

— Очень.

Дикарка, не дождавшись «токи», фыркнула и ушла по направлению к матросам.

— Ну хорошо, — закрыл я тему. — Мне понадобится переводчик. Надеюсь на вас, Робертс. Чем буду обязан?

Тут англичанин замялся.

— Господин граф, откровенно говоря, у меня тут есть все, что нужно человеку. Дом, красавица-жена, уважение местных, влияние на короля. Но есть одна очень… деликатная услуга, которую вы могли бы мне оказать!

Да ё-моё! Опять!