Сапёр

Валиева.

Дверь за ней закрылась тихо, но мне показалось, что прямо в спальне взорвалась шумовая граната.

Валиева Екатерина Максимовна.

Я лежал на кровати, чувствуя, как пульсирует раненое плечо и как в висках бьется тяжелая, густая кровь.

Блядь. Что-то знакомое. Где я слышал эту фамилию?

Ва-ли-ев.

Валиев Максим…

Память, натренированная хранить гигабайты информации, начала лихорадочно листать свои архивы, выуживая из темноты обрывки старых газетных заголовков, лица людей, которых давно нет в живых, и глухие разговоры на прокуренной кухне моего отца.

Я резко сел на кровати, не обращая внимания на вспышку боли в боку. Схватил с тумбочки рацию.

— Малыш. Бегом сюда.

Дверь распахнулась через десять секунд. Толик влетел в комнату с пистолетом наголо, явно ожидая увидеть здесь отряд киллеров.

— Командир? — он быстро оглядел пустую спальню и опустил ствол, тяжело дыша. — Что случилось? Где врач?

— Ушла спать. Убери пушку. И сядь.

Малыш послушно спрятал оружие в кобуру и грузно опустился на стул, на котором еще пару минут назад сидела Валерия.

Толик был со мной много лет. С самой армии. Мы познакомились, когда обоим было по восемнадцать. Вместе жрали грязь в учебке, вместе прошли первые горячие точки, вместе ушли в частную военную компанию. Если эта фамилия всплыла в моем воспаленном мозгу, значит, и он должен ее помнить.

— Валиев. Помнишь такого?

Лицо Малыша вдруг изменилось. Лоб прорезали глубокие морщины, он уставился в пространство перед собой, явно прокручивая в голове те же самые архивы.

Он усмехнулся.

— Конечно помню. Громкое московское дело. Аккурат перед тем, как твоя семья сюда переехала. Валиев Максим Сергеевич. Грязный тип. Чиновник из какого-то министерства, мразь в общем. На нем клейма негде было ставить. Пилил бюджеты, крышевал наркотрафик, людей закапывал чужими руками. Его убили как собаку. Вместе с женой и сыном.

Малыш нахмурился, потирая подбородок.

— Хотя… погоди. Там же не сразу всех положили. Вроде дочь сначала пропала? Да, точно. Девчонка пропала без вести. А потом, через пару месяцев, и его машину взорвали. С женой и пацаном мелким. По-моему, так было.

Я закрыл глаза. Картинка сложилась. Идеально, жутко и абсолютно логично.

Мой отец был судьей. Московским судьей. Аркадий Борисович. Человек старой закалки, с железными принципами и гибкой моралью, когда дело касалось правосудия. Он судил тех, кого не могла достать полиция. И Валиев в какой-то момент перешел ему дорогу.

Отец никогда не рассказывал мне подробностей своих «дел». Но я помнил тот период. Помнил, как он не спал ночами, как курил одну за одной, как в нашем доме появились вооруженные люди.

Валиев тогда наморосил такого, что отец остаться в стороне не смог. Чиновник зарвался, решил, что он бог, и начал устранять людей отца. И тогда отец нанес ответный удар.

Он не хотел его убивать. Он хотел его прижать. Вразумить. Заставить отступить.

И для этого он приказал похитить его дочь.

«В двенадцать лет меня похитили… Прямо по дороге из музыкальной школы».

Отец думал, что Валиев сломается. Что он приползет на коленях, умоляя вернуть ребенка, и подпишет всё, что нужно.

Но Валиев оказался еще большей мразью, чем все думали. Он начал брыкаться. Поднял свои связи, устроил в Москве кровавую баню, нанял отморозков. Он пошел ва-банк.

И тогда те люди, которым отец поручил просто «подержать» девчонку в подвале, поняли, что пахнет жареным. Они испугались. И, чтобы не оставлять свидетелей, просто продали ее. Слили, как ненужный балласт, каким-то заезжим ублюдкам.

А Валиев… Валиев и его семья «случайно» разбились в машине. Потому что отец понял, что договориться не получится.

Но девчонка пропала.

Я помню, как отец узнал об этом. Он постарел лет на десять за одну ночь. Он был жестким человеком, но он никогда не воевал с детьми. Он поднял все свои связи, перевернул половину криминального мира, пытаясь ее найти. Он искал ее годами. И не нашел.

Может быть, именно на этой почве его сердце и начало сдавать.

Совесть — паршивая штука, даже если ты московский судья.

А она… она была жива.

Все эти годы она была жива. Проходила через ад, о котором нормальный человек даже читать не сможет без содрогания. Выжила. Сменила имя. Выучилась на хирурга.

И теперь эта сломанная, мертвая внутри девочка, которую мой отец когда-то бросил в мясорубку, сидела в моем доме и спасла жизнь моему брату.

Блядь. Какая ирония судьбы. Какой извращенный, больной круг.

— Командир? — голос Малыша вырвал меня из оцепенения. — Вы чего побледнели? Болит?

Я открыл глаза и посмотрел на Толика.

— Нормально. Просто вспомнил.

— Да уж, дела давно минувших дней, — Толик пожал плечами. — Земля ему стекловатой. Вы бы поспали, Сапёр. Док сказала, вам нужен покой.

— Док сказала, — эхом повторил, чувствуя, как внутри сжимается тугой, ледяной узел.

— Ага. Строгая она у нас. И смелая. Я, когда в салон ворвался, думал, она меня скальпелем порежет за то, что релакс испортил.

— Иди, Толя. Поспи. Завтра тяжелый день.

Малыш кивнул, поднялся и вышел из спальни.

***

Я проворочался до самого утра. Сон не шел. Каждое закрытие глаз возвращало меня в тесную, залитую водой душевую кабину, где передо мной стояла голая, искалеченная женщина с мертвыми глазами и смеялась над моим стояком.

Ее смех резал по нервам хуже любого ножа.

Когда за окном начало светать, я не выдержал. Откинул одеяло, проигнорировав глухую пульсацию в боку и ноге, и с трудом сел на край кровати.

Нужно было спуститься вниз. Проверить сводки, дать распоряжения по остаткам людей Градова. Но, кого я обманывал, я просто не мог больше оставаться в этой комнате один на один со своими мыслями.

Натянул спортивные штаны, зашипел сквозь зубы, когда ткань задела повязку на бедре, и взял рацию.

— Малыш. В спальню.

Толик появился через минуту, сонный, но собранный.

— Помоги спуститься.

Он подставил свое широкое плечо, я закинул на него здоровую руку, и мы, хромая и тяжело дыша, медленно побрели к лестнице.

Спуск занял целую вечность.

Каждый шаг отдавался болью, но я упрямо шел вперед, отказываясь выглядеть беспомощным куском мяса даже перед своим самым верным бойцом.

Мы спустились на первый этаж и направились в сторону кухни. Мне нужен был кофе.

Я замер на пороге, опираясь о косяк. Мой левый глаз предательски дернулся.

Валерия сидела на кухонном острове.

Снова.

Прямо на мраморной столешнице, болтая босыми ногами. На ней была та самая безразмерная мужская футболка, в которую она переоделась ночью, едва прикрывающая середину бедра. Она пила кофе из моей кружки и что-то увлеченно читала в телефоне.

Мой внутренний контрол-фрик, привыкший к абсолютной, армейской дисциплине, забил тревогу. Я терпеть не мог, когда люди сидели на столах. Для этого есть стулья. Стол — это рабочая поверхность. Это порядок.

Но сейчас, глядя на нее, я чувствовал не привычное раздражение, а какую-то странную, удушающую тяжесть в груди. Я знал, кто она. Я знал, через что она прошла. И эта ее вызывающая поза больше не казалась мне дерзостью — она казалась мне броней.

Я отстранился от Малыша, сделал несколько шагов к острову и оперся здоровой рукой о столешницу рядом с ее бедром.

Валерия даже не оторвала взгляд от телефона.

— Слезать не буду, — невозмутимо, с легкой долей наглости ответила она, перелистывая страницу на экране. — Мне тут нравится. Мрамор с подогревом — это гениальное изобретение человечества. А понимать тебе меня нельзя, так что придется смириться.

Я стиснул зубы. Мой взгляд невольно скользнул по ее голым, изящным лодыжкам.

— Сиди уж.

Она наконец-то подняла глаза, изогнув бровь в деланном удивлении.

— Ого. Сапёр пошел на компромисс? Температура всё-таки повредила нейронные связи в твоем мозгу.

— Толя. Сделай кофе.

Малыш кивнул и засуетился у кофемашины.

Я повернулся к Валерии. Злиться на нее я больше не мог. Это было физически невозможно. Как можно злиться на человека, которого твоя семья отправила в ад, и который теперь, несмотря ни на что, вытаскивает тебя с того света?

— Тебе… нужно что-нибудь? — спросил, чувствуя себя невероятно глупо. Я, человек, решающий судьбы корпораций, стоял и мямлил, как подросток на первом свидании. — Шуруп поедет в город. Может купить всё, что скажешь.

Валерия оторвалась от кофе, прищурилась, изучая мое лицо, и вдруг коварно, хищно улыбнулась. Она перевела взгляд на Малыша, потом снова на меня.

— В секс-шоп заедет?

Малыш поперхнулся у кофемашины. Раздался грохот падающей чашки.

Я застыл.

— Зачем?

— Как зачем? — она невинно захлопала ресницами, наклонившись ко мне так близко, что я уловил запах геля для душа от ее кожи. — Живу среди таких… мужчин. Соблазняюсь. А ты вчера жезлом своим размахивал, раздразнил меня, а разрядки не дал. Я, между прочим, всю ночь не спала потом. Мучилась. Ну не умею я работать пальцами для удовольствия, не получается. Мне инструмент нужен.

Я медленно, очень медленно выдохнул.

Но тут из коридора донесся веселый, наглый голос:

— Если нужна помощь, док, то я готов!

На кухню ввалился Лысый — один из тех бойцов, которые пытались качать права у моей кровати. Думали я не слышал, а я все сука слышал и собирался с этим разобраться, как только на ногах стоять самостоятельно смогу.

Он скалился, сально поглядывая на голые ноги Валерии.

Я не думал. Не анализировал.

Развернулся.

Здоровая рука метнулась к плечу Малыша, выхватила из его наплечной кобуры тяжелый «Глок», и не целясь, вскинул ствол.

Оглушительный грохот выстрела разорвал утреннюю тишину кухни.

Лысый взвыл, схватившись за простреленное бедро, и рухнул на пол, корчась от боли. Кровь мгновенно начала растекаться по дорогому паркету.

— Еще хоть слово, — я буквально рычал — И я тебя закопаю. Живьем.

На кухне повисла мертвая тишина, нарушаемая только стонами раненого. Малыш стоял, боясь пошевелиться.

Я медленно повернул голову к Валерии.

Бросил пистолет на стол рядом с ней.

— Шуруп купит всё, что тебе нужно. Напишешь ему список.

Затем я перевел потемневший от ярости взгляд на побледневшего Малыша и на остальных парней, которые, услышав выстрел, уже успели сбежаться в коридор и застыли в дверях гостиной.

— Слушай меня внимательно, Толя, и передай абсолютно каждому ублюдку в моей бригаде. Чтобы с этой секунды никто в этом доме даже не дышал в ее сторону. Чтобы не смотрел на нее и даже не думал о ней. Если я замечу чей-то лишний взгляд на Валерии Викторовне — я лично выковыряю этому герою глаза и заставлю их сожрать. Я ясно выражаюсь?

Парни в коридоре синхронно, как болванчики, закивали.

— Так точно, командир. Понял.

— Я смотрю, ты мне работы прибавляешь и прибавляешь, — недовольно цокнула языком Валерия. — Совсем отпускать не хочешь?

Она грациозно спрыгнула с мраморной столешницы, одернула мою огромную футболку и, вместо того чтобы испугаться, возмущенно всплеснула руками.

— И вообще, что за средневековье, Сапёр?! — выдала она, уверенно вышагивая босыми ногами мимо раненого. — Мне, может, нравится, когда на меня смотрят! Женщине нужно внимание! Для кого я тут, по-твоему, красивыми ножками щеголяю? Я, может, специально...

Она не договорила.

Я шагнул ей наперерез. Моя рука перехватила ее за запястье. Не так, как вчера в душевой — не с агрессией, не пытаясь сломать или подавить. Крепко, жестко, но без желания причинить боль.

Развернул ее к себе. Заставил остановиться и посмотреть мне в глаза.

— Никто в моем доме тебя не тронет, Лера, — произнес предельно серьезно, понизив голос так, чтобы это слышала только она. — И пока ты рядом со мной... тебя вообще больше никто в этом гребаном мире не тронет.

Она замерла.

В ее дерзком, привычно насмешливом взгляде на долю секунды мелькнула чистая, ничем не прикрытая растерянность. Я опустил взгляд ниже и увидел то, что она так отчаянно пыталась скрыть. Ее тонкие пальцы мелко, бесконтрольно дрожали.

Она судорожно сглотнула, отчаянно пытаясь вернуть на лицо маску циничной стервы.

— Мелодрам пересмотрел?

Я не стал отвечать на провокацию. Лишь опустил глаза на ее трясущиеся руки и коротко кивнул на них.

— Зашить сможешь? — спросил ровно, указывая подбородком на скулящего в луже крови Лысого.

Валерия резко сжала руки в кулаки, чтобы унять дрожь. Вздернула подбородок, возвращая себе привычный холодный профессионализм.

— Да, но шрам будет уродливый.

— Подходит.