Кабинет главврача встретил меня привычным запахом дорогого парфюма Эдика, легким ароматом кофе и атмосферой тотального бюрократического уныния.

С момента моего возвращения в реальный мир прошло два дня.

Малыш, как и было приказано, довез меня до самого подъезда моей скромной однушки в спальном районе, дождался, пока я закрою дверь, и уехал, растворившись в ночи.

Я проспала почти сутки, наслаждаясь отсутствием вооруженной охраны за дверью, а потом приняла душ, надела свой лучший, самый строгий деловой костюм и поехала на работу.

Эдик орал.

Нет, не так.

Эдуард Романович визжал.

Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами, идеальная укладка слегка растрепалась, а руки, опирающиеся на массивный стол красного дерева, мелко дрожали.

— …и ты заявляешься сюда, как ни в чем не бывало?! — вопил он, брызгая слюной. — После того как я на уши поставил всю полицию города?! После того как меня таскали на допросы, потому что камеры засняли, как тебя пихают в тонированный внедорожник?! Я звонил в прокуратуру! Ты хоть понимаешь, какой репутационный ущерб ты нанесла клинике?! И мне?!

Я сидела в глубоком кожаном кресле для посетителей, закинув ногу на ногу.

Моя спина была идеально прямой, руки спокойно лежали на коленях, а на лице не было ни единой эмоции. Я просто наблюдала за ним, как за интересным клиническим случаем острой истерии.

Господи, и с этим человеком я когда-то спала?

С этим истеричным, трусливым слизняком, который больше переживал за репутацию больницы, чем за то, что меня могли расчленить в лесу?

Контраст между Эдиком и теми людьми, с которыми я провела последний месяц, был настолько разительным, что мне даже стало немного смешно.

Сапёр доставал пистолет с меньшим шумом, чем Эдик перекладывал бумажки.

— …прогул длиной в месяц! Без объяснения причин! Без больничного! — продолжал надрываться главврач, тыча в меня пальцем. — Я думал, тебя убили, Белякова! Я думал, тебя на органы пустили! А ты… ты…

Он задохнулся от возмущения, хватая ртом воздух.

— Я жива, Эдуард Романович, — спокойно, без единой интонации констатировала я. — Как видите, все органы на месте.

— Ты уволена! — рявкнул он, хлопнув ладонью по столу так, что подпрыгнул стаканчик с карандашами. — По статье! За грубое нарушение трудовой дисциплины! Я не потерплю такого отношения! Ты больше никогда не найдешь работу в этом городе, я тебе обещаю!

Я медленно моргнула. Посмотрела на его перекошенное лицо, на вздувшуюся вену на шее.

Уволена.

Слова, которых я так боялась еще год назад, когда меня переводили в поликлинику, сейчас прозвучали как белый шум. Ни страха, ни сожаления, ни отчаяния. Только звенящая пустота и легкое, почти неуловимое облегчение.

Я больше не буду слушать жалобы Антонины Павловны на билиарный сладж и дурной глаз соседа. Я больше не буду заполнять эти бесконечные, бессмысленные электронные талоны.

Неторопливо разгладила несуществующую складку на брюках.

— Тогда я могу идти?

Эдик моргнул.

— Куда?

— Ну, ты меня уволил. Могу идти?

Главврач медленно опустился в свое кресло, словно из него выпустили воздух. Он смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни.

— Что с тобой происходит, Лер? Я не понимаю. Нет, ты и раньше была странной. Со своими этими шуточками, с этим твоим… равнодушием. Но сейчас… сейчас всё вообще за рамки выходит. Тебя месяц не было. Тебя запихали в машину какие-то отморозки. И ты сидишь здесь, как… как робот. Где ты была?

Я чуть склонила голову набок, разглядывая своего бывшего.

Что я могла ему сказать?

Что я месяц жила в доме человека, который контролирует половину теневого бизнеса в этом регионе? Что я вытаскивала пули из его брата и пила кофе с убийцами?

Это было бы слишком сложно для его нежной, бюрократической психики.

Поэтому я выбрала самый простой, самый банальный и самый издевательский вариант.

— Влюбилась.

Глаза Эдика округлились до размеров блюдец.

— Что?!

— Влюбилась, Эдик. Закрутила страстный, бурный роман, — вздохнула, придав голосу легкий оттенок романтической мечтательности. — Он такой… брутальный. Увез меня в горы, мы отключили телефоны, пили вино, смотрели на звезды. Знаешь, как это бывает? Когда забываешь обо всем на свете, даже о диспансеризации и Минздраве.

Эдик сидел с открытым ртом.

— Ты… ты больная, Белякова, — прошептал он, и в его глазах появилось настоящее отвращение. — Ты просто психопатка.

— Возможно, — я грациозно поднялась с кресла. — Зато теперь безработная психопатка. Трудовую книжку пришлешь по почте.

Я развернулась и пошла к выходу.

— И знаешь что, Эдуард Романович? — бросила через плечо, уже взявшись за ручку двери. — Смени парфюм. Он тошнотворный.

Я вышла из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь, и направилась по длинному, выкрашенному в унылый зеленый цвет коридору больницы.

Мимо пробегали медсестры, катили каталки санитары, в приемном покое кто-то стонал. Привычный, знакомый мир, которому я отдала столько лет своей жизни.

Но я больше не чувствовала себя его частью.

Я вышла на крыльцо больницы, вдохнула морозный воздух, и остановилась.

Свобода.

Ни работы. Ни обязательств перед бандитами. Ни Эдика. Абсолютный, чистый лист.

И что мне теперь делать?

Мой взгляд машинально заскользил по парковке перед больницей, по рядам припаркованных машин.

И замер.

Там, в самом конце ряда, в тени раскидистого тополя, стоял черный, наглухо тонированный внедорожник. Знакомый до боли.

Я почувствовала, как внутри меня что-то екнуло. Не страх. Нет, это было какое-то странное, колючее предчувствие.

Стекло водительской двери медленно, бесшумно опустилось.

Из темного салона на меня смотрели внимательные, цепкие глаза Шурупа. Он не улыбался. Он просто смотрел, фиксируя мое присутствие.

Я стиснула зубы.

«Я узнаю, кто ты. И если ты та, кто будет угрожать мне или моей семье… я тебя закопаю».

Слова Сапёра прозвучали в моей голове так четко, словно он стоял прямо за моей спиной.

Он не отпустил меня. Он просто изменил длину поводка.

***

Сидеть на собственной тесной кухне, где до подоконника можно дотянуться, не вставая со стула, было до одури непривычно. После необъятных, вылизанных до стерильности пространств особняка Сапёра, моя однушка в спальном районе казалась кукольным домиком. Но зато здесь пахло не порохом и чужой кровью, а жареными гренками и старой доброй свободой.

Пили мы не вино. Для вина ситуация была слишком радикальной.

Риточка, моя теперь уже бывшая медсестра, притащила бутылку отличного, выдержанного армянского коньяка.

Мы с ней никогда не были закадычными подружками, которые секретничают о мужиках и заплетают друг другу косички. Скорее, мы были боевыми товарищами, вместе гниющими в окопах государственной медицины. И иногда, после особенно тяжелых смен, мы вот так сидели у меня на кухне, глушили крепкий алкоголь и молча ненавидели Минздрав.

Рита покрутила в руках пузатый бокал, сделала глоток и уставилась на меня своим фирменным, невозмутимым взглядом убийцы, который даже без перманентного макияжа пробирал до костей.

— И что ты будешь делать? — спросила она, нарушив уютную тишину.

Я лениво пожала плечами, глядя на янтарную жидкость на дне своего бокала.

— Отдыхать? Я скопила немного денег, так что на несколько месяцев безбедной жизни точно хватит. Может, поеду куда-нибудь… отдохну. Перезагружусь.

«Скопила». Ага. Какое очаровательно скромное слово для того финансового монстра, который обитал на моем закрытом банковском счете.

Дело в том, что все эти пухлые конверты с хрустящими купюрами, которые мне щедро отстегивали Демид, Костян, Кабан и прочие криминальные элементы за ночные штопки, я никогда не тратила на себя. Ни копейки. Моя зарплата в поликлинике уходила на ипотеку, еду и бензин, а «грязные» деньги отправлялись на отдельный счет.

Долгое время я анонимно переводила их в фонды помощи больным детям.

Своеобразная сделка с совестью: я лечу плохих парней, чтобы спасти хороших детей. Эдакий Робин Гуд в медицинском халате. Но потом из банка пару раз позвонили с вежливыми, но настойчивыми вопросами о происхождении крупных сумм, и благотворительность пришлось резко свернуть, чтобы не привлечь внимание налоговой.

С тех пор деньги просто лежали.

Я давно не проверяла баланс, но, если мне не изменяет память, там скопилось несколько миллионов. Может, пять. Может, больше.

Я никогда их не трогала, потому что не считала честно заработанными. Кровавые деньги. Деньги, пахнущие криминалом.

Но сейчас, сидя на своей крошечной кухне после месяца пребывания в заложниках у сурового мужика со шрамом на лице, я вдруг подумала: а пошло оно всё к черту.

Разве я не заработала их честно?

Разве я не стояла часами за импровизированными операционными столами, пока у меня отваливалась спина?

Разве я не рисковала жизнью, зашивая печени и вытаскивая пули под дулами пистолетов?

Да я эти миллионы потом и кровью выстрадала!

«Завтра же, — мстительно подумала я, делая глоток обжигающего коньяка. — Завтра же пойду и спущу неприличную сумму на шопинг. Куплю себе туфли, которые стоят как крыло от самолета. Запишусь на массаж. В самое дорогое спа в городе. Оторвусь так, чтобы земля дрожала. Я заслужила».

Рита хмыкнула, вырывая меня из потребительских фантазий.

— Отдыхать она поедет. Ну-ну, — она откинулась на спинку стула. — Эдик там рвет и мечет. Орет на всю ординаторскую, что ты психопатка и окончательно свихнулась.

— Пусть орет. Для голосовых связок полезно.

Естественно, Рите я тоже не сказала ни слова правды. Ни про Сапёра, ни про Дениса, ни про деревянный дом в лесу. Моя криминальная подработка всегда была тайной за семью печатями, а уж последний месяц — тем более.

Для Риты, как и для Эдика, у меня была заготовлена та самая железобетонная, идиотская отмазка.

— Так что, правда влюбилась? — Рита прищурилась, сканируя мое лицо. — Вот так просто? Шла к машине, встретила мужика, прыгнула к нему в тачку и укатила в закат на месяц, даже телефон не включив?

— Я же женщина, Риточка. Существо импульсивное, эмоциональное. Увидела его… и всё. Искра, буря, безумие. Он такой… знаешь, брутальный. Рисковый. Увез меня в загородный дом, отключил связь, чтобы никто не мешал нашему счастью. Сказка, а не месяц.

Рита смотрела на меня секунду, а потом громко, отчетливо фыркнула.

— Белякова, ты врать вообще не умеешь.

— Почему это? — искренне возмутилась.

— Потому что я видела твое лицо, когда Эдик тебе кольцо с бриллиантом подарил на годовщину. Ты смотрела на него так, будто он тебе анализ кала на яйца глист принес. «Искра, буря, безумие». Ага. Ты скорее дефибриллятор поцелуешь, чем в омут с головой бросишься.

Я рассмеялась, чокаясь своим бокалом с ее.

Рита была умной. Она всё понимала, но, что было в ней самым ценным — она никогда не лезла в душу.

— Ладно, не хочешь рассказывать — не надо, — она допила свой коньяк. — Твое дело. Главное, что вернулась целая, нигде не заколотая и не по частям. А Эдик… да хрен с ним, с Эдиком. Больница без тебя, конечно, загнется от тоски, но я за тебя рада. Вырвалась из этого болота.

Мы посидели еще с час, обсуждая больничные сплетни и перемывая кости бывшим коллегам. Потом Рита вызвала такси и уехала, крепко обняв меня на прощание.

Закрыв за ней дверь, я вернулась на кухню. В квартире стояла звенящая, непривычная тишина.

Я подошла к окну и отодвинула край шторы, глядя на темный двор.

Там, возле соседнего подъезда, сливаясь с тенью от деревьев, стоял тот самый черный внедорожник. Он не уехал. Шуруп, или кто там сейчас сидел за рулем, продолжал нести вахту.

Мой личный конвой. Моя персональная охрана. Или надзиратели?

Я усмехнулась, опустила штору и пошла в спальню.

Плевать.

Пусть сидят в своей машине и мерзнут, если им так приказал их параноидальный босс. А у меня завтра грандиозные планы. Я собираюсь тратить кровавые деньги мафии на антицеллюлитный массаж и дизайнерские шмотки.

И пусть только попробуют меня остановить.