Утро началось с тишины.

Редкой, почти забытой тишины. Мира впервые за долгое время спала всю ночь, не просыпаясь. Мы с Асей проснулись сами — без детского плача, без будильника, просто потому что солнце залило спальню через панорамные окна. Я лежал на спине, она — на боку, прижавшись к моему плечу. Её волосы разметались по подушке, дыхание было ровным, тёплым. Я смотрел на неё и думал: сколько же лет прошло? Казалось, целая жизнь. Та серая мышь в очках, которую я не замечал в колледже. Та дерзкая Чёртовка, которая сводила меня с ума в Эдеме. Женщина, которая прошла со мной через ад и обратно. Мать моего ребёнка.

Она пошевелилась. Открыла глаза — тёмные, с золотыми искорками. Увидела меня. Улыбнулась.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Мира спит?

— Как ангел.

— Значит, у нас есть время?

Я усмехнулся. Она смотрела на меня так, как давно не смотрела — не как мать, уставшая за день, не как хозяйка дома, а как женщина. Моя женщина. Чёртовка.

— Время для чего? — спросил я.

— Для нас.

Я повернулся. Накрыл её тело своим. Мои руки легли на её талию, пальцы скользнули под шёлковую сорочку — тонкую, почти невесомую. Она была тёплой после сна. Пахла лавандой и ещё чем-то — своим, родным, тем запахом, который я узнал бы из тысячи.

— Ты уверена? — спросил я. — Ты мало спала.

— Я уверена. Я хочу тебя.

Три слова. Но от них у меня перехватило дыхание. Я наклонился. Поцеловал её. Медленно. Глубоко. Её губы раскрылись навстречу, язык коснулся моего. Она застонала — тихо, глубоко, грудью. Мои руки скользнули выше, стянули сорочку через голову. Она осталась обнажённой — только трусики, тонкое кружево. Её тело изменилось после родов — стало мягче, женственнее. Я любил его ещё больше.

— Ты красивая, — прошептал я.

— Ты говорил это.

— И буду говорить. Каждый день.

Я провёл губами по её шее. По ключице. Ниже — к груди. Её соски затвердели мгновенно. Я обвёл один языком, втянул в рот. Она выгнулась. Простонала громче. Её пальцы запутались в моих волосах, потянули — легко, но требовательно.

— Не дразни, — прошептала она.

— Я не дразню. Я наслаждаюсь.

— Артур...

— Что?

— Я хочу тебя. Сейчас.

Я стянул с неё трусики. Провёл пальцами между ног. Она была влажной. Горячей. Готовой. Я развёл её бёдра. Вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, глядя ей в глаза. Она закусила губу. Её ногти впились в мои плечи. Я замер на секунду — давая ей привыкнуть, чувствуя, как её мышцы обхватывают меня, сжимают, пульсируют.

— Ты моя, — сказал я.

— Твоя. Всегда.

Я начал двигаться. Медленно. Глубоко. Почти полностью выходя и снова погружаясь до упора. Она стонала — не сдерживаясь, потому что Мира спала в другой комнате, потому что мы были одни, потому что это было наше время. Её бёдра встречали мои. Её руки скользили по моей спине, по плечам, по татуировкам.

— Быстрее, — прошептала она.

Я ускорился. Кровать скрипела. Кожа к коже. Дыхание — частое, горячее. Её стоны — громче с каждым движением. Я смотрел на неё — на её лицо, запрокинутое назад, на приоткрытые губы, на закрытые глаза. Она была прекрасна. Всегда.

— Смотри на меня, — попросил я.

Она открыла глаза. В них был тот самый огонь. Огонь Чёртовки. Огонь, который я впервые увидел в Эдеме и который разжёг во мне одержимость, переросшую в любовь.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я тоже тебя люблю. Сильно. Очень.

— Кончай со мной.

Я ускорился ещё. Движения стали резче, глубже. Она вскрикнула. Выгнулась. Я почувствовал, как её тело содрогается, как мышцы сжимаются вокруг меня — туго, горячо, до искр из глаз. И кончил следом — глубоко, с рычанием, прижимаясь к ней до предела.

Мы лежали, пытаясь отдышаться. Её голова покоилась на моей груди. Мои пальцы гладили её волосы. Солнце залило спальню золотом. Где-то в соседней комнате зашевелилась Мира — скоро проснётся, скоро позовёт нас. Но сейчас, в этот момент, были только мы.

— Это было... — начала Ася.

— Да.

— Лучшее утро.

— Согласен.

Она приподнялась на локте. Посмотрела на меня.

— Знаешь, что я поняла?

— Что?

— Что всё было не зря. Эдем, Чёртовка, твоя ревность, мои страхи, Макс, та ночь, полгода разлуки. Всё это привело нас сюда. К этому моменту. К этой жизни.

— Ты правда так думаешь?

— Да. Если бы не боль, мы бы не изменились. Если бы не ошибки, мы бы не научились прощать. Всё было нужно. Всё было правильно.

Я взял её лицо в ладони.

— Ты — моя жизнь. Не игрушка. Не трофей. Не бывшая серая мышь. Ты — моя жизнь. Ты и Мира.

— А ты — моя. Навсегда.

Мы поцеловались. И в этом поцелуе было всё — прошлое, настоящее, будущее. Любовь, прощение, надежда.

Мира заплакала в своей комнате. Ася рассмеялась, высвободилась из моих объятий.

— Пойду покормлю нашу дочь.

— Я приготовлю кофе.

— Чёрный, без сахара.

— Я помню.

Она накинула халат и пошла к Мире. Я смотрел ей вслед. На её походку, на её волосы, на её фигуру в утреннем свете. И думал: вот оно. Счастье. Не идеальное. Не простое. Но наше.

Я встал. Натянул домашние штаны. Пошёл на кухню. Сварил кофе. Выглянул в окно. Город жил своей жизнью. Где-то там, в Берлине, Макс и Маринка, наверное, тоже пили кофе и говорили о будущем. Где-то Игнат готовился к тренировке. Где-то мама Аси собиралась на работу. А здесь, в пентхаусе с панорамным видом, была моя семья. Моя женщина. Моя дочь. Моя жизнь.

Ася вышла из детской. Мира — на руках, сонная, довольная. Ася села на диван. Я подал ей кофе. Она сделала глоток. Закрыла глаза.

— Идеально.

— Я знаю.

Я сел рядом. Обнял их обеих. И в этот момент всё было так, как должно.

— Мы справились? — спросила Ася.

— Да. Мы справились.

— Что дальше?

— Жизнь.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГЕ.