На сколько хорошо все решилось с казаками станет понятно через пару дней. Если силы приумножатся, а не разбредутся по окрестностям, будет хорошо. Была надежда что после переговоров, новый, избранный по факту мной Кошка, сможет удержать в узде наиболее адекватный личный состав. Ну а всяких головорезов да висельников, если побьют, то туда им и дорога.

В лагерь к казакам я послал группу своих доверенных людей, чтобы помогли навести порядок.

Во-первых, Заруцкий. Он должен стать там моими глазами и ушами. Проводником воли московского царства. Самого его я сажал на крючок свадьбой с любимой женщиной, Мариной. Ну и взамен предоставлял весьма крупные полномочия. Второй — Иван Зубов. Это в качестве судьи. Он знал многих из разбойников. Понимал прекрасно, кому можно со скрипом простить некоторые вещи, списать на войну, а кого стоит предать суду и казни. Этакая длань закона и народный мститель. Ну и третий — для усиления так сказать и показания всей мощи московского господаря — Горн. Шведам плевать на казаков и внутренние разборки. Они в массе своей не понимают русский. Сговориться не смогут. Как? Чего у них общего? Будут слушать приказов Заруцкого и Зубова и выполнять.

Пока так. Более четкие указания Ивану Мартыновичу я планировал дать когда буду уходить из-под Смоленска на север. Но до этого еще должно пройти некоторое время.

К сожалению, сорваться и нестись решать проблемы, становилось все сложнее. Огромное войско, растянутое плечо снабжения, нестабильная смоленщина, с сидящими по лесам не выбитыми разбойниками и ляхами. Да и Сапега. Надо убедиться, что они убрались подобру поздорову.

На все это я выделил себе как минимум три дня.

Очень мало. Этого не хватит даже для того, чтобы гонец обернулся до Москвы и обратно. Не то, чтобы выслать дополнительные припасы, обозы, начать налаживать снабжение. Но надежда моя была на то, что управленческая машина завертится сама собой, без моей помощи, а мне, раздав приказы, проще выдвигаться хотя бы малыми силами. До зимы нужно решить нависшую над севером угрозу.

В реальной истории после победы второго ополчения, Смута постепенно стала сходить на нет.

Да, тот же псковский Лжедмитрий — Сидорка вор, Лисовский, Заруцкий с Мариной Мнишек еще терзали отечество, но уже был виден свет в конце тоннеля. Сейчас все даже лучше.

Я сидел, смотрел на собирающихся полковников. Военный совет происходил уже почти с заходом солнца. Все в том же шатре, где мы недавно привечали делегацию казаков. Тело зарвавшегося гетмана вынесли, кровь замыли. На то были люди из посошной рати, активно всей массой своей включившиеся в ремонтные работы крепости под руководством Филко.

Собранные в кулак силы сейчас нужно будет удержать здесь на некоторое время, а потом разослать по местам. Все те же три дня, что нужны мне для завершения дел здесь. Краткого отдыха и приведения мыслей в порядок.

На юг людей надо возвращать. Там готовиться к отпору. Уверен по весне, как только первая трава пойдет, зазеленеет поле, потянутся к нам татары. Смутой мы ослабли, решат пощипать, попробовать, и если отпор не дадим сразу, то навалятся всей ордой. А может и просто в поход пойдут. Спросят за помощь. Скажут, Игорь Васильевич, мы в том году в десятом тебе помогли, а теперь откупайся.

Образно конечно — но вполне возможно.

Север в огне. Там еще с врагами разобраться надо. Да и не понятно что творится. Поэтому никому иному не доверю дело это. Пока с Псковом и Новгородом не разберусь, не будет Смуте конца. Ну и политических решений много, ой как много.

Полковники собрались.

Вносили кушанья, планировался небольшой пир. Все же стоило как-то отметить победу под Смоленском. Скромно, чем бог послал.

Я поднялся, пока суета была и кушанья только вносили. Заговорил.

— Собратья! Руками вашими дело великое сделано. И казацкими и дворянскими, и боярскими. Все вы, люди служилые и все на защиту земли нашей русской встали. Видано ли, Смуту считай пресекли. Собор Земский собирается. — Запнулся, вспомнил, что новый год — то в это время был с первого сентября. Улыбнулся, продолжил. — В новом году, уверен, до первого снега выберем мы царя…

Повисла тишина, люди переглядывались. И тут Трубецкой тоже поднялся и проговорил.

— Господарь. Игорь Васильевич! Не вели казнить. Вели слово молвить!

Я вскинул бровь, глянул на него.

— Говори, боярин мой верный. Вижу, раз перебить меня решил, дело серьезное и отлагательств не требует.

— Господарь! Игорь Васильевич. Потомок Рюрика и Ивана Великого, Грозного. Все войско знает о родстве этом. В письмах оно писано и свидетелей тому много уже было. — Говорил он громко и четко. — Еще много всяческих знамений было. И иконы, и знамя, и… Да много чего, говорят, как от Воронежа ты пошел, так сам господь дорогу перед тобой и войском прокладывал. И победами одаривал и погодой, и успехом во всех начинаниях.

Я начинал понимать к чему он клонит, но перебивать не стал, стоял, смотрел на боярина, застывшего по правую мою руку и говорившего, а он тем временем продолжал.

— Господарь наш. Собор Земский, это дело великое! Священное! Но… — Он отвел от меня взгляд, бросил его на полковников. — Смута свое требует, свои правила вводит. Мыслим мы и предложение у нас, войска русского, московского, христолюбивого, православного. Как ты, господарь, верно сказал, собранного и из казаков и из дворян и детей боярских и из бояр. Все здесь, вся сила под Смоленск сошлась и ляхов проклятых выдворила с земли нашей.

Он перевел дух, чувствовалось, что нервничает все же князь. Нелегко ему слова даются. Но видимо он готовился заранее и со многими из воинства сговорился. Не только от себя все это произносил.

— Ты, князь, конкретнее говори. — Прищурился и вгляделся ему прямо в глаза, в самую душу. — А то ночь скоро, а мне тоже есть что сказать собратьям.

Трубецкой голову склонил в уважительном поклоне.

— Прости, господарь. Слова мои путаются от того, что смысл в них хочу… Хочу великий вложить. Мыслю я, что царя войско христолюбивое выбрать должно. Мы здесь все. Сказать свое слово и выдвинуть… Выставить кандидата своего на голосование. — Повисла тишина. Все смотрели на него, на меня. — Выдвинуть того, кто войску люб и дорог. Кто всех нас своими собратьями зовет и… И сам первым в бой идет, чего на Руси давно, очень давно видно не было. Цари… Цари правят, а не воюют, но ты… — Голос подвел его. Все же напряжение было колоссальным. Он кашлянул, перевел дыхание, продолжил. — Ты, господарь и по праву крови и по праву дел твоих, что за спиной, должен царем зваться.

— Царем? А как же Собор? — Прищурился я. — Как же выборность? Опять в Смуту страну всю бросим?

Замолчал, окинул взором всех остальных собравшихся. Они, вроде бы воодушевившись, головы опускали, глаза в стол отводили. Те, кто яства таскал, вообще замерли, не двигались, стояли и, уверен, думали как бы исчезнуть отсюда.

— Не гневись, господарь наш, Игорь Васильевич. Но… Войску не нужен иной царь. — Продолжил свои мысли Трубецкой. — Что мы, королевича польского позовем, что ли? Владислава? Коли ты… Ты! — Он повысил голос. — Сам отца его пленил! Не убоялся, пошел и вытащил этого Вазу из его лагеря. Как?.. — Он перекрестился. — Одному господу богу известно, как. Или шведа какого? Родича Карла? Зачем нам швед, если лучший его полководец, Делагарди бит тобой в пух и прах. Нами бит под твоим началом. Кто еще нам нужен? Кто лучше тебя? Кто достойнее? — Он начал распаляться, я видел в сумерках шатра, что лицо его краснеет и слышал, что дыхание стало прерывистым. Возбужденным. — Ты заговор в Москве раскрыл. От пожара столицу спас. Жолкевского, великого полководца с его конницей бронной, разбил и… Благочестиво сдаться предложил, на милость нашу. А то… то что не вышло, не твоя же вина.

— Лести много, князь. — Покачал я головой.

— Это лесть, господарь. Это правда. Вот те крест. — Он перекрестился раз, второй, третий. И внезапно медленно опустился на колени. — Игорь Васильевич. Тот, чей род от Рюрика идет. Тебя в цари хотим и никого боле. Все войско христолюбивое просит. Каждого спроси, он за тебя готов и в огонь и в воду и… Если прикажешь в сам ад.

— Встань, князь. Уймись. — Холодно и жестко произнес я.

Но краем глаза заметил, что полковники мои один за другим тоже поднимаются, лавка отодвигается и все они один за одним становятся на колени, сгибаются в поклонах. Богдан, Пантелей и Абудалла за спиной моей заворчали. Богатырь что-то прогудел даже, закашлялся своей басовитой глоткой.

— Мать моя… Что творится… — Эти слова принадлежали моему верному казаку. — Что творится… чтоб меня черти…

— Встаньте!

— Не встанем мы! — Выкрикнул Трубецкой. — Довольно! Тебя в цари хотим и больше никого. Просим тебя, чтобы письмо писать в Москву, в Собор Земский. Всем выборщикам, что войско христолюбивое все, как один человек, от каждого холопа из посошной рати до воевод, всех наперечет, предлагает избрать тебя на царствование.

— Да встаньте же! — Я махнул рукой.

— Не встанем! Пока согласия не дашь.

— Не… — Упертые черти, какой аргумент им еще предъявить, чтобы закончился все это представление. — Вы войско мое, негоже воину на коленях стоять. Встаньте!

Злость начала меня накрывать. Казалось бы чего-то такого следовало ожидать, но думал я, что все же осенью, когда соберется Земский Собор, или даже зимой. Пройдут прения, выборщики выскажутся. Предложат несколько кандидатов. Я сам хотел настаивать на Романове, Михаиле Федоровиче, как человеке молодом и исторически… Ну в моей истории он всех устраивал. А здесь. Видимо кандидат, становящийся марионеткой в руках боярства, как казалось им во время выборов, теперь уходил далеко на задний план. Все они верили в то, что я достоин зваться их царем.

— Что, лучше нет кандидатуры? Более… Более толковой.

— Нет, господарь наш. Тебя в цари хотим. — Выдал Трубецкой. И не встанем, пока согласия не дашь.

Повисла тишина.

— Собратья. Не хочу я. Я воин. Я воевода, но царь, это больше. Это…

— Знаем мы все это, Игорь Васильевич. — Заговорил Тренко. — Каждый из нас видел и слышал слова твои. Еще там, в Воронеже ты говорил, что Собор Земский выбирать должен. И никогда себя царем не называл, не хотел ты этого. Именно поэтому. Все мы… Все мы как один. — Ему очень тяжело давались слова. Накал эмоций был очень высок.

Посмотрел я на него.

— И ты туда же. Не ждал от тебя, собрат мой. — Покачал головой.

— Прости господарь. — Ответил он, а Трубецкой следом заговорил. — Но нет сил больше у войска. Нужен царь земле русской. Мы выберем, а Собор выбор этот утвердит.

— Это какой-то… Вы что, казаки. Кошевым сбором, войском всем, Сечью меня на царство сажать? — Прибегнул я к последнему аргументу.

— Зови хоть как. — Проговорил Трубецкой. — Но пока согласия не дашь, не встанем. — Выкрикнул что было силы. — Царь!

— Царь! Царь! Царь! — Заголосили все остальные.

— Тихо! — Взревел я. — Тихо. Кто не согласен? Кто мое слово выше вашего желания ставит? Не желаю я царем быть. Хотя и всех вас… Всех вас люблю и ценю. Всех до единого, собратья. Но царем над вами… Кто со мной согласен!

Они молчали.

— Чершенский! — Взревел я.

— Прости господарь. Но… Но, как казак старый, я за тебя.

— Тозлоков!

— Прости господарь наш. Тебя царем желаю видеть.

— Голицын!

— Правь нами, как царь, государь. Хватит нам в Смуте жить.

Да они все явно сговорились, обвел взглядом, спросил в последний раз.

— Единогласно?

— Все, кто присутствует. И уверен, кого ты в бой вел, тоже поддержат. — Проговорил Трубецкой.

— Поднимайтесь. Мы здесь освобождение Смоленска обсуждать решили или что?

— Ответа твоего ждем, господарь наш. Царь. Игорь Васильевич.

— Черт с вами. — Процедил. — Раз желаете, пишите письмо в Москву. Но Собор утвердить должен.

— Слава государю! — Трубецкой не спеша поднялся.

Люди вставали, начинали выкрикивать прославляющие речи. Шум в шатре поднялся невероятный. И за его стенами я слышал тоже ликовали люди. Видимо многие знали и понимали что происходит, и зачем полковники и воеводы собрались. Бойцы в войске еще с Воронежа давно за глаза называли меня царем. И судя по всему наконец-то слово превратилось в факт, который они открыто транслировали.

— Тихо! — Поднял я руку. — Тихо!

Голос раскатился по шатру. Люди замолкали, смотрели на меня.

— Ну коли царь, то слушать придется беспрекословно. А мы собрались говорить и дела решать, что для страны нужны и важны.

Десятки пар глаз уставились на меня. Все войско готовилось внемлить.

Черт. Вроде бы и не изменилось ничего. Но в душе груз ответственности прирос прилично.

Близ Великих Лук. Походный лагерь Ивана Семеновича Куракина

Князь сидел у костра и смотрел на собравшихся вокруг.

Как докатился он до такой жизни? Почему не в своих княжеских палатах, не в Москве встречает он верных и нужных людей. Почему вокруг чертовы болота и ели, нет стола, и свет костра освещает лица каких-то…

М-да… Собрал он вокруг себя людей не то чтобы достойных. Но толковых.

— Что Хоткевич?

— Письмо написано, князь. Гонец отправлен. — Грамотин Иван Тарасьевич, думный дьяк, бежавший из Москвы за темные дела, связанные с его попыткой пролезть всеми правдами и неправдами по карьерной лестнице. — Перекрестился. — Если бог даст, как ко Пскову подойдем, ответ будет.

— Во Пскове точно все готово?

— Деньги уплачены. — Криво улыбнулся еще один заговорщик. Торговец, Андронов Федор Иванович. — Димитрий, царь наш, поддержку должную получил. Сейчас вокруг него несколько сотен соберется, но… Но к осени думаю и пару тысяч соберем.

Мало, черт, это очень и очень мало! Нужны кардинальные меры, нужна сила. С двумя тысячами. Даже если удастся убедить Ходкевича действовать на стороне Деметриуса, вряд ли что-то выйдет.

— Что Новгород?

— Колеблется. — Процедил Василий Михайлович Мосальский, тоже князь и тоже вынужденный бежать из Москвы, правда несколько раньше, чем Куракин. — Зато смотри кто к нам пожаловал.

Из теней показался запыленный шляхтич, криво улыбнулся весьма недовольной улыбкой, осмотрел сидящего и смотрящего на него князя с некоторым презрением.

— Людей у тэбэ маловато. — Прищурившись выдал он.

— Кто это? Кто ты? — Куракин уставился на пришедшего, смотрел недовольно.

Его в целом бесила вся эта ситуация. Еще не так давно он мог поднять под свою руку тысячи человек. Он был воеводой, стоящим на Оке у Серпухова. Он мог повести в бой против татар все пограничное войско засечной черты. А мог… Это было конечно сложно, но в теории возможно. Мог поднять их против любого из царей.

Он думал так, мечтал об этом, хотя в глубине души понимал, что люди не пошли бы за ним. И это бесило его еще больше. Сильнее того, что он потерял так много.

— Полковник Кернозицкий. От Лисовского. Они с Просовецким тоже знакомы. Их отряды идут ко Пскову. — Криво усмехнулся Мосальский. — Нашему царю нужны силы. Силы, чтобы все они видели его отречение и создание… — Улыбка его стала почти безумной. — Создание Новгородской республики.

— Слава республике!

Это казалось безумным. Сам факт того, что северные земли смогут отвалиться от Московии. Но князья, поняв, что Смута катится куда-то по направлению к распаду государства, решили действовать. Вместо того, чтобы вливать ресурсы и финансы в Шуйского и его авантюры, они начали свою игру. Поначалу казалось не выгорит. Мстиславский смотрел на эти действия с легким пренебрежением. У него были иные планы.

Но Мосальский и Куракин работали. Находили людей, подстрекали, вкладывали средства.

И когда этот, явившийся не пойми откуда, Игорь Васильевич. Как черт из табакерки выскочивший. Когда он вошел в Москву и начал там наводить порядки, то князья поняли. Пора! Вначале они пытались сговориться с Сигизмундом и шляхтой. Но те смотрели на них, как на умалишенных. Королю нужен был Смоленск. А шляхта… Им были нужны деньги. Так много, сколько только есть. У князей столько не было.

Но вот сейчас, когда шляхта была разбита. Каким-то чудом этому выскочке и самозванцу Игорю Васильевичу сопутствовала удача.

Когда силы короля ослабли, а осада Смоленска затрещала по швам, они сбежали. Они решили разыграть свои карты сами.

Новгородская республика, благословенная последним из Рюриковичей, Деметриусом. Вот что они планировали и готовили. И у них было на что опереться. Лояльные торговцы в двух крупнейших городах региона, подкупленные за деньги. Отряды шляхты, не лояльной Жигмонту, но вполне готовой стать за деньги надежным щитом от попыток Московитов взять север себе.

В Швеции тоже были те, кто хотел с ними договариваться. Своя оппозиция королю Карлу, не желающему настолько глубоко вмешиваться в политику московского царства. У Новгорода было много денег и Новгород хотел вернуть себе то, что потерял полтора века назад.

— Ну что, наше общее дело начало делаться. — Невесело усмехнулся Куракин. — С нами бог.

— К вящей славе божией. — Ответил Мосальский.

— Бог, хорошо. Золото, больше хорошо. — На ломанном русском хмыкнул Полковник Корнозицкий.

— Золото есть. — Куракин пристально смотрел ему в глаза. — Нам нужны люди. Нужно перекрыть дорогу. До дождей не пустить на север Игоря, а дальше. — Он криво улыбнулся. — Дальше уже будет проще.