Лизавете было не привыкать к ночным бдениям, но на следующий день она всегда спокойно дрыхла, сколько душа пожелает, а тут вряд ли поспать до вечера дадут.

— Я на пару часов только, — сказала, устанавливая будильник и на всякий случай опять включая «Режим полета». — Только сегодня без путешествий, пожалуйста, я просто хочу немножко поспать.

Снилось Лизоньке, что ей опять 6 лет и снова она у бабы Милы в доме. Сидит, смотрит в окно. В одной руке ватрушка для себя, в другой — для Кеши ненаглядного. Румяная от печки бабушка поворачивается к ней с новым поддоном печева.

— Давай, хоть здесь нормально поешь. Сидишь на одной сухомятке, небось. На-ка запить.

Чашка молока с пенкой, теплого, прям с ведра процеженного.

— Баб Мил, это ты? — обреченно глядя на чашку, произнесла Лизавета, полностью и бесповоротно осознавая, что это сон, что она в гостях и просто отдохнуть не получится.

— Я, конечно. Ты ж когда еще до старухи соберешься. Говорила тебе, так кто бы послушал, — поджала губы Маланья. — Сказано было, часы возьми и носи. А у вас, у молодежи, в одно ухо влетело, да в другое вылетело.

— Подожди, теперь я сплю, и ты мне просто снишься? Ты тоже спишь? Я уже запуталась в этих снах — не снах, — зевнула Лиза, глядя на ватрушку. Бессонная ночь и недавний стресс давали о себе знать. Голова соображала туго, мысли текли еле-еле, даже тараканы в спячку пытались впасть.

— У меня язык не шевелится уже от усталости.

— Ну, и не шевели. Ватрушку-то всухомятку не жуй, пей и ложись, а я тебе сказку расскажу… — перешла на напевный тон бабушка. Положила голову Лизы на колени себе. Начала гладить волосы.

— Давным-давно, в стародавние времена росло Древо, всем деревьям Прамать да Праотец. От неба до неба раскинулись ветви его широко. Корнями уходило глубоко, до Нави доставало, реками подводными их питало, из никуда в неоткуда воду качало. Вершиной до звезд доставало. В Ирии птиц собирало. Промеж Ирия да Нави — мир людей да всего живого, Явью называемый. Ибо Явлен он был со всем живущим. Одни птицы небесные да души безгрешные в Ирий летают, Богам помогают. Мир людей в Яви рожден, водами Нави омыт да ветрами Ирия овеян. Много таких миров на ветках, каждый как в клетке. Друг от друга границами отделен — не видно, не слышно, и пройти их никак. Реками границы закрыты, заповеданы. Каждому миру свой удел, свой срок дан. Предки наши знали, правду писали: «Не войти в одну реку дважды. Вода все смоет, вода все помнит».

Потому и стоит на реке Смородине мост Калиновый. Из огня и смрада река та, Навь стережет. Мост калёный над ней возвышается, красным жаром пышет, река под ним так и дышит. Нет других путей от мира до мира как по мостам рукотворным, в одну соломинку положенным. Только во сне границы размываются: душа к Яви не тянется, связь и ослабляется. Кто во сне проснулся, к себе не вернулся. Лишь таким разрешено по мирам ходить да возвращаться, с живыми, мертвыми общаться.

Ходи и ты, Лизавета, выхаживай. Людям добрым помогай, злых отваживай. Не ищи бел горюч камень на реке Смородине, не пей воды отравленной. Встану, не благословясь, пойду, не перекрестясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, пойду в чистое поле, стану на запад лицом, на восток хребтом. Ворон на небе, дела на земле. Слово мое лепко, крепко. Уста — замок, язык — ключ.

Ворон твой разлюбезный тебя по снам будет таскать: по Яви да по Нави. Осторожничай. Не различает он их. Это для живого опасно, а ему все едино. Пока тут живая живешь, не рискуй без нужды, береги себя.

— А коза-то родила. Двойню, — причмокивая, поудобнее устроилась на коленях Лизаветка, уплывая в сон, как в теплое парное молоко с пенкой.

— Ну и, умнички мои. Все у вас получится.

Но Лиза уже спала в своем сне — на коленях у бабушки, с надкусанной ватрушкой, глубоко, счастливо и без сновидений.