1.

Я всегда хотел завести домашнего питомца. В той, прошлой жизни у меня были кошки, хомячок и даже собака. Но в этой жизни я не мог себе этого позволить: некоторые командировки длились месяцами, и оставить животное было не на кого. Мы в ответе за тех, кого приручили — и я слишком хорошо понимал, что не смогу нести эту ответственность как следует.

Поэтому я привык жить один, без лишних привязанностей, которые могут обернуться проблемой в самый неподходящий момент.

Василиса в эту систему не вписывается. Она не должна была оказаться у меня дома.

По протоколу она вообще не должна была остаться в живых. Я знал это в тот момент, когда взял её. И всё равно сделал по-своему.

Случилось это так.

Большинство заданий проходит в привычном нам измерении: подготовился, выехал, сделал. Но иногда — крайне редко — мы работаем на границе миров или за её пределами. Устранением аномалий занимаются другие — своего рода спецназ: люди и не только, которые не боятся ни Бога, ни чёрта. Я же работаю с последствиями. С артефактами. В Конторе каждый делает своё дело. Именно с такого задания всё и началось.

Несколько лет назад в петербургском метро произошёл прорыв. Какой-то идиот украл атам — ритуальный нож — и, уходя от инспектора, разрезал им пространство. Ушёл в другое измерение. Портал остался открытым.

После этого начались странные вещи. В темноте тоннеля что-то видели.

Однажды, когда поезд шёл между «Горьковской» и «Невским проспектом», по вагону прошёл резкий скрежет, как будто по крыше провели чем-то острым.

Когда состав прибыл на станцию, на крыше нашли следы — то ли зубов, то ли когтей, словно кто-то пытался прогрызть металл.

Информация ушла в Контору. На ликвидацию отправили группу разведки, к которой прикомандировали меня.

Ночью, после закрытия метро, мы спустились на перегон. Со мной были Олег Григорьев и двое его парней — сапёр Сергей и Антон, библиотекарь Конторы. Олега я знаю давно: надёжный, из тех, на кого можно положиться без лишних слов. Сергей, даже в этой сырой дыре, шёл ровно, как по плацу, а Антон — молча, редко смотря себе под ноги, а всё больше по сторонам, будто сверяя происходящее с чем-то у себя в голове. Парни были экипированы по полной и шли тяжело, глухо ступая по рельсам.

Я нёс свой обычный арсенал — чемоданчик. У каждого инспектора он есть, и у каждого свой. Что внутри, не знает никто — даже в Конторе предпочитают не задавать лишних вопросов. Чемоданчик — это набор выживания. Чем лучше он собран, тем выше шансы выбраться.

Мы шли медленно, останавливаясь после каждого шороха. Все помнили о следах на крыше вагона. В какой-то момент из глубины туннеля раздался гулкий вой. Мы почти одновременно схватились за оружие. Несколько секунд ничего не происходило, только неприятное ощущение под рёбрами не давало расслабиться. Звук затих. Мы переглянулись, но никто ничего не сказал — мало ли какие звуки бывают в пустых туннелях.

Двинулись дальше, осторожнее, чем раньше.

Прибор в руках Олега коротко пискнул. Мы остановились. Антон прищурился, будто прислушиваясь к самому пространству.

— Здесь, — тихо сказал он. — Слои расходятся. Видите, как воздух «плывёт»?

Я открыл чемоданчик, достал оттуда изогнутый керамбит Глеба, который обычно брал у него для выполнения заданий, и осторожно провёл им по воздуху сверху вниз. Материя разошлась, как плохо приклеенные обои, из разреза потянуло холодом и сыростью.

— Идём, — сказал Олег, надевая респиратор, и первым шагнул вперёд.

2.

Миры не соприкасаются резкими границами, как в фильмах. Реальность перетекает постепенно. Сначала мы оказались в лабиринте: стены из серого бетона напоминали коллектор — слишком ровные для естественного образования, но уже не совсем привычные. Олег бросил на пол пригоршню бусин — если поблизости есть жизнь, они её найдут. Бусины раскатились по полу, исчезая в ответвлениях, будто их кто-то позвал. Прибор не показывал ни газа, ни радиации. Мы сняли респираторы. Воздух был густым, влажным, с запахом плесени и сырого камня.

Через несколько шагов бетон исчез. Стены стали неровными, пещерными, с потолка капало, в нишах угадывались сталактиты.

— Выключите фонари, — сказал Олег.

Мы выключили. Глаза привыкли, и стало видно: жидкость на стенах светилась блекло-зелёным. Её едва хватало, чтобы различать путь на несколько шагов.

— Чёрт знает, куда мы попали, — тихо сказал Олег и снова включил фонарь.

Девайс в его руках снова пискнул. На экране несколько точек двигались странно — то плавно, то с резкими скачками.

— У нас гости. Трое. Приближаются. Бусины засекли.

Я хотел возразить, что гости здесь скорее мы, но не успел.

Они появились через несколько секунд. Я видел многое, но этих запомнил сразу. Три твари — массивные, искажённые, будто собранные из несовместимых частей. Пасти с несколькими рядами зубов, когти, впивающиеся в камень, холодные хищные глаза. Увидев нас, они остановились и замерли, будто изучая.

А потом начали меняться. Одна раздалась вширь, кожа покрылась бронёй, выступили шипы, пасть раскрылась шире возможного. Вторая вытянулась, стала обтекаемой, из спины прорезались перепончатые крылья. Третья исчезла — растеклась по стене, сливаясь с камнем.

— Метаморфы, — сказал Антон сухим, почти лекционным голосом. — Похоже на архив «К-12». Если это они… легко не будет.

Я включил анализатор на телефоне. Экран вспыхнул тёмно-багровым.

— Демоны второго типа.

Первая тварь сорвалась с места почти без разгона. Парни открыли огонь, но пули лишь сбивали её движение, не давая остановить. Она шла прямо на нас — тяжело, упрямо, как таран.

Мы бросились в стороны, но не успели. Она врезалась в Олега и сбила его с ног. Его отбросило на влажный, неровный камень, удар глухо отразился под сводами. Почти сразу я услышал характерный, неприятный хруст.

Тварь сомкнула пасть на его ноге.

Олег коротко выругался и, не теряя времени, всадил нож ей в шею почти по рукоять. Лезвие вошло, но тварь не отпустила — только сильнее сжала челюсти.

Я оказался рядом через секунду. Ударил ножом — почувствовал сопротивление, как будто рублю не плоть, а что-то более плотное. Второй удар, третий — и только тогда хватка ослабла.

Олег вырвал ногу и откатился в сторону, оставляя на камне тёмный след.

Сверху ударило почти беззвучно. Крылатая тварь сорвалась со свода и врезалась в Сергея, сбив его с ног и протащив по влажному камню. Его отбросило в стену, фонарь вылетел из рук и покатился, дёргая свет по пещере.

— Жив?

— Жив… — выдохнул он, зажимая бок.

Крылатая уже цеплялась за потолок, пытаясь набрать высоту.

Я выхватил из чемоданчика кристалл света и бросил вперёд. Вспышка на мгновение залила коридор жёлто-голубым. Твари отреагировали сразу — движения стали рваными, неточными. Крылатая сбилась, ударилась о свод и потеряла ориентацию.

Этого хватило. Олег, несмотря на рану, поднялся и выстрелил почти в упор. Тварь сорвалась вниз и тяжело рухнула на камень.

Она ещё жила. Пыталась подняться, скребла когтями по полу. Пришлось добивать — не одним ударом, а серией, пока тело окончательно не обмякло.

Мы не успели перевести дыхание.

Третьей не было видно.

— На потолке. Слева, — тихо сказал Антон.

Я поднял голову, но ничего не увидел — только тёмный, неровный свод.

Антон стоял неподвижно, будто прислушиваясь не к звукам, а к самому пространству.

— Сейчас, — сказал он.

Он шагнул вперёд и выстрелил.

В тот же момент маскировка сорвалась. Тварь рухнула вниз, и я успел заметить, как камень под ней будто «плывёт». Антон отскочил в последний момент: тварь ударила в то место, где он стоял секунду назад, с такой силой, что, казалось, вздрогнул воздух.

Мы с Антоном рванулись одновременно. Я бил в упор, не давая ей собраться, он работал из-за спины — короткими, точными очередями.

Тварь дёргалась под ударами, меняя форму — плоть то твердела, то текла.

Это заняло несколько секунд. Потом она затихла.

Антон всё ещё держал её на прицеле.

Несколько секунд никто не двигался.

Только тогда стало слышно дыхание — тяжёлое, сбитое.

— Все живы? — спросил я.

— Пока да, — ответил Сергей, но голос у него был заметно слабее.

Олег уже сидел, стиснув зубы, разрывая штанину. Укус оказался серьёзным — глубокий, с рваными краями. Кровь текла быстро.

— Аптечку, — коротко сказал он.

Сергей уже доставал свою, работая одной рукой.

— Смотри укус. Если яд — нам конец.

— Вижу, — ответил Олег.

Я открыл чемоданчик, достал перевязочный набор. Работали быстро, без лишних слов.

— В лаборатории выясним, — сказал я.

— Если доживём, — глухо отозвался Олег, затягивая жгут.

— Карантин точно будет, — добавил Антон.

Никто не возразил.

В пещере снова стало тихо — только дыхание, запах крови и редкие капли, падающие со свода.

Я посмотрел на парней, которые заканчивали перевязку.

— Надо отвезти одну в лабораторию, — сказал я после паузы. — Метаморф, да ещё демон второго типа… редкая удача. Может, хоть премию выбьем.

Олег хмыкнул, больше для вида, чем по-настоящему.

Сергей коротко кивнул.

Мы выбрали самое небольшое тело, связали, завернули в брезент. Даже вчетвером оно тянуло вниз и цеплялось за камень.

Олег хромал, Сергей держался, но было видно, что ему тяжело. Приходилось останавливаться и перехватывать.

Я вдруг подумал: а вдруг метро скоро откроется? Представил людей на платформе и четверых вооружённых мужиков в крови, тащащих мёртвую тварь. Усмехнулся. Объяснил парням — они засмеялись устало, но искренне.

— Позвоним, перекроют, — сказал Олег. — Не впервой.

Мы двинулись дальше. И тут я услышал тонкий, едва различимый звук, похожий на писк щенка.

— Стойте.

Парни остановились. Мы аккуратно опустили брезент на камень. Звук доносился из-за камня в углу, куда почти не попадал свет.

Я подошёл, наклонился.

Маленькое тельце съёжилось в комок и дрожало — мелко, часто. Шерсть всклокочена, к боку прилипла какая-то грязь. Когда существо попыталось приподняться, лапы не выдержали. Огромные чёрные глаза смотрели на меня — слишком большие для такого маленького тела, полные такого страха, что внутри неприятно сжалось. Оно не рычало. Просто смотрело. А потом тихо заскулило.

— Надо прибить, — сказал за спиной Олег. — На всякий случай.

Я сжал зубы. Я не собирался этого делать. Передо мной был не монстр. Просто детёныш. Испуганный, раненый, один.

— Денис, — Олег положил руку мне на плечо. — Нельзя.

— Можно.

Я опустился на корточки и медленно протянул руку. Существо зажмурилось и вжалось в камень, ожидая удара. Я не ударил. Осторожно провёл пальцами по голове. Шерсть оказалась жёсткой, под ладонью чувствовалось живое тепло. Оно вздрогнуло, открыло глаза и посмотрело на меня. И вдруг лизнуло ладонь. Один раз. Осторожно.

— Я забираю его.

Олег помолчал, потом перевёл взгляд на брезент.

— Живого везти даже лучше, — сказал он наконец. — Ладно. Эту оставим. Зачистка заберёт.

Сергей с заметным облегчением молча кивнул.

Я аккуратно взял детёныша на руки. Он не сопротивлялся, только уткнулся холодным носом в шею и замер. Как будто выбрал.

Мы двинулись к выходу. Теперь идти стало заметно легче — без брезента, без этой мёртвой тяжести, тянущей вниз. Я нёс его одной рукой, второй придерживая чемоданчик. Он был слишком лёгкий для существа, которое однажды станет таким же, как те, что лежали у нас за спиной.

Мы вышли через прорезь. Олег запечатал разрыв, вызвал команду зачистки. Я остался ждать с детёнышем на руках. Он уже не дрожал, только тяжело дышал, прижимаясь ко мне, и изредка поднимал голову, чтобы посмотреть своими огромными черными глазами.

«Ничего, — подумал я. — Выкарабкаемся».

Тогда я ещё не знал, чем это закончится.

3.

Прошло несколько месяцев. Иногда по ночам мне казалось, что я снова держу его на руках — тёплого, слишком лёгкого, с тихим прерывистым дыханием. Я просыпался и ловил себя на том, что прислушиваюсь, будто он всё ещё рядом.

Через несколько месяцев позвонил Владимир Михайлович Колесников: «Денис, зайди в лабораторию». Часов в двенадцать я был у него.

Оказалось, сразу после нашей операции в туннель послали ещё одну группу. Им удалось поймать двух взрослых метаморфов — самку и самца. Живьём.

— Представляешь? — Владимир Михайлович потёр усталые глаза за толстыми линзами. — Целая семья. После нескольких попыток спарить их мы получили выводок.

Мы вышли из лаборатории. Он рассказывал быстро, иногда говоря сам с собой. Пахло от него формалином, кофе и старыми книгами.

— Мы назвали их авгулами. От звука «авгл». Понимаешь, они умеют лаять. Вернее, издавать звуки, похожие на собачий лай. Авгл-авгл. Вот так.

— А моя?

— Твоя — самочка. И с ней проблема.

Наконец мы дошли до вольера.

Сначала шли секции со служебными собаками, потом — с другими земными животными. И уже в самой дальней части — отдел мутантов и диковинных тварей.

Авгулы — уже подросшие, мускулистые, с одинаковыми ошейниками — радостно носились, играли, подбегали к Холодову, который стоял у сетки и молча наблюдал. Холодов — главный кинолог Конторы, Борис Иванович. «Зверь», за глаза и в лицо. Молчаливый, жёсткий с людьми, нежный с животными. Пахнет от него псиной и травой, пальцы искусаны.

— А где моя? — спросил я.

Холодов кивнул в дальний угол.

Она сидела там одна, отвернувшись от всех. Голова опущена, тело обмякло. Другие щенки подбегали к ней, тыкались носами, пытались привлечь к играм. Она не реагировала, только отворачивала морду и смотрела в стену.

— Не ест почти, — сказал Холодов. — Не контактирует. Не поддаётся дрессировке. Ни на какие команды.

— А трансформация?

— Ни разу. Даже не пыталась.

Владимир Михайлович развёл руками:

— Мы исчерпали все методы. Ты же у нас с животными умеешь. Может, попробуешь?

Я подошёл к ней. Она не подняла головы. Я опустился на корточки, осторожно протянул руку и положил ей на голову. Шерсть была уже не жёсткой — мягкой, но тусклой. Под пальцами — впалые бока, выступающие рёбра.

— Привет, — тихо сказал я. — Помнишь меня?

Она не шелохнулась.

Я закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов — как учил Тензин. Дыхание выровнялось. Шум вокруг ушёл. Осталось только ощущение — чужое, неровное, рваное. Я почувствовал вибрации, тонкие и прерывистые. Страх — такой плотный, что его можно резать ножом. Отчаяние — густое, липкое, как та слизь на полу пещеры. Одиночество — такое огромное, что оно не помещалось в этом маленьком теле.

Она была одна. Всегда. Среди чужих, которые не понимали. Среди людей, смотревших на неё как на эксперимент. Среди других авгулов, которые играли, а она не умела. У неё не было никого.

Я почувствовал это так отчётливо, что защипало в глазах.

«Я здесь, — подумал я. — Не словами. Просто присутствием. Теплом. Обещанием. Я не сделаю тебе больно. Я буду заботиться о тебе. Я стану твоим другом».

Не знаю, как долго это продолжалось. Минуту. Пять. Десять.

Под моей ладонью что-то шевельнулось. Я открыл глаза. Она подняла голову и смотрела на меня — те же огромные чёрные глаза, но в них уже не было того слепого ужаса. Только усталость и осторожное, робкое любопытство.

— Поешь, — сказал я.

Взял с миски немного корма, положил на ладонь и протянул к её морде. Она помедлила, потом осторожно, едва касаясь, слизнула корм с моей ладони. Потом ещё раз. А потом сама, шатаясь, подошла к миске и начала есть.

Я не оборачивался, но чувствовал на себе взгляды Владимира Михайловича и Холодова.

С тех пор я стал заходить к ней время от времени — иногда после работы, иногда между делами, без системы, как получалось. Приносил еду, сидел рядом, говорил с ней, даже когда она не смотрела. Она постепенно привыкала к моему голосу, к запаху, к рукам. Уже не шарахалась, когда я заходил, и всё чаще сама подходила ближе — сначала на шаг, потом ещё.

Дома я загрузил на планшет фотографии и видео разных пород собак.

— Видишь? — говорил я, показывая ей. — Такие бывают. Милые. Добрые. Никто их не боится. Никто не хочет их убить.

Она смотрела на экран, наклоняла голову — и снова утыкалась носом мне в ладонь.

Трансформироваться всё равно не пыталась.

4.

Прошло две недели. Я уже почти махнул рукой.

В один из вечеров я сидел на полу вольера, гладил её по голове и вдруг вспомнил. Даша. Маленькая белая мальтийская болонка, которая жила у меня в детстве. Она встречала меня из школы, радостно тявкала, крутилась под ногами. Мы бегали в парке, играли. Я купал её в заливе, а она отряхивалась и обдавала меня брызгами. Она умерла давно. Я тогда плакал — первый и последний раз за много лет.

В груди неприятно сжалось.

— Эх ты, чудовище, — сказал я, развернулся и пошёл к выходу, уже не надеясь.

Холодов стоял у двери, ждал. Я развёл руками — мол, не получилось. И вдруг заметил его взгляд: он смотрел не на меня, а куда-то за мою спину.

Я обернулся.

У решётки стояла маленькая белая мальтийская болонка. Чистокровная, ослепительно белая, с чёрным носом и внимательными карими глазами. Она смотрела на меня, голова чуть набок, хвост радостно подрагивает.

— Ну ты даёшь, — выдохнул я. — Василиса Премудрая.

Болонка громко тявкнула.

— Василиса? — переспросил я. — Хочешь быть Василисой?

Она тявкнула ещё раз, подбежала, встала на задние лапы и положила передние мне на колено. Я опустился перед ней на корточки, обхватил ладонями её маленькую морду, заглянул в глаза. Те же глаза. Огромные, чёрные, узнаваемые.

— Василиса, — сказал я уже не спрашивая.

Она лизнула меня в нос.

— Ну вот и сладилось, — сказал Холодов.

Он шагнул вперёд. В руках у него был старый, потёртый ошейник с тусклой бляхой.

— Это что? — спросил я.

— Фиксатор формы. Пока он на ней, она будет болонкой. Команды будет выполнять. Домашний питомец, как ты и хотел.

Он надел ошейник на Василису. Та даже не сопротивлялась — стояла смирно, только косила на меня глазами, будто спрашивала: «Всё правильно?»

— А если сниму?

Холодов посмотрел на меня долго, потом сказал:

— Время покажет.

Я хотел спросить ещё что-то, но он уже повернулся и пошёл к другим авгулам.

Так в моём доме появилась белая мальтийская болонка по имени Василиса.

5.

Она оказалась вполне обычной собакой — добродушной, спокойной. Мы гуляли, играли, по вечерам сидели перед телевизором. Иногда я говорил ей про работу — она внимательно слушала, склонив голову набок, и тихонько вздыхала.

На тренировках Василиса быстро освоилась: понимала команды Холодова, выполняла задания, легко трансформировалась в нужные формы — но только если я был рядом. Если меня не было, она замирала и не реагировала ни на что.

В Конторе решили, что авгулы могут быть полезны при выполнении опасных заданий. На щенков была большая конкуренция, но Василису — по понятным причинам — закрепили за мной.

Всё шло нормально. До того дня, когда в моём доме появилась Настя.

Она быстро освоилась — слишком быстро. Переставляла вещи, хозяйничала на кухне, говорила уверенно, будто всегда здесь жила.

Василиса — нет. Она не была готова делить своё пространство с незнакомой женщиной, которая к тому же забирала моё внимание.

Сначала это были мелочи. Она перестала встречать нас вдвоём — только меня. При Насте держалась в стороне, уходила в другую комнату, ложилась спиной. Иногда я ловил её взгляд — долгий, настороженный, чужой.

Настя пыталась наладить контакт: звала, угощала, тянулась погладить. Василиса замирала, напрягалась и уходила. Потом перестала.

Они просто старались не замечать друг друга.

Холодное перемирие.

Я не знал, надолго ли.