Напрасно Титова сомневалась в Хмарине: и без её напоминаний он догадался, что после пропахшего перегаром шантана тащиться в княжеский дом как есть – дурная затея.
Сначала Константин отдал распоряжение полицейским об опросе жителей окрестных домов, потом отослал просьбу о визите судебного художника в морг. Перекошенную и замёрзшую физиономию трупа показывать кому-то не стоило, едва ли по ней можно опознать, а вот когда он оттает, да с «натурой» поработает хороший портретист – другой разговор.
Перед последним делом на сегодня – визитом в княжеский дом – Хмарин заглянул к себе, чтобы освежиться, побриться, причесаться и переменить рубашку. Он терпеть не мог высокие визиты, родовитых снобов и игру в куртуазность, но давно вышел из того возраста, когда бунт против светских условностей может казаться достойным идолом для принесения в жертву пользы.
Да, с разночинцами и даже последним отребьем всяко проще, не найти ни одного толкового сыщика, который любил бы раскапывать дела, связанные со столбовым дворянством. Как приговаривал его знакомец: «что свинью стричь: визгу много, шерсти мало».
Кроме того, у Хмарина имелся и не связанный со службой интерес к дому Шехонских. Не какие-то определённые планы, слова и действия, но раз выдалась оказия – интересно взглянуть, чем живёт и дышит этот человек.
По всему выходило: жил прекрасно. Особняк на Сергиевской по фасаду не из самых видных, немного в глубине за маленьким сквером, но зато внутри – благолепие. Зеркала, хрусталь, латунные ручки на дверях и паркет – всё так сияет, что глазам больно.
Иной раз для доступа к хозяевам таких домов приходилось целый бой выдерживать, но здесь к визитам служивых как будто привыкли: у Хмарина приняли шинель и шапку, вежливо сопроводили в гостиную и даже предложили чай или кофе, пока хозяйка спустится. Шехонский давно отбыл на службу и принять полицейского не мог.
От кофе Константин отказываться не стал, и к лучшему: княгиня не спешила. Кофе ожидаемо оказался превосходным, а костяной фарфор столь тонким, что боязно в руки взять. Хмарин украдкой полюбопытствовал, перевернув блюдце, и неопределённо хмыкнул, рассмотрев клеймо Императорского завода: он ждал чего-нибудь заграничного.
При появлении хозяйки Константин поднялся, коротко поклонился и назвался ещё раз.
Она оказалась под стать дому, на этом фронте у князя также наблюдался полный порядок. Красивая, ухоженная молодая женщина в лёгком дневном туалете, с густыми гладкими тёмными волосами в модной стрижке, скульптурным лицом и точёными ключицами в неглубоком вырезе свободного платья.
Было в её внешности что-то поэтически нервическое. То ли взгляд с поволокой, то ли движения – Хмарин ни за что не смог бы объяснить, но впечатление она производила странное, почти театральное.
– Чем могу помочь, сударь? – спросила Шехонская, когда устроилась в кресле и жестом разрешила последовать её примеру.
– Прошу извинить за беспокойство, но сегодня на Крюковом канале было обнаружено тело убитого человека.
– Боже, только не говорите, что это Станислав! – она подалась вперёд, нервно обхватив себя руками.
– Нет, разумеется, – поспешил заверить Хмарин, не сразу сообразив, о ком речь, и удивлённо уточнил: – Вы беспокоитесь за его жизнь?
– Конечно, он же мой муж, – с явным облегчением ответила она.
– И есть основания для тревоги? Отчего вы решили, что это именно он?
– Что?.. Ах, вы имеете в виду, не угрожает ли ему какая-то определённая, известная мне опасность? Нет, слава богу, ничего такого. Просто вы пришли ко мне утром и заговорили о мертвеце, я сразу подумала о худшем и рада обмануться, – княгиня улыбнулась, сложила руки на коленях. – Но что тогда?
– Нам пока не удалось установить его личность, но, возможно, вы сможете помочь. Лет тридцати пяти, худощавый, коротко подстриженные светло-русые волосы, человек явно из высшего общества. Вероятно, его зовут Евгений Ладогин.
– Ладожский? – вырвалось у неё как будто с испугом.
– Возможно. Стало быть, вам он знаком?
– Да. Да, немного. – Шехонская справилась с волнением. – До войны, когда мы летом с семьёй отдыхали на даче на Сиверской, он жил по соседству. Почему вы обратились именно ко мне? – отпираться она не стала, раз уж выдала свою осведомлённость, держалась теперь спокойно, но всё равно Хмарину чудилась фальшь.
– Его без уверенности опознала Титова Анна Ильинична. – Константин не видел смысла молчать.
– Ах, Аня… Да, кажется, они столкнулись здесь на балу, – медленно вымолвила княгиня.
– Вы знаете, где он живёт?
– Нет, откуда! – легко отмахнулась она. – Я не помню, как он попал на тот бал, но я точно не отсылала ему приглашения. Если хотите, могу отыскать список, он должен был сохраниться среди бумаг…
– Нет нужды, – уверил Хмарин. – Вы помните его отчество?
– Дайте подумать, – едва заметно нахмурилась она. – Что-то греческое… Аполлинарьевич?.. Нет, Аристархович, определённо!
– Благодарю. Полагаю, остальное мы сумеем выяснить сами. Позвольте откланяться, не стану дольше обременять вас своим присутствием.
По дороге домой Константин обдумывал состоявшийся визит и крутил в голове подозрительный разговор. Княгиня что-то недоговаривала, но имеет ли это отношение к делу? Для адюльтера и вести об убитом любовнике она держалась уж слишком спокойно, но кто знает, насколько эта женщина владеет собой? Притягательная версия, что и говорить, но едва ли всё будет так просто.
На том Хмарин решил закончить со службой на день и пойти на законный отсыпной, доложив начальнику по телефону. Шуховской одобрил предпринятые действия, пообещал инициировать поиски информации о Ладожском и разрешил отдыхать – всё равно до ответа хоть с какой-то стороны Константин не мог ничего предпринять.
Первой новостью, поджидавшей Хмарина на службе, стала расшифровка показаний умбрографа с комментариями. Не самыми воодушевляющими.
Весь отчёт сводился к тому, что картина – неопределённая, мутная и смазанная. Константин не рассчитывал всерьёз на какие-то откровения, но такой ответ был даже хуже, чем никакого, и расспросы составившего заключение вѣщевика мало что прояснили. То ли было что-то этакое рядом, то ли нет. То ли оружие особенное, то ли верхняя одежда убитого была непростой, то ли убийца таскал с собой оберег, чем и наследил, пока раздевал. В общем, зря время потратил.
Кое-какая польза от этого имелась: убийство ещё дальше отодвинулось от всех случаев разбойных нападений дерзкой шайки. Там-то всё было куда более однозначно. Не бог весть какой признак, и всё же в сочетании с остальными…
Едва ли грабители могли не заметить часы с толстой серебряной цепочкой. Да, не золотые, но поди разбери в темноте! Может, их спугнули, но всё одно странно как-то: стащить обувь успели, портмоне забрали, а часы даже из кармана не вытащили. Скорее уж стоит предположить, что под бандитов пытался подделаться кто-то другой, не из опытных преступников, и уж точно не ради наживы.
Подозрительных отпечатков на часах и портсигаре – медном в посеребрении и дешёвом – не нашлось, только следы честно признавшегося в хищении сигареты дворника и ещё одна группа, очевидно, хозяйская: дактилокарту из морга ещё не прислали.
Отчиталась и городская полиция с места убийства. Пока удалось отыскать пару свидетелей, видевших после гулянки мужчину в шинели, быстро уходящего вдоль набережной, но имел ли он отношение к происшествию – неясно. Кого в Петрограде удивишь шинелью!
А вот дальше всерьёз повезло. Пока Константин выяснял все эти несущественные детали и знакомился с бумагами, городская полиция установила место проживания Ладожского. По словам местного дворника, этот господин как ушёл куда-то восемнадцатого днём, так с тех пор и не возвращался, так что сомнений в личности покойника почти не осталось.
Проживал Ладожский в доходном доме барона Бистрома на Таракановской, и это, на первый взгляд незначительное, обстоятельство вынудило Хмарина сделать огромный крюк через весь Петроград аж до Литейного, чтобы там получить от товарища прокурора[2] бумагу с печатью, разрешающую провести обыск. На нынешнюю хозяйку дома, старую вдову барона, ругмя ругался за крючкотворство один из коллег, так что Константин предпочёл заранее подстраховаться, чем тратить время после.
Дом этот из-за хозяйки пользовался не лучшей славой в Нарвской полицейской части. Слишком деятельно она стояла на страже покоя жильцов, чем порой пользовались не самые законопослушные лица – из тех, у кого водились деньги. Притязательная публика в доме Бистрома не селилась. С другой стороны, и комнат для совсем бедных не имелось, и к сдаче жильцами углов в поднаём хозяйка относилась неодобрительно, тщательно подселенцев проверяла, так что и от её крючкотворства порой имелась польза.
Товарищ прокурора подивился чудесам человеческого упрямства, пошутил над сыщиком, но противиться не стал и всё необходимое выписал.
Гербовая бумага с печатью и размашистой подписью оказала на упрямую особу поистине волшебное воздействие. Вдова в первый момент решительно отрицала всё и требовала немедленно покинуть её дом, но по предъявлении документа расстелилась ковровой дорожкой. Послали за дворником взломать дверь, потому что ключей у баронессы не было, сразу позвали понятых.
Комната вкупе с уже известными деталями рисовала своего обитателя как человека с непостоянными доходами, любящего пустить пыль в глаза. Великолепный фрак, пошитый на заказ у отличного портного, соседствовал в шкафу с дешёвыми рубашками, к которым шли прекрасного качества манишки и манжеты. Нашлись вторые часы и полный отличного табака портсигар – с золотом, немалой цены. Галстучная булавка, украшенная бриллиантом, соседствовала с простым бумажным бельём. К тому прилагались паршивый чай, дешёвая посуда и сухари.
Ценности на всякий случай описали и изъяли – проверить, не краденое ли. Куда больше них Хмарина заинтересовал небрежно заваленный бумагами письменный стол и запертый несгораемый шкаф. Документы, чтобы не тратить время и заняться ими в более удобной кабинетной обстановке, изъяли скопом, сгрузив в наволочку. Туда же, не побрезгав, отправили и черновики из мусорной корзины, и несколько газет, и игральные карты – пару дорогих запечатанных колод, пару умеренно засаленных.
С интересом осмотрел Константин и нож для бумаг – широкий, толстый и тяжёлый, чем-то напоминавший данное Титовой описание предполагаемого орудия убийства. Едва ли именно этот нож оборвал жизнь своего хозяина, но, возможно, другой, похожий? Хотя это более чем странно – нападать на кого-то со столь неподходящим оружием.
Несгораемый шкаф оказался отличным, нестарым, враз не вскроешь. Табличка с указанием на авторство «Бр. Смирновы» была Хмарину знакома, подобные сейфы пользовались заслуженной популярностью среди купцов. Баронесса показала, что железный ящик этот принадлежал жильцу и прибыл сразу после его вселения около года назад. Такая «мебель» в комнате светского франта, который пытался жить столь явственно не по средствам, вызывала подозрения.
Дворник развёл руками, уверяя, что вскрыть несгораемый ящик без инструмента не сумеет, а с инструментом – не поручится за сохранность содержимого.
Лучшим решением было бы отыскать припрятанный ключ, который не попался на глаза при первичном осмотре, – если убитый не таскал его с собой и если не ради него Ладожского прикончили. Ключей-то от комнаты у него при себе не нашлось!
Понадеявшись на лучшее, Константин взялся за поиски тайника. Задача осложнялась размерами вещицы, но упрощалась личностью хозяина. По беспорядку в комнате и бумагах он рисовался человеком небрежным, по обстановке – не обладающим изощрённой фантазией. Обычное прибежище обычного франта, про каких говорят «блеск и нищета». Кроме того, если предполагаемым хранилищем пользовались достаточно часто, едва ли ключ прятали под половицу или каждый раз двигали тяжёлую мебель.
– А что вы вообще можете сказать о жильце, каков он был? – заговорил Хмарин одновременно с поисками.
– Неорганизованный, – поджав тонкие губы, сухо сказала баронесса. – Деньгам счёта не знал. Иной раз платит за два месяца вперёд и сорит деньгами, шикует со стерляжьей ухой и перепелами из дорогой ресторации. А в другой раз поиздержится так, что неделями не платит и мои постные щи за манну небесную почитает.
– И много задолжал?
– Долги он отдавал исправно, тут его попрекнуть нельзя, – уверила госпожа Бистром. – Однако деньги счёт любят. Если бы молодой человек подходил к тратам бережливо, мог бы и капиталец какой-никакой скопить уже за этот год, спустил-то он изрядно.
– А нет предположений, откуда он эти деньги получал?
– Нет, сударь, я в дела своих жильцов не лезу, покуда они ведут себя прилично и другим обитателям не мешают.
– Ладожский жил спокойно, гостей не водил? – ухватился Хмарин за ещё одну интересную тему.
– Нечасто и потихоньку, без шума. Гульнуть любил, но не здесь.
– Кто к нему приходил, не припомните?
– Да мне почём знать! Никита Андреич, кто был?
– Так, барыня, не упомню, – развёл руками дворник. – Барышень не водил, это бы приметил, подозрительных также не было. Какие-то господа в штатском, прилично одетые. Обыкновенные. Вот ежели глянуть – я б, может, и припомнил, был или нет, а так чтобы ещё и по имени…
– Баронесса, вы мудрая и опытная женщина, много всяких людей повидали, – польстил Хмарин. – Как вы думаете, откуда этот франт деньги брал? Возможно, ваше предположение поможет найти его убийцу.
– Право, я не знаю… – слегка смутилась Бистром. – Могу разве что предположить, как вы понимаете, без малейших доказательств…
– Весь внимание. – Константин даже отвлёкся от поисков и подошёл к хозяйке.
– Думается мне, не самым честным образом он эти деньги получал, – снова поджала губы баронесса. – Прихвастнуть Ойген любил, была бы у него какая-то служба денежная – не удержался бы, растрепал за чаем. А он всё пошучивал. Только с кровью мараться не стал бы. Шулерствовал, может быть?
– Благодарю, это ценное наблюдение. – Хмарин вежливо склонил голову и вернулся к обыску.
Баронесса неплохо знала этого типа, своих постояльцев и жизнь, так что её наблюдение заслуживало внимания, тем более оно явно укладывалось в обстановку и в складывающийся портрет Ладожского. Хорошо бы объяснились ухоженные пальцы погибшего. Стоило спросить в морге, не подпиливал ли Ладожский подушечки. И карты осмотреть со всем тщанием.
– А родственники у него были?
– Как будто и нет. Родители точно преставились, – перекрестилась женщина, – мир их праху. Братьев и сестёр не имелось. Может, кто из более дальней родни…
– Никита Андреевич, а вы не припомните, в какой верхней одежде ходил господин Ладожский? В шинели?
– Отчего же, помню, шуба у него была.
– Шуба? У петроградца? – озадачился Хмарин.
– Как есть. Волчья. Длинная, тяжеленная, ух!
Под сейфом и рядом с ним ключа не оказалось, каких-то потайных ящиков и полостей в столе – тоже, картин на стенах не висело. Константин потратил около часа на вдумчивое ощупывание и простукивание. За это время хозяйка дома выгнала на службу дворника, сама устала и ушла, понятые пригорюнились и расселись, один только городовой терпеливо переминался при входе.
Повезло где-то на середине комнаты: ключ оказался припрятан между оконными рамами.
В сейфе нашлось чуть больше двухсот рублей наличными, немного ценных бумаг на предъявителя суммой около двух тысяч, неожиданно – французский револьвер с коробкой патронов, несколько писем и бумага из банка об аренде ячейки, составленная чуть меньше полугода назад. Ни один из конвертов не был надписан. Заглянув в одно письмо и пробежавшись взглядом по красивому, округлому, явно женскому почерку, Константин с ходу определил, что адресатом значился Евгений, таинственная незнакомка подписывалась «Ваша Т. С.» и содержало послание какую-то романтическую чепуху.
Странное место для хранения любовной корреспонденции заставило отнестись к ней со всей серьёзностью. Обнаружение банковского договора вызвало у Хмарина вялое неудовольствие: наверняка там что-то ценное, но в банк без товарища прокурора дороги нет, а перед тем – без чин по чину опознанного тела, чтобы официально всё, с бумагой. Оставалось надеяться, что в морге со вскрытием уже управились и художник навестил покойного.
Если нет – тоже невелика беда, он с этими бумагами провозится не один день.
Закончив с обыском, Хмарин вместе с городовым опросил соседей, но те ничего путного добавить к словам вдовы Бистром не сумели. Спокойный вежливый человек, гостей не водил, накоротке с соседями не держался и не откровенничал… Даром время потратили.
В Бюро существовало негласное правило, диктующее распределение работы: кто на труп ездил, тот его и вскрывает. Поэтому день эксперты катались по городу, день работали в морге, день отдыхали. Конечно, всё это прихотливо тасовалось, порой приходилось и за полночь задерживаться, и помогать друг другу с материалом, и подменять товарищей по той или иной надобности. Коллектив в Бюро сложился дружный, сработанный, так что сложностей обычно не возникало, да и Ряжнов своим подчинённым шёл навстречу при условии старательности в работе.
На службу Анна добиралась пешком, тут ей очень повезло, было совсем рядом. Она шагала с робкой надеждой, что именно в этот день у кого-то из коллег произойдёт внеплановое обострение галантности и к прибытию припозднившейся Титовой вчерашний тухлый покойник окажется уже вскрытым. Отлынивать от неприятной обязанности барышня не собиралась, но нежелание возиться было особенно острым.
Конечно, именно поэтому не повезло: «хляк», как называл подобных Ряжнов, дожидался свою «крёстную». Предпочитая отмучиться сразу, Титова начала с него, а жертву поножовщины оставила на потом.
Труп принадлежал мужчине за шестьдесят, который вёл отнюдь не праведный и спокойный образ жизни: много пил, плохо питался и вряд ли когда-то посещал врачей. Гнилые зубы, чёрные пальцы, из которых один отсутствовал, больная печень.
На лице удалось отыскать старый синяк, полученный за несколько дней до смерти и не связанный с причиной смерти, ею оказался обширный апоплексический удар. Было бы не так жаль времени и сил, окажись смерть насильственной, но Анна не позволила себе послабления и честно провозилась часа полтора с попытками снять хотя бы пару отпечатков. Существовал большой шанс, что следы этого субъекта найдутся в полиции. Кем бы он ни был и какую бы ни вёл жизнь, а крещёный человек имел право на собственное имя на казённом кресте, под которым его закопают. С одним пальцем повезло, ещё с одного удалось снять центральный фрагмент, и хотелось надеяться, что этого хватит.
Три часа сосредоточенной возни с трупом и его отделёнными для дактилоскопии пальцами принесли чувство глубокого удовлетворения от хорошо проделанной работы и частичную атрофию обоняния: под конец Титова просто перестала замечать отвратительный запах.
Коллеги помогли убрать покойника, и, пока они геройски бились с разлагающимся телом, стараясь ничего не потерять, Анна занялась уборкой. Это была обязанность санитаров, но инструменты и рабочую поверхность эксперты им не доверяли: слишком велик риск недосчитаться чего-то нужного или столкнуться с порчей ценных реактивов. Случалось такое не по злому умыслу, а по общему скудоумию: умные и образованные люди на грошовую работу не шли, да и крепкие нервы не так часто встречались. Порой приходили подрабатывать студенты, но сейчас в Бюро толковых помощников недоставало. Вот отправить протереть пол с хлором и перетащить опрятного вида труп – тут на них можно было положиться.
Ряжнов и остальные старшие коллеги, начиная с учителей, старались воспитать в учениках более спокойное отношение к трупам, чем у обывателей. Равнодушие, однако, тоже было лишним: от труда эксперта зависело не только возмездие за отнятую жизнь, но и жизни подозреваемых и обвинённых.
Хотя излишняя трепетность порицалась особенно. Мёртвые стыда не имут, как говорила старинная поговорка. А ещё часто вспоминались циничные, но верные слова маститого профессора, что никакая живая душа не застрахована от того, чтобы после смерти оказаться на столе в прозекторской, а ни один эксперт не застрахован от того, что перед ним окажется тело знакомого человека, возможно, хорошо знакомого.
С Анной такое случилось впервые, и чувство оказалось тягостным. Не настолько, чтобы отказаться от работы и позвать на помощь – всё же видела она этого человека единственный раз в жизни, но достаточно для навязчивых мыслей о бренности бытия и скоротечности жизни. Меньше месяца минуло с тех пор, как это был полный жизни и планов молодой мужчина, а вот – лежит перед ней на жестяном столе, душа его отлетела, и больше никакие тяготы не тревожат. Впрочем, не зря ведь поговаривают, что невинно убиенные часто не могут успокоиться, пока суд земной не покарает убийцу, не дожидаясь суда небесного…
Пока срезала одежду, Анна вдруг вспомнила, что ещё после бала хотела расспросить об этом человеке Татьяну, но за хлопотами вылетело из головы. А теперь и спрашивать глупо, только расстраивать подругу. С другой стороны, наверняка её уже расстроил Хмарин, и хорошо, если ему хватило такта не наговорить гадостей!
Титова успела закончить внешний осмотр тела, провела положенные измерения, дактилоскопию и зафиксировала несколько кровоподтёков, полученных за пару часов до смерти, когда явился полицейский художник, он же – фотограф. Знакомый степенный мужчина отличался нервами поистине стальными, а кроме того – дружелюбием, обаянием и прекрасным воспитанием. Анна с удовольствием помогла ему с подготовкой к фотографированию, а потом составила компанию, пока тот твёрдой рукой набрасывал графический портрет.
Каждый раз Титова наблюдала за его работой с восхищением. Искажённое посмертием лицо на рисунках представало живым и узнаваемым, сейчас воскрес и Ладогин, или как там его фамилия. Если до сих пор у Анны ещё имелись сомнения, этого ли человека она видела на балу у Шехонских, то теперь их не осталось. Чувствовалась в этом подлинная магия, пусть Анна прекрасно понимала подоплёку: художник знал анатомию лицевых мышц не хуже доктора.
Всё это немного перекликалось с методом профессора Гиса, который в Лейпциге в конце прошлого века успешно реконструировал лицо по черепу, да и другие учёные после него не оставляли эту тему. Даже Анне довелось наблюдать случай подобной успешной реконструкции, который позволил опознать скелетированные останки, но это было ещё во время учёбы: к трудоёмкому и дорогому способу прибегали редко.
Художник не создавал мышцы вновь, он лишь восстанавливал их положение, но работа всё равно требовала большого мастерства.
Через час, отправив с художником в полицию дактилокарты обоих покойников, Анна наконец приступила к делу.
Прояснить время остановки сердца не получилось. Незадолго до смерти покойный плотно поел – то ли перед тем, как получил по лицу, то ли после. Сдачи обидчику убитый, кажется, не дал, потому что костяшки ухоженных пальцев были целыми, а под ногтями нашлись тёмные волокна.
Но интереснее всего оказались раны. Глубокие, около двенадцати сантиметров, под углом снизу вверх, они прошили диафрагму, одна пронзила сердце, вторая – лёгкое. Не приходилось сомневаться, что именно колотые раны стали причиной смерти.
Нашлось в этом две странности. Раны были нанесены почти одновременно, и орудие убийца некоторое время не вынимал из тела, так что крови пришлось искать другой выход – в брюшную полость, в лёгкие и в пищевод. Входные отверстия находились слишком близко для того, чтобы предположить удар двумя руками разными орудиями, а дальше каналы расходились под небольшим углом. Представлялось что-то вроде двузубой вилки с плохо закреплёнными зубьями или ножниц, которые в теле повело в разные стороны.
Форма и материал зубьев тоже вызывали вопросы. Нечто обоюдоострое, плавно сужающееся, прямое, шириной у основания раны чуть больше двух сантиметров и с утолщением посередине до сантиметра – не гранёным выступом, а округлым и плавным. Кроме того, орудие имело шершавую грубую поверхность и на своём пути разрывало ткани, словно напильник.
Записав заключение, как полагалось, в сантиметрах и добавив для следователя пояснение в вершках, Анна задумалась, ещё раз посмотрела образец тканей под микроскопом. Проясняться картина не спешила. Титова сняла перчатки и фартук и отправилась советоваться со старшими коллегами. Самостоятельность хороша, но во всём лучше знать меру, а не спросить в трудном случае совета – это ближе к самонадеянности.
Ряжнов сегодня отдыхал – даже при всей его фанатичной преданности работе подобное порой случалось, – но и без него было к кому обратиться. Смирнов Анатолий, энергичный высокий тип сорока пяти лет с густыми пшеничными усами и поэтической в хорошем смысле натурой, да Венедиктов Дмитрий, крепкий коренастый брюнет лет тридцати двух, большой любитель рыбной ловли. Оба к Анне относились с немного снисходительным, но – уважением.
Почти сразу Венедиктов вынужденно откланялся и отправился на вызов, а вот с Анатолием Титова долго обсуждала странные раны. Увы, в практике коллеги не было ничего похожего на эти повреждения.
– Знаете, на что это больше похоже? – проговорил он. – Два условно ножа воткнули по очереди. И, вероятно, ручки у них были плоскими. Не представляю, однако, как подобное можно воплотить!
– Похоже на заточенные пики с ограды, а не на ножи, – ворчливо заметила Анна. Труп они временно оставили в покое и сейчас в четыре руки наводили порядок. – Ну знаете, как в Летнем саду? Только плоские. Старинное копьё, наверное, так могло ударить. Так и сила удара объясняется.
– Ваша правда, – кивнул Смирнов. – Это ж кто с подобным орудием поджидал его на тёмной улице? Да ещё перед тем не просто заточил железку, а и тщательнейшим образом отмыл – так, что металлической пыли не осталось! К чему сложности?
– Даже предположить ничего не могу! Пусть над этим следователь бьётся, надеюсь, он своё место не просто так занимает.
– Это кто же там такой сомнительный? – удивился коллега.
– Хмарин. Возможно, я к нему несправедлива, – пристыдила себя Анна и постаралась смягчить резкие слова, – но прежде иметь дело с этим человеком не доводилось.
– Ну, тот толковый, может, и разберётся.
Они закончили, тщательно вымыли руки, сняли халаты и вышли в кабинет, смежный с архивом. Вообще-то для работы с документами он и назначался, но чаще в нём отдыхали, пили чай или обсуждали волнующие работников вопросы – от профессиональных до сугубо личных. Анатолий взялся греть воду на примусе, чтобы приготовить чай, велев Титовой устроиться ближе к теплу. Та послушалась с превеликим удовольствием.
С обогревом Бюро повезло: разместили его на территории Военно-медицинской академии, а для той ещё до войны поставили котельную с общим отоплением. Но трупохранилище почти не грелось, да и в прозекторской совсем не жарко, а Титова провела там без малого весь день. Сесть поближе к чугунной батарее и вытянуть ноги – удовольствие будто бы маленькое, но до чего нужное!
– И как вы с Хмариным не встретились до сих пор? – подивился Смирнов, но ответить Анна не успела.
– Живые есть? – прервал его зычный хриплый голос из небольшого фойе.
– Лёгок на помине, – усмехнулся Анатолий, Анна же едва удержалась от досадливой гримасы. – Мы здесь, проходите!
Хмарин шагнул в кабинет через пару мгновений, на ходу снимая шапку и распространяя холод. Анна сидела далеко от двери, но и то зябко поёжилась.
– Добрый день. – Он кивнул Анне, снял тёплые перчатки и пожал руку поднявшемуся ему навстречу Смирнову. – Анатолий, мне бы на труп глянуть…
– На который из? – улыбнулся тот. – У нас нынче четверо, и за одним ещё Митя поехал.
– Который с ножевыми, с Крюкова канала. На руки его, если точнее.
– Анна, а его карты дактилоскопические…
– Я ещё с художником в полицию отправила. – Титова постаралась ответить ровно, упрямо не глядя на сыщика, чтобы не выдать лишнего негодования.
Он же прекрасно знал, что телом занималась она, но продолжал делать вид, будто Анна тут в гостях. Досадно, неприятно, но вовсе не повод рваться ему что-то доказывать и требовать к себе уважения. Натан прав, столько лет они не встречались – так, может, её ангел на какое-то важное дело отвлёкся, а до того берёг и впредь станет.
– Мне не отпечатки нужны. Идёмте, покажете? Это недолго.
– Почему нет. Анечка, поможете?
– Пусть… Анна Ильинична отдыхает, идёмте. Дольше болтать будем, – неодобрительно дёрнул он щекой.
– Но… – Смирнов беспомощно обернулся на коллегу, однако полицейский подхватил его под локоть.
– Жарко стоять.
Анатолий очнулся только в коридоре: Хмарин прекрасно ориентировался в здании и точно знал, где находится трупохранилище.
– Что такое? – спросил он растерянно. – Когда вы с Аней поругаться успели, если вчера только первый раз встретились?
– Никто ни с кем не ругался, – пробурчал Константин и скривился, когда Смирнов открыл дверь в хранилище. – Кто это у вас тут такой… ароматный?
– Неопознанного привезли из-за Обводного канала, Титова и его карту к вам отправила. С одним отпечатком повезло, она сумела восстановить, может, опознают. Смерть естественная. Вот ваш красавец. Зачем он вам сдался? Не доверяете?
– Подозрение возникло, что он шулерством промышлял, – пояснил Хмарин и, отдёрнув простыню, укрывавшую покойника, поднял холодную кисть, держа за запястье. Склонился к ней, едва не уткнувшись носом, щупал, поворачивал…
– Да вы что, ради этакой малости через весь город тащились? Проще телефонировать было…
– Не совсем, – отвлёкся Хмарин. – С оказией. У меня на Витебской грабёж, потерпевшего допрашивал, а он тут, в больнице.
– Опять эта банда? – помрачнел Смирнов.
– Другие же мазурики перевелись, – ответил сыщик со своей всегдашней кривой улыбкой. – Посмотрите, никак и правда на пальцах кожа подпилена?
– Похоже на то, – решил наконец Анатолий, с лупой внимательно изучив пальцы покойника. – Но я бы сказал, что если и так, то сделано это не вот намедни перед смертью. С неделю.
– А по вскрытию что скажете? – спросил Хмарин.
– Ну, знаете ли, Константин Антонович, это уже неприлично – через голову коллеги лезть, – нахмурился Смирнов. – С ним Анна работала, всё, что можно сказать по трупу, она в заключении изложила. Желаете вопросы какие-то задать – обратитесь к ней.
Настаивать полицейский не стал, простился и ушёл, а Анатолий вернулся в кабинет озадаченный.
– Выяснили? – с деланым равнодушием спросила Анна, которая в это время уже хлопотала над чаем.
– Да, он предположил, что покойный промышлял шулерством, руки посмотрели – похоже на то. Но, не зная, что искать, и не углядишь. Что на него нашло, непонятно!
– Что вы имеете в виду?
– Отчего он так к вам не расположен? Пытался меня о вскрытии расспрашивать, чего удумал! Я уж тут не выдержал, в заключение отправил. А он и поехал.
– Спасибо, – улыбнулась Титова с облегчением. – Да нет тут загадки, что нашло. Неженским делом занята, только и всего. Для некоторых это важнее дела и порядочности.
– О! – Лицо Анатолия забавно вытянулось. – Право, я от него такого не ожидал…
– Пусть его. Давайте лучше чай пить.
Дело по грабежу Хмарин открыл с неделю назад, в нём имелись уже подвижки и несколько подозреваемых, за которыми приглядывали полицейские агенты. Допрос пострадавшего, который наконец пришёл в себя, должен был расставить всё по местам. Так и вышло.
Мелкому купчишке повезло в том, что человеком он был крепким, да ещё шапку носил основательную: приезжему из Ростовской губернии местные холода приходились не по нутру, вот и кутался в меха.
Шубу с него сняли, шапку тоже, но второй удачей стал дворник, случайно обнаруживший бедолагу почти сразу, а то бы тоже околел. Верно, на это преступники и рассчитывали – убить с одного удара или отдать это дело на откуп февральским морозам. Не таились даже почти, один другого по кличке назвал – Бобёр.
Других дел, кроме убийства на Крюковом канале, у Хмарина не имелось, и это радовало. Труп Ладожского вызывал уйму вопросов, и возможность сосредоточиться на нём была кстати, так что вечером Константин планировал засесть с бумагами из квартиры покойного. Версия с расплатой за дела шулерские выглядела крепкой, а разгадка личности мстителя могла прятаться в документах из квартиры.
Пока ехал до управления, Константин, однако, размышлял совсем не о деле: из головы не шла Титова. Она была до странности похожа на свою подругу-княгиню – брюнетка, глаза тёмные, тонкое лицо, светлая кожа, сложение одинаковое. Одета строже, немного старомодно, и волосы длинные наверх заколоты. Не сказать чтобы писаная красавица, но такая вся ладненькая, маленькая, аккуратная – как есть куколка!
И всё же впечатление барышня производила совсем иное. Взгляд прямой и колючий, какая там княгинина томность! Та «духами и туманами» дышит, а эту скорее на политической трибуне можно представить, вещающей о правах женщин.
Хмарин не любил крикунов и политических выступлений, независимо от того, какие взгляды поддерживало то или иное сборище. Шума много, толку мало, зато раздолье карманникам, давка и драки.
Утверждать, что барышня Титова участвовала в подобных кружках и сборищах, Константин не мог и даже скорее склонялся к тому, что не участвовала, но на отношении к ней это не сказывалось. Не место этакой особе в морге, что за нелепое желание? В грязи, в крови, в кишках по локоть – этакими вот кукольными ручками. Ну куда годится?
В полиции ещё с прошлого века имелись агентши, и без них трудно пришлось бы – не всякое дело можно мужчине поручить, не ко всякому фигуранту подослать, и, казалось бы, служба Титовой не должна была вызывать подобного отторжения, родственная же. Но Константин чувствовал досаду: «Словно городовым институтку поставить, глупость несусветная! А попробуй ей возрази…»
Хмарин делил кабинет с Котиковым Петром Степановичем, и обоих такое соседство устраивало. Оба достаточно аккуратно вели дела, оба были неразговорчивыми людьми, оба не лезли в душу без нужды – на том и сдружились, хотя вернее было бы назвать эти отношения приятельскими. Кроме того, Котиков был для Хмарина кем-то вроде наставника: в сыскной полиции служил с юности и к нынешним сорока трём годам обзавёлся огромнейшим опытом, знанием профессии, чутьём на людей и массой иных важных для хорошего сыщика качеств.
Очень многому он научил Хмарина и очень выручил в первое время после смерти жены. Константина тогда от всего с души воротило, небо с овчинку казалось. А ничего, Пётр завалил младшего товарища делами, всюду таскал, шевелиться заставлял. Бог знает, чем и где бы Хмарин кончил без его поддержки. Его и полицмейстера Шуховского. С коллегами ему очень повезло.
Сейчас Котиков тоже нашёлся на месте, он и сообщил, что бумаги из морга по делу Ладожского доставили и заодно нищего по отпечатку опознали – не раз он попадался на мелких кражах и сидел в тюрьме. Так что морг ждало освобождение от ароматного квартиранта, а бедолагу – погребение за казённый счёт.
Первым делом Хмарин отдал несколько распоряжений: отправил человека с портретом официально опознавать Ладожского у баронессы, да и подозреваемых по делу о грабеже на Витебской следовало арестовать и провести обыски в давно установленных слежкой «лёжках». Только после этого Константин засел за рассмотрение добычи.
Сам он посмотрел заключение о смерти, но ничего нового там не нашёл, разве что следы побоев, нанесённых незадолго до смерти. Да и то – побоев! Несколько раз с правой руки двинули кулаком в грудь и живот. Имело это отношение к делу или его кто другой приголубил – непонятно, но запомнить стоило.
Установить предполагаемое орудие убийства не удалось, описание и правда выходило странное; какой рукой нанесли «косовосходящую» рану – тоже непонятно, время уточнить не получилось, разве что эксперт «по косвенным признакам» склонялся к концу заранее обозначенного диапазона времени. Хмарин склонялся к тому же.
Составлена бумага была по всем правилам, грамотно, а что куколка чуда не совершила… Да он бы ни от кого более обширного материала не ждал, не первый год в полиции. Хуже мороженых трупов – только гнилые. Оставалось искать убийцу своими силами, с помощью улик и методичного прояснения обстоятельств жизни и смерти Ладожского, благо тот оставил немало зацепок.
Изучать чужие письма по долгу службы Хмарину уже приходилось неоднократно, но чаще куда менее личные. Читать же столь трепетные послания, да ещё женские, было неловко, однако – необходимо, и сыщик подошёл к ним со всей внимательностью, вооружившись блокнотом и карандашом.
Некая Т. С. писала к Евгению (очевидно, Ладожскому) с большим чувством и искренностью. Не оставляло сомнений, что неизвестная барышня влюблена, влюблена отчаянно и крепко, а вот предмет её чувств явно не отвечал взаимностью – во всяком случае поначалу.
Писем было всего четыре, порой в них упоминались прежние встречи, но, как назло, – ни единого имени или места, за которое можно ухватиться. Удалось определить только, что весь этот роман развивался летом где-то на лоне природы – мелькали дачные мелочи, бегучие воды, деревья, зелёные яблоки и прочая столь же милая, но безликая чепуха. Так себе зацепка, учитывая, что на лето за город выбиралась половина Петрограда, а вторая – навещала первую на выходных.
Первые два письма показались совершенно пустыми. Третье также не содержало конкретики, но намекало на то, что роман сдвинулся с мёртвой точки. Т. С. восхищалась тем, как был нежен при последней встрече Евгений, как трепетало её сердце и тому подобное. Однако таинственная барышня высказывалась столь же неопределённо, так что за поэтической ерундой могло прятаться что угодно – от скромного поцелуя в щёку до успешного совращения.
А вот четвёртое резко отличалось по тону от трёх предыдущих, хотя рука явно была та же. Кажется, между двумя этими посланиями разыгралась нешуточная драма, о которой снова не говорилось прямо, но впечатление складывалось мрачное. После того, что совершил Ладожский, Т. С. не находила возможным больше видеть его и писать. Она уверяла, что сохранит в сердце «отраву чувств», но поняла, как неуместны они были, как обманулась она в предмете своего восхищения. Адресантка «не призывала повиниться», поскольку сознавала, что он совсем не тот человек, но приглашала в свидетели и судьи высшие силы.
Насчёт этих сил Константин ничего сказать не мог, но воздаяние своё Ладожский получил.
Весь роман от первого письма до драматической развязки, кажется, занял меньше месяца, если то вообще был роман, а не фантазия неизвестной барышни. Понятнее, почему эти вещи хранились в сейфе, не стало. Последнее из четырёх писем можно было считать компроматом на Ладожского, который совершил нечто дурное, да и то – из текста не понять, что именно. Соблазнил и бросил подругу Т. С.? Бесчестный поступок, но едва ли всё это могло нести для него опасность.
Если Т. С. дорожила своей репутацией, эти послания, представленные в неприглядном свете, могли серьёзно по ней ударить. Да, в словах и подробностях она осторожничала – но это легко могло сыграть и против неё. С учётом сейфа… Ладожский шантажировал её? И поплатился именно за это? Были у него только письма или это лишь часть плана?
Шантаж трепетной барышни совсем не вязался со способом убийства. С такой силой ударить на улице чем-то неясным вроде садового инструмента – точно не женский поступок. Хотя у той мог найтись заступник, который и разобрался с негодяем…
Но все эти теории можно было городить бесконечно, без персоналий они оставались пустыми, так что Константин перешёл к остальной добыче, начиная с содержимого мусорной корзины. Собирать разорванные бумажки и рассматривать мятую промокашку – дело скучное и кропотливое, но именно так можно откопать жемчужину. Насколько Хмарин изучил людей, большинство из них полагали, что выброшенный предмет перестаёт существовать. То, что поостереглись бы хранить при себе даже в сейфе, разорванным вдруг теряло смысл, хотя восстановить его, пусть частично, нетрудно. Да, самые осторожные предпочитали сжигать опасные вещи, но тоже порой забывали про черновики и промокашки.
Старания оказались вознаграждены сторицей после полутора часов кропотливой работы. Ещё десять минут Константин потратил на то, чтобы перепроверить себя, потому что выходило невероятное, фантастическое совпадение, и верилось в него с трудом.
– Пётр Степаныч, а у нас, помнится, по рукам ходила дворянская родословная книга позапрошлогоднего издания. У кого она сейчас, не припомнишь? Первый том.
– Отчего же, припомню, – спокойно ответил тот. – У нас. Вон там, в шкафу, глянь, на третьей полке.
Нужная статья отыскалась сразу, и искомая информация – тоже.
Некоторое время Хмарин стоял, молча пялясь в книгу, и очнулся только тогда, когда коллега окликнул:
– Ты нашёл что-то?
– Справедливость, – пробормотал Константин себе под нос. Захлопнул книгу, аккуратно поставил на место и, вернувшись за стол, спросил, с растерянной насмешкой глядя на товарища: – Как думаешь, что скажет Сан Саныч на известие о том, что в убийстве Ладожского я подозреваю князя Шехонского?
– Дела-а!.. – протянул Котиков, умело передразнивая манеру начальника. – Тот Шехонский, который контр-адмирал с черноморской кампании? И чем же ему твой шулер не угодил?!
– Мой шулер шантажировал его супругу Татьяну Дмитриевну, в девичестве Сундукову. Старыми письмами, а может, чем ещё. Покойный-то красавец в сравнении с князем, а старая любовь живуча…
Больше всего на Чёрном море Константину нравилась весна. В начале мая она напоминала отличное петроградское лето – с солнцем в чистом небе, с прохладными ночами и зеленью на улицах. Летом-то жара страшная, а сейчас в летнем кителе хорошо – и днём жить можно, и ночью не холодно. Нынешняя Пасха выпала на самое чудесное время в Тавриде.
Здесь, на Чёрном море, Хмарин начал лучше относиться к Церкви. Сколько он себя помнил, и кадетов, и юнкеров на молебны водили строем, и чувство от этого было гадостное, по плацу шагать – и то интереснее. Но, как говорится, на войне неверующих нет, да ещё отец Георгий, полковой священник, здорово повлиял. Большого ума и мудрости человек, а главное – простой и очень смелый, что здесь, на фронте, говорило о людях куда больше всего остального.
На пасхальную службу Хмарин пошёл не из веры, не из желания праздника, даже не из уважения к отцу Георгию, а по самой что ни на есть не подходящей церковному празднику причине.
Он ещё неделю назад приметил хорошенькую барышню со светло-русой, золотистой косой и круглым личиком. Талантливая жiвница, хотя и самоучка, она помогала в госпитале.
Константин восстанавливался там после второй контузии и искренне считал, что ваньку валяет, но врачи настаивали, да и, по совести, со сломанной рукой – какой из него боец? Может, Хмарин и поспорил бы, и поскандалил, и попытался удрать к своим, но последние полгода на южном театре боевых действий было сравнительно тихо. Турки почти не рыпались, и, хотя изредка пытались огрызаться, на что-то серьёзное с их стороны рассчитывать не приходилось.
Говорили о переговорах и подготовке сепаратного мира. Выглядело правдоподобно, хотя простые моряки негодовали: отчего бы не взять Александрию и уже оттуда с султаном разговаривать? Кто-то кликушествовал и предрекал новую бурю после этого затишья. Многие просто радовались передышке и тихо надеялись, что война скоро кончится – новости с других фронтов приходили воодушевляющие, и чем дальше, тем больше. Скорая победа виделась делом решённым, но завершиться кампания должна была на западном фронте, а здесь…
В Севастополе вовсю цвела весна, шла пасхальная служба, и с очень серьёзным видом на службе этой стояла славная девушка с неподходящим ей вычурным именем Павлина. Алёнушка уж скорее, особенно вот такая, в аккуратно повязанном нарядном платке.
Константин внимательно приглядывался к ней издалека. На госпитальной койке знакомиться с хорошенькой барышней – дело последнее, а вот невзначай поспрашивать, да разузнать, да послушать… Всё по законам воинского искусства: задача, разведка, план операции и один молниеносный удар.
Отец Павлины, моряк, погиб в пятнадцатом году, матушка осенью скончалась от тифа, но Паша невзгоды переносила стойко, и качество это подкупало. Искренняя, добрая, светлая – о ней с теплом отзывались даже самые тяжёлые пациенты, за которыми она и помогала ходить.
И прехорошенькая, конечно. Это тоже важно.
С тщательно забинтованной, недавно обритой головой, с рукой на перевязи и в чистом кителе, Хмарин потащился на службу исключительно ради её финала. Устроился так, чтобы рядом, но – не впритирку.
План был прост и испытан не раз, пусть и не им самим. Дождавшись, пока люди начнут расходиться, он зажёг свечку вслед за своей Павлиной, ловко прикрыл огонёк от ветра заранее свёрнутым бумажным кулёчком. Барышня такой догадливостью не отличалась, защищала огонёк от ночного ветра ладошкой, закусив губу от усердия, и шла тихонько, словно не огонь несла домой, а полную до краёв склянку, которую нельзя расплескать.
Дождавшись удобного момента, Константин принялся её как будто обгонять, неловко споткнулся, слегка толкнул, взмахнул рукой…
– Что вы наделали?! – ахнула она расстроенно, глядя на вьющийся от погасшей свечки дымок едва не со слезами.
– Простите, бога ради, не зашиб? – обеспокоился он. Вполне серьёзно: а ну как силу не рассчитал? – Христос воскресе!
– Да что там… Свечка! – Павлина расстроенно подняла на него взгляд и вымолвила, опомнившись, словно нехотя: – Воистину воскресе.
– Позвольте исправиться? – он протянул свою свечку, предлагая поджечь огонёк.
Барышня строго поджала пухлые губы, посмотрела недоверчиво – видать, тоже знала этакий метод знакомства. Но повязанная голова моряка её смягчила, и Павлина протянула свечку.
– Эк вы хитро приспособили! Но это разве честно?
– Да где уж мне тут до честности! – Офицер выразительно двинул локтем на перевязи. – Дозвольте отрекомендоваться: старший лейтенант Константин Хмарин к вашим услугам. Разрешите проводить прекрасную незнакомку?
– Да где же незнакомку, если вы в нашем госпитале лечитесь? – поддразнила она. – Уж простите, не заметить вас трудно.
– Виноват, – улыбнулся он – криво, на один бок, потому что после первой контузии подвижность лица справа так и не восстановилась. – Я вас сразу приметил, но всё не отваживался подойти…
– Оттого эту глупость и выдумали? – В ответ ему досталась новая улыбка – светлая, солнечная, и Константин ощутил, как сладко замерло от неё внутри. – А и проводите, отчего бы нет, всё одно нам по пути.
…Потом пришла победа, и они поженились – удивительно скоро, не сомневаясь. В июне Хмарин вышел в отставку и увёз в Петроград молодую жену. Уже после она призналась смущённо, что тоже сразу приметила рослого молодого офицера, только внимание привлечь не умела. Павлина радовалась, что он хочет перейти на службу в полицию, тогда под реформу охотно брали и переучивали отставных военных: тоже дело нелёгкое, но всяко не в поход за тридевять земель. Счастливые, влюблённые, полные надежд…
А потом она умерла. И надежд не осталось.