Готовила Арина Семёновна и правда хорошо – без изысков, но вкусно. Хмарин удовлетворил любопытство гостьи и рассказал, как Мальцева завелась в его хозяйстве и как удачно прижилась. Анна про себя согласилась: страшно представить, как бы Константин и, главное, девочка при нём жили без присмотра этой хозяйственной женщины. Порядок-то офицер поддерживать умел, а вот всё остальное…
Хотя Титова уже безнадёжно опаздывала и заслужила выговор от Ряжнова, она не отказалась не только от обеда, но и на чай задержалась. А как отказаться, когда от него такой летний дух? Себе-то мужчина обыкновенный чёрный заварил, а Анну он этим малиновым духом и подкупил.
– Знаете, у меня не идёт из головы та давняя история про застрелившегося юношу, – заговорила Анна за чаем. – Не может след оттуда тянуться?
– Маловероятно, но это я тоже хотел проверить, – кивнул Константин. – Очень странно, что некто ждал с местью столько лет, а с другой стороны – то война была, то Ладожский путешествовал и всего с год как вернулся. Возможно, мститель наш просто не знал, что он жив и здравствует в Петрограде? Может, именно от него Евгений и прятался?
– Но кто? Родители, друзья? Или та девушка?
– Будем выяснять, – проговорил он. – Может, у Алёшина этого преданный друг или брат остался, кто знает! Девушка… Сложно верить, что юная барышня из благополучной семьи столько лет вынашивала месть. Скорее уж, давно выскочила замуж, если вообще жива. Но – глупо недооценивать влюблённую девицу. Тем более всё равно нет других зацепок и более свежих обид, причинённых Ладожским окружающим. Всё же на ошибке своей он выучился крепко.
– Не зря говорят, чужая душа – потёмки, – помолчав, заметила Анна. – По первости Ладожский виделся чистейшим негодяем. Шантажист, картёжник… А копнуть поглубже – как будто не так плох! Да и не только он. Вассер меня едва не утопил, но злиться на него не выходит. Это как будто на гололёд сердиться, что упала и расшиблась. Да и вы вот тоже… – добавила она совсем тихо.
Хмарин усмехнулся, но ничего на это не сказал, только медленно кивнул. Он про Анну мог сказать ровно то же самое.
Чай допили в спокойном, мирном молчании. Анна засобиралась, но хозяин напомнил об обещании позвонить княгине, и пришлось перед уходом зайти в кабинет, к телефону.
Разговор вышел недолгим, благо Татьяну пригласили к аппарату очень быстро – она коротала непогожий день дома. Верной фамилии своей подруги она так и не вспомнила, зато уверенно сказала, что Ладожский дом не нанял, у них имелся свой. Остался он по сей день или Евгений его продал – она не знала, но разумно заметила, что у него не было времени заниматься этим делом, разве что после возвращения в Петроград.
Анна положила трубку и, развернувшись, шагнула назад – чтобы влететь с ходу в Хмарина, который незаметно приблизился и остановился у неё за спиной. Она охнула от неожиданности: чувство было такое, будто в стену врезалась – сыщик оказался не мягче. Он же машинально придержал её за талию.
– Значит, всё-таки его дом, – задумчиво проговорил Константин, не спеша выпускать добычу. Смотрел пристально, вроде бы внимательно, но поди пойми – на неё или сквозь неё на телефон. – Вот и ещё повод проверить ту старую историю. Неужели всё-таки в ней дело? А я, дурак, за политику ухватился… И ведь сразу казалось, что сомнительный след!
– Зря вы так, – возразила Анна. – Не было повода вспоминать Алёшина с его смертью, история-то старая.
Хмарин быстро моргнул пару раз, словно и правда только теперь очнулся. Взгляд вроде бы остался прежним, но словно потяжелела его рука на её талии, и Анна смутилась. Теперь он точно смотрел на неё.
– Не было, – согласился с коротким кивком. Потом вдруг коснулся кончиками пальцев её щеки, заставив вздрогнуть, и добавил невпопад: – Вы невероятно похожи на фарфоровую куклу. Странно даже, что тёплая.
– Ну знаете! – обиделась Анна и упёрлась ладонями в его грудь. Без толку, впрочем. – Какая я вам кукла?!
– Даже немного жаль, что нет, – пробормотал он.
Титова задохнулась от возмущения, но отвесить заслуженную пощёчину не успела: Хмарин оборвал эту мысль поцелуем, и Анна судорожно вцепилась в его китель.
Напрасно. Оплеуху Константин заслужил, или даже две – и словами, и поведением, потому что никто никогда не смел её так целовать, и…
Именно поэтому она замерла в смятении. Никто и никогда не целовал её – вот так. Возмутительно неприлично! Восхитительно стыдно…
У него были изумительно тёплые, жадные губы, а сильная тяжёлая ладонь уверенно прижимала к крепкому телу, а бессовестный язык… Да весь он целиком бессовестный!
А ещё от него пахло крепким чаем и табаком, но это почему-то не раздражало.
Анна, замешкавшись, неуверенно ответила на поцелуй. Да и откуда бы взяться уверенности, если прежде никто не позволял себе подобного?! И уж тем более никто другой не посмел бы приподнять её за бёдра и подсадить на стол, чтобы целоваться было удобнее.
Она тихо охнула, от неожиданности ухватилась за его плечи – а потом забыла убрать руки. И про пощёчину забыла, зарывшись пальцами в светлые волосы. Китель был шершавым, мужчина под ним – твёрдым и очень сильным, а быстро растрепавшиеся пряди, небрежно стянутые съехавшей узкой лентой, – пушистыми и мягкими.
Широкие ладони медленно прошлись по её спине вниз, словно пытаясь охватить всю целиком. Обратно двинулась одна, и платье казалось невероятно тонким, словно его почти не было, так горячо и явственно ощущалось прикосновение. А когда одна рука, явно увлёкшись, огладила бедро и, подобрав недлинную юбку, накрыла ногу под коленом сквозь чулок – Анну словно кипятком окатило.
Бог знает, когда бы Константин остановился. Хотелось верить, что остановился бы, потому что твёрдо за это поручиться он не мог. Слишком нежной и отзывчивой оказалась куколка, слишком давно он не испытывал ничего подобного…
– Константин Антонович, вы тут? Что-то у вас дверь… Ох!
Хмарин с трудом оторвался от тёплых девичьих губ, стиснул зубы, закусив рвущиеся с языка первые, самые злые слова.
– Глафира Аскольдовна, если дверь не заперта – это не значит, что входить в неё можно без стука, – развернулся к ней мужчина всем корпусом, пытаясь заслонить собой Анну. – И я, помнится, вас не раз об этом просил.
– Запираться потому что надо! – поджала губы соседка, а глаза так и блестели от любопытства. – А ну как Пашенька заглянула бы?
– Пашка стучать приучена, – выцедил он, в два шага преодолев комнату и тесня Глафиру прочь.
Врал. В приоткрытую дверь Павлина вваливалась без стука, но она не могла по возвращении домой вести себя тихо и начинала голосить ещё из прихожей, потом с топотом неслась к себе, скидывать постылую ученическую форму, и только после…
Хотелось верить, что такое он бы услышал. Иначе пришлось бы признать справедливость упрёка соседки.
Разумеется, цепляться за косяк Глафира не стала, позволила выставить себя сначала из комнаты, а потом и из квартиры. Там же, на пороге, окончательно лопнуло терпение хозяина, потому что шла женщина не молча, а недовольно болтала про неких «профурсеток» и сомнительных девиц, которых он смеет водить при ребёнке.
– Вы только что оскорбили мою невесту и меня, – не выдержал он. – Радуйтесь, что вы не мужчина. И я последний раз убедительно прошу не вламываться в мою квартиру без стука!
– Видали мы таких невест, – попыталась она оставить последнее слово за собой.
Хмарин это позволил, хлопнув дверью гораздо сильнее, чем следовало. Потом глубоко вдохнул, прижался лбом к её прохладной поверхности, обшитой грубой кожей, и шумно выдохнул. Отстранился, потёр ладонями лицо.
Он понятия не имел, с какими глазами вернётся сейчас к Анне. Константину давно не было настолько стыдно, и её живой отклик не служил оправданием его поведению. Она молоденькая приличная барышня, а он – старше, опытнее, и он мужчина, в конце-то концов! И ладно бы просто поцеловал, но это явление Глафиры…
«Вот какого чёрта я не запер дверь?!
И какого чёрта набросился на Анну? Да, хорошенькая она, это бесспорно, но оправдание – так себе! Нашёл бы, дурак, какую-нибудь легкомысленную особу, коль приспичило, а не к приличной девушке под юбку лез!»
Мысленно ругая себя, Константин сунул руку в карман, нащупал портсигар. Страшно захотелось курить, но этого он себе точно не мог позволить. У него там – растерянная, напуганная и смущённая барышня сидела, вот и надо идти извиняться, а не переминаться, как нашкодивший школяр.
Так себя взбодрив, Хмарин ещё раз встряхнулся и решительно вернулся в комнату.
Анна же только порадовалась его длительному отсутствию: ей тоже требовалось время прийти в себя и успокоить колотящееся сердце. Хотелось бы думать, что от стыда и неловкости перед незнакомой женщиной, но до этой Глафиры Аскольдовны ей не было ровно никакого дела. То ли дело хмаринский поцелуй!
«Растаяла, разнежилась, вцепилась в него радостно. Дура! Даже мысли не возникло оттолкнуть. Стыдно-то как! Хорошо, матушка до этого позора не дожила…» – корила она себя.
– Анна, простите меня за это, – шагнул в комнату хозяин. – Было бесчестно пользоваться вашей неопытностью, а я ещё имел наглость назвать вас невестой. Простите.
– Оставьте, ничего такого не произошло, да и я виновата… – Она отвела глаза. Почему-то смущение быстро сменилось разочарованием и недовольством.
Неужели она от него нового поцелуя ждала, а не извинений? И верно – дура!
– Тут не о чем говорить, вина исключительно моя, – резко дёрнул он головой. – Обещаю вам, подобное больше не повторится.
Она бросила на него взгляд искоса и только коротко кивнула.
– Мне пора. Ряжнов и так сердиться будет.
– Да, конечно. Идёмте, я поймаю вам авто…
– Не стоит беспокоиться, с такой мелочью я прекрасно справлюсь, а вам и без этого есть чем заняться.
Хмарин подавал барышне шубу и помогал одеться в тишине ещё более неловкой, чем воцарилась после поцелуя и ухода Глафиры Аскольдовны.
Анна распрощалась ровно и сухо, вышла – а Константин привалился к закрытой двери спиной и тихонько стукнулся затылком. Сейчас он ощущал себя ещё более гадко и глупо, чем до этих извинений.
Теперь можно было спокойно закурить. Только уже не хотелось.
Со второй попытки в газете, которую сохранил Ладожский, нашлось нечто подозрительное. Лишь потому, что некрологи традиционно давались в конце и до них сыщик дошёл в последнюю очередь.
«В своём доме на Сиверской скончался в печальном одиночестве известный инженер-вѣщевик Алёшин, обладатель многих патентов» и так далее.
Едва ли в маленьком посёлке было два пожилых Алёшина.
Конечно, всё это могло быть странным совпадением, но – чёрта с два. У Ладожского в этом маленьком посёлке свой дом, Ладожский хранил где-то письма, и Ладожский ухватился за газету, в которой сообщалось о смерти Алёшина-старшего, после чего начал шантажировать Шехонскую письмами. Ну да, чистой воды совпадение!
Выходило, Ладожский то ли боялся вѣщевика, то ли было ему настолько стыдно, что не отваживался показаться на глаза. В самом начале следствия Хмарин уверенно поставил бы на первое, а вот сейчас сомневался. Убитый явно винил себя в смерти молодого поэта, и не очень-то легко, наверное, взглянуть в глаза старому отцу, потерявшему единственного сына.
Ехать на Сиверскую не хотелось, не хотелось два дня потратить, подтвердить подозрения и не получить ни единой новой зацепки. Но всё это сделать требовалось, значит, оставался единственный вариант: отправить туда кого-нибудь из агентов потолковее, с опытом, кому можно доверить обыск.
Хмарин успел отыскать одного такого, отдать ему поручение, а потом стало совершенно не до Ладожского.
В третьем участке Нарвской части, в доходном доме на Курляндской улице, против пивоваренного завода Дурдина, какой-то из рабочих то ли с перепою, то ли с одури устроил невероятное. Он заперся в верхнем этаже, в одной из квартир с пересданными углами, и грозился сжечь себя, весь дом и поубивать тех, кто оказался заперт с ним. То кричал о бомбе, то о канистре керосина. Никто не мог толком ничего сказать, и Шуховской, встревоженный происшествием, помчался туда сам, прихватив, не считая мелких чинов, пяток подчинённых покрепче и потолковее, в число которых вошёл и Хмарин.
Провозились до ночи. Пока навели хоть какое-то подобие порядка среди остальных жильцов дома, которые отчаянно пытались спасти от предполагаемого пожара свой скарб. Пока нашли и растолкали перепившегося дворника, потому что никто, кроме него, не мог сказать, что за человек там беснуется, – жильцы постоянно менялись и регистрационные книги хозяином велись из рук вон плохо. Дворник тоже не помог, сказал, что вроде буянил кто-то из гостей. Пока разобрались с планировкой квартиры, пока придумали, как добраться…
Всё это время Константин с досадой ловил себя на том, что глазами выискивает в собравшейся толпе каракулевую шубку Титовой. Прибыли и полицейские врачи, и фургон судмедэкспертов на всякий случай подогнали – говорили, что в квартире кровища и кого-то порезали. Только приехала не куколка, один из её коллег, и Константин не мог понять, чего в нём по этому поводу больше: разочарования или облегчения.
В деле выручили пожарные со штурмовой лестницей, которую решили спустить из мансардного этажа. Конечно, с дворовой стороны дома: не стоило и пытаться сделать что-то незаметно здесь, где толпились зеваки и жильцы и куда доносились крики преступника.
На штурм двинулись вчетвером. Первым полез начальник Нарвской части – юркий невысокий мужчина, вскрывавший любые замки с той филигранностью, какой могли позавидовать многие домушники. Хмарин тоже полез – ему позволяли возраст, сложение и физическая сила, всё-таки чиновники сыскной полиции редко занимались подобными упражнениями, работали больше головой. Взяли с собой пару городовых посильнее и помоложе, из отставных моряков.
Спускаться по шаткой лесенке на высоте пятого этажа было то ещё удовольствие, но зато мысли о куколке вылетели прочь.
В комнате нашлась молоденькая, насмерть перепуганная женщина с тихонько хнычущим годовалым ребёнком. Вытаскивать её через окно не стоило и пытаться, только убьётся, но расспросить попытались. Без толку: когда всё началось, она спала вместе с ребёнком, проснулась уже от криков и забилась здесь в угол, молясь и стараясь не привлекать внимания. Такое поведение полицейские искренне одобрили и велели продолжать в том же духе.
Скрутили бедокура быстро. Больше, чем он сам, проблем доставила пара невменяемых от принятого на грудь собутыльников, которые поначалу тряслись и прятались от буйного товарища, но при появлении полицейских мундиров решили оказать сопротивление именно им. Хорошо, что полезли вчетвером. Меньшим числом бы тоже, наверное, справились, но могло до стрельбы дойти, а так – повязали всех целенькими.
Бомбы не было, но воняло разлитым керосином, которым несостоявшийся поджигатель облил себя, всю комнату и людей в ней. Там же нашли труп заколотой неопрятной бабы лет сорока и ещё несколько пьяных женщин. Никто из компании не вязал лыка в достаточной степени, чтобы отвечать на вопросы, но общая картина представлялась банальной: выпивали вместе, что-то не поделили, и понеслась душа в рай.
Кто убил женщину – сыщики расходились во мнениях. То ли крикун, то ли кто из дружков, чем и спровоцировал бунт. Зато для Венедиктова из Бюро судмедэкспертизы нашлась работа, о чём он не преминул высказаться: мол, ну хоть не зря ехал и торчал тут несколько часов.
Баррикады как таковой не было, входную дверь перекрыли лавкой, так что и разбирать ничего не пришлось. Всю компанию повязали и отправили отсыпаться по камерам до утра, опросили остальных перепуганных жильцов, забившихся по комнатам. По большей части это были старики и женщины с малолетними детьми, все остальные топтались пока на улице, вернувшись с заработков или учёбы, так что оказать сопротивление пьяным было попросту некому. Да и сведений полезных от них добиться не вышло, буйного пьяницу никто толком не знал, только что звали его вроде Митькой.
Домой Константин в итоге прибыл к полуночи. Для разговора с Анной было уже слишком поздно, и он только порадовался, что об определённом дне визита к Марго они так и не договорились.
Титова о его занятости знала и без звонка. В Бюро о происшествии в Нарвской части сообщили, включая имена выехавших на место полицейских чиновников, среди которых назвали Хмарина. Но легче от этого знания не делалось. Вместе с тревогой за Константина Анну снедала досада – и на него, и на себя, – от которой никак не выходило отвлечься. Не помогала и работа в прозекторской, на которой Анна изо всех сил пыталась сосредоточиться. Да, обошлось без ошибок, но нервов и волевых усилий это стоило преизрядно.
Поцелуй до сих пор жёг губы, а ещё больше жгли строгие, правильные слова Хмарина.
Она всё ещё считала его совсем неподходящим мужчиной и не позволяла себе и мысли, что эта неуместная влюблённость может оказаться чем-то большим… Но глупое сердце сладко замерло от поцелуя. Вдруг Константину она тоже не безразлична? И может быть, не так уж страшно, что есть этот ребёнок, живут же как-то другие люди…
А потом были его правильные, холодные слова, и надежда опять сменилась сомнениями.
«Гадко и наивно думать о браке с мужчиной, который ничего не предлагал. Глупо было отвечать на поцелуй, вообще позволять Хмарину оказаться так близко! Он не образец обходительности, но точно не стал бы целовать силой, видя сопротивление. А я…»
С этими мыслями прошёл день, с этими мыслями она вечером приехала домой, с этими мыслями маялась перед сном – и проснулась с ними же, совершенно измученная, потому что снился ей тоже Хмарин.
За завтраком Натан делился новостями о вчерашнем происшествии. Двух, потому что известие «о нелепой гибели Водовозова в полынье» тоже наделало шуму. Поначалу об этом он высказался осторожно, опасаясь волновать сестру – всё-таки они были дружны. Та не могла рассказать брату правду и пыталась смягчить слишком сухую реакцию, а потом и вовсе постаралась перевести тему – «жаль Водовозова, хороший был человек, но что тут уже изменишь!».
О событиях в Нарвской части Натан узнал от того же сослуживца, который рассказал о гибели Водовозова, и ночную историю тот расписал в красках. Пересказав, как Константин в составе штурмового отряда покорял пятый этаж, брат не удержался от подначки:
– Хмарин-то твой себя геройски проявил! Как пить дать наградят.
– Не мой он, и давай не будем о нём! – взмолилась Анна. – Довольно его с меня. Герой он там или не герой – это его дело.
– Он тебя чем-то обидел? – озадачился Натан. Она только недовольно передёрнула плечами, и брат повторил с нажимом: – Аня?
– Боже, да ничего он не сделал! – попыталась отмахнуться небрежно, но всё равно почувствовала, как щёки обжёг румянец. Потому что губы всё ещё помнили вчерашнее ощущение поцелуя, да и не только они… – Ничего такого, с чем бы я не могла справиться самостоятельно и что требовало бы твоего вмешательства.
– Чем больше ты говоришь, тем сильнее я в этом сомневаюсь и подозреваю худшее. – Натан смотрел серьёзно и строго, не принимая её попыток обратить всё в шутку.
– Не переживай, дядей ты в ближайшем будущем не станешь, так что худшего… Натан, я пошутила! – встревоженно осеклась она, видя, как потяжелел взгляд брата. Мягкий и спокойный человек, он редко выходил из себя, но если уж выходил – зрелище пугало. – Не было ничего такого! И не надо, пожалуйста, вступаться за мою честь, хорошо? Ещё мне драки вашей не хватало для полного счастья! Вот уж тогда точно позорище будет, если ты его на поединок вызовешь!
– Всё-таки есть за что? – криво усмехнулся он.
– Нет! – отрезала Анна. – Никаких поединков, пообещай!
– Посмотрим, – мрачно проговорил Натан.
– Не на что смотреть! Извини, я пойду одеваться. Не хочется опаздывать, а то Ряжнов опять ворчать будет, я сегодня на выездах.
Брат проводил её задумчивым взглядом. Он слишком хорошо знал сестру, чтобы не заметить её смятения и поверить в неуклюжую ложь. Случилось неладное. Вопрос только: насколько? Ясно теперь, отчего она так ровно восприняла смерть Водовозова, если другим голова занята. Тот – просто знакомый, хотя и добрый, а этот…
На счастье Анны, жили они с Хмариным в разных концах огромного Петрограда, так что узнать драматические подробности Натан не мог, иначе без поединка не обошлось бы. И дело вовсе не в том, что случилось на самом деле, а в том, какими подробностями обросла сцена в глазах окружающих.
Мальцева всё утро поглядывала на Константина задумчиво и недобро, но он спросонья не придавал этому значения и больше ворчал на Пашку, которая проснулась в крайне вредном настроении и принялась баловаться за завтраком. То у неё пирожки разговаривают, то из каши редуты на тарелке, и в результате в этой каше сама она, стол вокруг, и даже на пол попало…
Когда он ушёл к себе одеваться, женщина не выдержала и постучалась.
– Константин Антонович, что такое люди болтают? – спросила строго, прикрыв за собой дверь.
– Видимо, вы мне сейчас и расскажете, – хмыкнул он.
– Ничего смешного не вижу. Я бы, конечно, от души порадовалась, если бы вы оставили своё вдовство и нашли себе хорошую женщину, всё же и Пашеньке мама нужна, и вам женской руки явно не хватает. Но одно дело – приличная женщина, а другое – беспутных девиц в дом таскать! При ребёнке к тому же.
– А вы Глашку больше слушайте, – скривился он.
– Скажете, не было девицы? А между тем и дворник говорил…
– Не водил я сюда проституток! – огрызнулся Константин раздражённо. – У Глашки язык без костей и фантазия такая, что хоть бульварные романчики пиши. Приходила приличная барышня, по службе, а если кому-то что-то почудилось – то это его трудности.
– И про невесту вы ничего не говорили? – подозрительно поджала губы Мальцева.
– При таком внимании к моей жизни ни одна сумасшедшая в невесты не пойдёт! – проворчал он, от раздражения рывком перетянул ремень и, чертыхнувшись, принялся ослаблять. – Да и без него… – пробормотал себе под нос, поправил воротничок.
– Барышня-то та, которая в Пашкины именины заглядывала? – после короткого молчания спросила Мальцева миролюбивым тоном.
– Та. А что?
– Хорошенькая, – пожала плечами женщина. – Вам она подходит.
– Это чем, интересно? – Константина озадачила резкая перемена с гнева на милость.
– Ну хотя бы тем, что вы ею заинтересовались, – усмехнулась она. – Сколько можно о мёртвой горевать? Грешно это – покойников не отпускать. Это я старая уже, куда мне вновь замуж, а вы молодой ещё мужчина, здоровый, самое то девиц домой таскать!
– Вы уж определитесь, можно или при ребёнке ни-ни, – отозвался Хмарин, окончательно расслабившись. Ссориться с Мальцевой не хотелось, она ему за годы тоже стала почти родной.
– Ну надо ж было понять, что вы наворотили! – развела она руками. – А с предложением и свадьбой не затягивайте, нехорошо это, когда славненькую барышню этак полощут. Я-то Глашке высказала, но на всякий роток платок не накинешь.
Напутствовав его так, Мальцева вышла. Константин устало опустился на стул, потёр ладонями лицо.
Вот какого чёрта он не запер вчера дверь, идиот?
– Тя-ать… – голос бесшумно подкравшейся Пашки заставил его дёрнуться. – А ты правда нам собираешься новую маму завести?
– Подслушивала? – хмыкнул он, выпрямился и хлопнул приглашающе по колену. Дочь, конечно, тут же угнездилась на предложенном месте, обняла за шею. Сразу стало легче.
– Ну интересно же! – не стала она отрицать очевидное. – А я говорила, что Глашка противная и гадости говорит!
– Глафира Аскольдовна сложный человек, – вздохнул он. – Но язык и правда без костей…
– Так что, у нас новая мама будет?
– Не знаю. А тебе хочется? – спросил он.
– Не знаю, – нахмурилась Пашка. – С одной стороны, нам и без неё неплохо. Поселится тут какая-нибудь, корми её ещё! – проговорила она рассудительно, и Константин не сдержал нервного смешка. Дочь не обиделась, а продолжила: – Но с другой стороны, а чего у всех мамки есть, а у нас нет? Тюрина вон дразнится вечно! Издалека только. Знает же, что я вблизи в нос дам. – Павлина надула губы. – А если она красивая, то я Наташке нос и без кулака утру, вот.
– Красивая, – пробормотал Константин. Про службу Титовой, от греха подальше, не сказал. И так понятно, что Пашку это приведёт в восторг.
О том, что Титова ещё небось откажет, говорить не стал. Как и о том, что он и сам не понимал, действительно ли решил жениться. Впрочем, тут-то у него уже выбора и не осталось, считай. Он девушке репутацию испортил, ему и исправлять.
Если она согласится.
С этими мыслями он и отправился на службу, предчувствуя насыщенный после вчерашнего день. Конечно, происшествие на Курляндской улице относилось к Нарвской части, но помощь наверняка понадобится.
Так и вышло: начало дня прошло в допросах едва проспавшихся выпивох, которые путались в показаниях и валили всё друг на друга с таким пылом, что вызывали на себя самые серьёзные подозрения.
Потом к полудню пришло известие, будто бы в одной ночлежке отыскали рецидивиста Нариманова, агент подтянул городовых тишком, но потребовал и полицейского чиновника. Хмарин зашёл в кабинет за шинелью и оружием. Котиков сегодня отдыхал, как и большинство сыщиков, и встретить кого-то Константин не ждал. Тем более этого человека.
– Натан? А ты-то здесь зачем?
– Не догадываешься? – спросил тот хмуро.
– Неужели тоже моим моральным обликом озаботился? – усмехнулся сыщик.
– Слушай, ты! – Натан шагнул вперёд, сгрёб Хмарина за китель, так что тот от неожиданности едва устоял на ногах. – Ты что Анне сделал?
– Легче, Титов! – Константин был заметно выше и сильнее, но драться не собирался, поэтому примирительно поднял руки. – На честь твоей сестры я не посягал! Почти… – добавил он справедливости ради.
Не удержался. Несмотря на явно серьёзный настрой Натана, ему отчего-то стало смешно. Не потому, что он не воспринимал противника всерьёз; он не мог всерьёз воспринимать Титова противником. Ещё никогда Хмарину не приходилось драться из-за женщины, тем более выступая в роли обидчика. Всё происходящее казалось настолько нелепым и глупым, что относиться к этому как к чему-то настоящему не получалось.
У него. А Натан не сдержался, и резкий удар в живот оказался совершенно настоящим, без дураков.
Константин охнул от неожиданности, закашлялся – рука у сердитого брата оказалась очень тяжёлой, а он не ждал удара.
– Если ты… – выдохнул Титов гневно.
– Не было ничего такого, о чём ты подумал! – всё-таки ответил он, отдышавшись. – Слово офицера.
Несколько секунд они мерились взглядами, и Натан отступил, выпустив одежду Хмарина.
– Сразу сказать не мог?
– Растерялся, – буркнул Хмарин, одёрнул китель. – Тем более всё так глупо вышло…
– Что именно? – Титов всё ещё хмурился.
Константин поморщился – говорить об этом не хотелось, тем более в таких обстоятельствах, – но ответил:
– Я поцеловал Анну. Да, не надо было, но… Просто поцеловал, – уточнил он на всякий случай. Подошёл к своему столу, опустился на стул, махнул посетителю на место напротив – тот не стал отказываться. – Но в этот момент явилась соседка, а у неё язык больно длинный. Так вот и получается, что на честь Анны я вроде бы не посягал, но она всё равно пострадала. – Он помолчал, а собеседник не торопил, так и сидел напротив и молча разглядывал – не понять, с каким выражением. – Оно и к лучшему, что ты пришёл. Выходит, я же у тебя должен просить руки сестры?
– Тебе бы для начала с ней поговорить, – вздохнул Натан с лёгкой улыбкой, теперь заметно расслабившись.
– Что ты имеешь в виду?
– Я что угодно тебе сказать могу, но она всё равно сделает так, как сочтёт нужным. Или ты думал, она меня слушается, что ли? – усмехнулся он.
– Я вообще об этом не думал, некогда, – признался Хмарин. – То одно, то другое. Действую по ситуации. А впрочем, не удивлён… Думаешь, откажет?
– А это как спрашивать будешь. Аня младшая, но она из нас троих, пожалуй, самая упрямая, – с отчётливой теплотой в голосе проговорил Натан. – Если она себе что в голову вбила – всё, пиши пропало. Сдвинуть её с этой точки зрения ох как сложно. Думаешь, родители так сразу одобрили её выбор профессии? Куда там! Но так и не переупрямили. Так что, если она на твой счёт чего решила… – он развёл руками.
– А она решила?
– Мне показалось, что утром она на тебя сердилась, была расстроенная и очень грустная, вот я и подумал неладное. Ещё и эта история с Водовозовым…
– Которая?
– Да говорят, утонул он, под лёд на Васильевской стрелке ушёл вместе с автомобилем. Не слышал? Они же с Аней дружили, я уж и не знал, как ей новость сообщить, а она так спокойно отреагировала, я и подумал – есть проблема похуже. Ты извини, что я вот так…
– За дело, – отмахнулся Хмарин. – Ладно. Поеду я убийцу ловить… – Он поднялся из-за стола. – А с Анной поговорю. Сегодня, надеюсь, если не случится чего.
– Если что – я не против тебя в качестве зятя. – Титов крепко пожал протянутую ладонь.
– Ну хоть кто-то! – Константин криво усмехнулся.
Задержание прошло как по маслу: Нариманов был пьян в лоскуты, даже не очнулся, когда его сгребали с лавки в ночлежке. Но потом Хмарина сразу на входе в здание сыскной полиции развернули и отправили к свежему трупу. Очередная поножовщина с подозрением на уже знакомую банду.
На место преступления приехала Титова, в очередной раз заставив Хмарина с удивлением задуматься о том, как они умудрились за несколько лет ни разу не пересечься ни над одним трупом. Чудеса какие-то, ей-богу! Словно специально кто отводил.
При толпе народа, понятно, было не до разговоров о личном, но Анна держалась столь же холодно и отстранённо, как в первый день знакомства, и даже как будто ещё равнодушнее. Это неожиданно задело. Перед глазами она была другая – смущённая, с затуманенным взглядом, нежная, – и отогнать это видение удавалось с трудом.
Хмарин сердился на себя за это и за мальчишеские порывы. Хотелось щёлкнуть слишком строгую и сердитую Титову по носу, а лучше – схватить в охапку и уронить в снег.
Сдержался, конечно. Потом отвлекло ограбление, а там и вовсе выяснилось, что эти два дела – звенья одной цепи, к банде отношения не имеющие. Просто два дружка выпить хотели и нашли способ поживиться, а потом не поделили добычу, обычное дело.
Вечером приехал агент с результатами обыска в доме Ладожского на Сиверской и опросов. Местные помнили появление Евгения пару месяцев назад, сразу после смерти Алёшина, и вообще всю ту историю с сыном старого вѣщевика. Жалели его, но картёжника мало кто винил – не он же приставил мальчишке пистолет к голове! А вот про невесту молодого поэта никто толком ничего сказать не сумел. Да, была такая, все косу красивую вспоминали да что семья пару раз дом нанимала. Но старушка, которая сдавала семье дачу, давно умерла, а больше никто подробностей назвать не сумел и фамилию её не прояснил.
Наследником дома Алёшина выступил какой-то двоюродный племянник. Агент взял на себя ответственность связаться с ним и попросить разрешения осмотреть бумаги покойного – вдруг там найдётся что-то о девушке? К счастью, тот возражать не стал, но желал присутствовать, так что они договорились на завтра поехать туда вместе. Хмарин с лёгкой душой благословил поиски и поблагодарил деятельного помощника за инициативу.
А вечером он, не заезжая домой, направился к Титовым. Хотелось поскорее объясниться с Анной, да и… увидеть её тоже, что греха таить!
Весь день Константин пытался подобрать слова, но те не шли. Он никогда не испытывал трудностей в разговорах, на его службе иначе нельзя, да и в личном общении не терялся. А тут, стоило задуматься, представить её – хорошенькую, темноглазую, со строгим взглядом и нежными щёчками, – и нападал ступор. Что он ей сказать может?
«Или говорить не надо, надо поцеловать? Оно вроде недурно вышло…»
– Вы? – удивление Титовой, увидевшей гостя на пороге, выглядело неподдельным. – Зачем вы пришли? – спросила, но в дом впустила, за дверью держать не стала.
– Я думаю, нам необходимо объясниться, – ответил Хмарин, снимая шинель и вешая её при входе.
Так и не придумав никакого плана, он решил положиться на авось и импровизировать. Вдруг получится что-нибудь путное?
– Вы исчерпывающе всё объяснили ещё вчера, – отстранённо проговорила Анна. Знал бы кто, какой ценой ей давался этот тон! Но она изо всех сил старалась держаться достойно и не выдать волнения.
– Не всё, – упрямо качнул головой Хмарин, не показывая, как выбил его из колеи холодный приём.
– Ну что ж, проходите. – Титова провела его в гостиную, где до этого коротала время с книжкой.
Константин следовал за ней по пятам и с каждым шагом отчётливей понимал, что всё неправильно. Совсем. Не надо было сюда приходить сейчас, пока нужных слов не нашёл. Он… да он даже про кольцо не вспомнил, олух!
Но отступать было поздно. Чинно опустившись в кресло, Титова подняла на него тёмный непонятный взгляд.
– Итак, что вы хотели сказать?
– На самом деле я хотел просить вашей руки. – Хмарин садиться не стал, остановился в полусажени, и Анна пожалела о своей поспешности – не очень-то приятно было слушать его, глядя снизу вверх.
– Вы… что? – растерянно пробормотала она через пару мгновений, когда осознала смысл сказанного.
– Я хотел просить вашей руки. Я разговаривал с вашим братом, и он не возражает… – Константин осёкся, одёрнул себя, понимая, что говорит полную чушь.
– Брат не возражает? – переспросила она медленно.
– Всё же я скомпрометировал вас, – попытался зайти он с другой стороны. – Моё поведение было непростительным, и я должен…
– Вы ничего и никому не должны. – Анна резко поднялась. – Оставьте своё благородство при себе, на другой случай, а мне оно неинтересно.
– Послушайте, я…
– Нет, это вы послушайте! – резко оборвала Титова. – Я в ваших милостях и снисхождении не нуждаюсь. Замужество из благородства – это последнее, что меня интересует в жизни.
– Анна, это ни в коем случае не… – начал он увещевательно, растерянно, чувствуя себя форменным болваном. Не с того начал, не тем продолжил. А не более ли это оскорбительно выходит, чем давешнее поведение?
– Слышать ничего не желаю! – отрезала она. – Простите покорно, но, имея перед глазами иные примеры, ваше предложение я принять не могу.
– Какие примеры? – запутался он.
– Татьяны Шехонской, например. Или моей сестры.
– Той, что замужем за графом? – уточнил Константин. Чувство было такое, словно его ледяной водой окатило. – В таком случае и правда… Родословной я не вышел.
– Если вы так всё поняли, то нам и вовсе не о чем разговаривать. – Казалось, холоднее говорить она не могла, но – нет, вышло. Словно на стрелку Васильевского острова вернулся, опять река перед глазами поднялась – и хлещет за ворот тёмной водой с ледяной крошкой. – Ступайте, Константин Антонович, вместе с вашими милостынями и внезапными порывами. Не задерживаю.
– Всего доброго, – сумел выцедить Хмарин сквозь зубы, коротко поклонился и вышел на деревянных ногах.
Анна не двинулась с места. Стояла, слушая его шаги. В прихожей с силой хлопнула дверь, повисла тишина – а она всё стояла, не шевелясь.
Потом рассеянно подумала, что гость наверняка выскочил на холод как есть, и хорошо если не забыл шинель. Надо было пойти проверить, но пошевелиться всё никак не получалось, а через минуту она вовсе осела в кресло, потому что ноги не держали.
Слёз не было, было только горькое разочарование и пустота: «Вот, значит, какого он обо мне мнения? Что мне только титулованного дворянина подавай? Как он тогда сказал, на куклу похожа?.. Вероятно, для него так и есть, и ничего не поменялось. И к лучшему, что не поддалась минутному порыву взять – и согласиться. Влюблённость пройдёт, её можно пережить, а брак – навсегда. А какой брак может быть с человеком, который считает меня продажной? Зачем нужно супружество, которое предложено из милости и опасения за какую-то там репутацию? Подумаешь, единственный поцелуй! Да, такой, что голова и теперь кружится, стоит вспомнить, но… Ишь, выискался! Наверняка он не один такой, просто остальные лучше воспитаны».
Глубоко вздохнув, Анна обеими руками опёрлась на подлокотники кресла и тяжело, словно старушка, поднялась. На душе было тошно, губы дрожали, но позволять себе плакать она не собиралась. Нужно пойти и заварить чай, а с чаем, наверное, станет легче.
Константин и правда вылетел на улицу в мундире, но шинель на вешалке не оставил. С трудом попав в рукава, натянул её на пороге, вытряхнул из портсигара папиросу, закурил – чертыхаясь, едва ли не с пятой спички. Глубоко затянулся.
– Сударь, позвольте? – прозвучал за спиной недовольный голос.
– Что? Да, простите!
Он сообразил, что встал прямо перед дверью, отступил в сторону, освобождая дорогу. Уже без суеты, стараясь действовать спокойно, намотал шарф, небрежно сунутый прежде в карман, поднял воротник. Но так и замер у парадного подъезда, без спешки докуривая и пытаясь успокоиться.
«Всё было не так, это ясно, но – что именно?» – Константин прекрасно понимал, что весь разговор прошёл чёрт знает как, но никак не мог выбрать из вороха глупостей отдельные ошибки. А ведь умел, у него работа такая! Считай, сложный допрос провёл через пень-колоду. Исправить тут ничего нельзя, но хотя бы разобраться!
Докурил, достал вторую папиросу и на этот раз закурил сразу. Мокрый холодный воздух и горький табак прочищали голову, горло отпустил перехвативший его злой спазм.
Итак, что он сделал неверно? Ну, не считая забытого кольца и затрапезного вида после дня на службе.
Про Натана зря вспомнил. Тот говорил, что мнение брата не может стать решающим, так что – дурак. Ошибка? Ошибка.
Про репутацию заговорил. С барышней, которая преспокойно работает в морге и плевать хотела на то, кто и что думает. И ответила она соответственно: обидой. Вроде бы правильный поступок обернулся новой глупостью и ещё одной ошибкой.
Но окончательно вышла из себя Анна… почему? Кажется, разозлили Титову его слова о родословной. Они правда вышли неумными, ведь она меньше всего походила на охотницу за богатым и родовитым женихом, но… Даже сейчас, на холодную голову, он не понимал: а что ещё роднило сестру Анны и подругу? Он Ольгу Титову, или как она теперь по мужу, в глаза не видел! Татьяна… Ну жили они с мужем как будто дружно, и что?
– А что же это вы, сударь, на пороге стоите, не заходите? – послышался смутно знакомый голос, вырвавший Хмарина из оцепенения.
Рядом остановилась маленькая сухонькая старушка, и зрительная память не подвела: именно эту соседку он видел, когда привёз Анну домой после стычки с Вассером.
– Да я уже заходил, – честно ответил он и заметил у женщины пару тяжёлых корзин, которые та опустила на снег для передышки. – Позвольте вам помочь!
– А и помогите, – улыбнулась она не без кокетства. – Когда ещё за мной молодой блестящий офицер поухаживает. Вы нынче что же, снова от Титовых?
– От них.
– По службе?
– В некотором роде, – совсем уж откровенно соврать в лицо он не сумел. – Скажите…
– Марфа Сергеевна, – подсказала она понятливо.
– Марфа Сергеевна, а вы Титовых хорошо знаете?
– Да уж конечно. Почитай, на моих глазах все выросли. Дом-то у нас кооперативный, – она с видимым удовольствием выговорила редкое слово, – на паях строился. Илюша Титов с моим сыном вместе служили, вот они в это предприятие и включились. А и что, отличное дело придумали, недурно совсем. Без хозяина домового, у всех квартиры свои, ни с кем спорить за плату не надо… Так вот, как дом построили, так Илюша с супругой своей Наташенькой Егоровной и перебрался сюда. Она тогда как раз сына носила, а Олечке, старшей, чуть больше года было.
Не спрашивая, для чего это Хмарину вообще нужно, Марфа Сергеевна принялась охотно рассказывать о семействе Титовых и о своём – тоже. Старушка оказалась вовсе не покинутой, просто сын служил моряком на севере, а три дочери вышли замуж, но матушку не забывали, часто навещали вместе с внуками.
Титовы тоже оказались хорошей семьёй. Дружной. Настоящей. Такой, что и позавидовать можно. Константин плохо помнил Земцову, заменившую ему мать, и сейчас подумалось – именно из-за её ранней смерти у них не получилось такой же вот крепкой, тёплой семьи.
А ещё он понял, что надо написать Егору. Может, даже прямо сегодня, чтобы не откладывать на потом.
– А замуж Ольга Титова давно вышла? – усаженный за чай, Хмарин всё-таки постарался перевести разговор во времена более близкие.
– Всего пару лет. Ох и скандал громыхнул… Да вы не верьте, не так всё было! – сердито нахмурилась Марфа Сергеевна.
– Да я и о скандале ничего и не слышал, – он пожал плечами. – Что там стряслось?
– Ольга – красавица редкая, удивительная, – проговорила старушка. – Такие одна на сто тысяч встречаются. А Филька её, граф этот, неказистый ужасно, нескладный такой, не чета что Натану, что вам, например. И когда они сошлись, весь свет на яд исходил, что граф Гурьев на своё огромное состояние купил себе красавицу-жену, уродство своё прикрывать. – Сплетню она пересказала с очень обиженным видом, словно её это впрямую оскорбляло.
– Но это, конечно, не так?
– Любят они друг друга. Так любят, что дай бог каждому. Он в ней души не чает, и она его бережёт. Ну да у них и пример хороший. За Гурьевых-старших не скажу, а Илюша с Наташей тоже ведь душа в душу жили. А оно же только так и надо в семье, верно?
– Верно, – согласился Хмарин, чувствуя себя в этот момент идиотом в какой-то невероятной, невозможной, буквально-таки эталонной концентрации, хоть нынче же сдавайся в Палату мер и весов.
Про кольцо он, дурак, хоть и с опозданием, но вспомнил, а вот про кое-что поважнее – забыл напрочь. Ему чрезвычайно повезло, что барышня Титова – миниатюрна и благовоспитанна, а то не постеснялась бы с лестницы спустить. Поделом.
Ломиться в ночи с извинениями он не стал. Доизвинялся уже. Распрощался с гостеприимной хозяйкой, опять спустился на улицу и, закурив, неторопливо зашагал к Александровскому мосту. Поймать извозчика всегда успеется, а пока хотелось прогуляться и проветриться. До дома через полгорода пешком топать – не лучшая идея, но стоило какое-то время побыть в прохладном уличном одиночестве.
Теперь, когда он наконец осознал очевидное – чего именно может ждать от мужчины девушка, – Хмарин задался вопросом, с которого всё это стоило начинать: а ему-то что от неё надо?
Пришедшее в голову решение – брак для спасения репутации – было, конечно, очень порядочным и благоразумным, но не самым умным. Если разбираться, не столь уж сильно пострадало доброе имя Анны. Какая разница, что о ней скажут люди, которые никогда её больше не увидят? А он переживёт неделю-другую болтовни. Ради этого точно не стоило резко менять собственную жизнь.
Он не ухватился бы так за эту мысль, если бы она привлекала только своим благородством. В образчики чести и обходительности Хмарин никогда не метил, да и не годился.
Анна ему нравилась. По-настоящему нравилась. Не только очаровательной наружностью, но куда больше – своим характером и упрямством. Даже её профессия смущала уже по привычке, не всерьёз, а если копнуть глубже – под этим вялым неудовольствием обнаруживалось уважение к маленькой решительной барышне, которая способна проявлять подобное хладнокровие и стоять на своём.
Титова совершенно не походила на его жену – и, кажется, именно поэтому он даже не заметил, как и когда ею увлёкся. Хмарин всегда, сколько себя помнил, обращал внимание на девушек, подобных Павлине. Женственных, мягких, домашних и улыбчивых. Да, у покойной жены тоже был сильный характер, но он прятался за лукавым взглядом из-под ресниц и вкрадчивой манерой, и своего Паша добивалась мягко, тихо, исподволь. Его всегда забавляло в самом себе, как ловко Павлине удавалось вывернуть всё на собственное усмотрение – и устроить так, что он даже не замечал этого, принимая её решения как свои.
Анна была не такой. Куда чаще она не искала обходных путей, действовала прямо и разумно, больше по-мужски, чем по-женски. Константину нравилось дразнить это её упрямство, нравилась рациональность её суждений.
Как это случилось? Когда? Почему столько лет он даже не смотрел на окружающих женщин – и вдруг за несколько дней увлёкся барышней Титовой настолько, что воспользовался первым же поводом, чтобы сделать ей предложение?
Слухи – только повод и ничего кроме, иначе он просто не стал бы её целовать. Не пришло бы в голову задирать барышне юбку, не помнились бы так отчётливо тонкие, заледеневшие от студёной февральской воды лодыжки. Не испугала бы до такой степени угроза её жизни. Не пытался бы он таскать её за собой туда, где посторонней особе нет места, не рассказал бы о водяных и Нави и всём остальном, не искал бы повода снова притянуть её к расследованию, списывая своё собственное желание быть рядом на возможное недовольство Маргариты.
Он увлёкся ею всерьёз.
Нет, не увлёкся. Влюбился. Просто слишком давно не чувствовал ничего подобного, слишком привык к пустоте и одиночеству, которые лишь отчасти заполняла Пашка, и умудрился пропустить, какая минута всё изменила.
Сейчас, запоздало осознав всё это, Хмарин растерялся. Он отвык думать о будущем и что-то планировать. Нет, о дочери думал: ей надо было выучиться, вырасти, выбрать подходящего жениха. Но всё это было где-то настолько далеко, что пока не стоило внимания. Пока Павлина только начала учиться, и какие уж тут женихи!
Он совершенно отвык думать о себе и о том, чего хочется. Не из излишней скромности и жертвенности; просто слишком давно ему ничего не хотелось.
К изменениям в жизни предстояло ещё привыкнуть, а вечерний сырой Петроград, пахнущий близкой весной, оказался для этих мыслей отличной компанией. Хмарин не заметил, как ноги донесли его до дома – глубокой ночью уже, в темноте. Пусть за то время, которое заняла дорога, он не успел достигнуть умиротворённого спокойствия, но один важный вывод для себя сделал: каким бы странным это ни казалось, но жизнь продолжается. Он – живой, и не просто должен жить ради каких-то важных целей вроде будущего Павлины, но и хочет этого.
А ещё хочет, чтобы рядом была Анна, и непременно придумает, как этого добиться. Сегодня он сглупил, но завтра будет новый день и непременно найдётся выход.
Жизнь не кончается и не ограничивается прошлым. И как приятно не только знать это, но – чувствовать…