Хмарин не соврал Анне: дело у него действительно было и расследования требовало.
На первый взгляд, вполне очевидное, такие попадались куда чаще особо затейливых загадок: дворник Петров выпивал у себя с каким-то новым знакомым, тот его и прирезал за полсотни рублей, почти новую шапку, подаренную одним из жильцов, и несколько старых серебряных вилок – наследство от прадеда, то ли тоже подаренное за верную службу, то ли потихоньку украденное им из богатого дома.
Вилки были приметными, шапка тоже. Соседский дворник достаточно подробно описал возможного убийцу – обиженный на то, что его не пригласили, он крутился вокруг в надежде то ли просочиться в гости, то ли гадость какую-нибудь устроить. Убрался к себе до того, как гость ушёл, а на другой день – нашёл труп, когда явился к приятелю в мелочном желании испортить похмельное утро. К нему тоже стоило приглядеться, уж больно скользкий тип, но это мало осложняло дело.
Как бы ни было всё очевидно и какой бы пропащей душой ни был бедный дворник, а справедливости посмертной заслужил, так что Хмарин отнёсся к расследованию со всей ответственностью и решил посвятить ему и остаток вечера, и утро. Тем более никаких планов по Ладожскому на ближайшее время не было.
С ним вообще пока ничего не складывалось, сколько Хмарин ни ломал голову.
Орудие убийства не установлено, несмотря на подвижки в этом вопросе. Куда шуба делась с обувью, портмоне, ключом от комнаты и шапкой – непонятно, по скупщикам так до сих пор и не всплыло. Почему сапоги сняли, а часы и портсигар оставили – нет ответа, хотя обувь-то стащить дольше. Мотив неясен. Для случайного нападения уж больно много странностей, для неслучайного – тем более.
Недоброжелатели у Ладожского имелись, он не самый чистый и порядочный человек. Но какие? Князя можно исключить. Некий «В.» из блокнота? Поди пойми, как его по этой примете искать! Крупных карточных должников не видать, драматических любовных интересов – тоже.
Вассер?..
Стал бы он убивать из-за кортика? С одной стороны, что водяному та железка, а с другой – это ведь его железка, честно кровью выслуженная, и бог знает, как нечисть к такому относится. Водяные своё отдавать ой как не любят, даже если им это без надобности. Тем более оставались ещё неясная ссора и его странное поведение с Анной. За что он мог злиться на Ладожского, упирая на предательство? Он не дурак, чтобы легко доверять первому встречному, а с убитым они не друзья, просто приятели. Неужели и правда дело в политике?
Мог ли Вассер прикончить знакомца за измену политическим идеалам?
Злиться – мог. Водяной он или нет, а среди людей начал жить ещё до того, как император пересмотрел политику своего великого предка. Вассер даже сам на военную службу подался. Да, водяного человеческим оружием не убить, но находиться на железном корабле ему тяжело и неприятно, а ранение в любом случае мучительно. Если бы выяснилось, что Ладожский связался с теми, от кого получил брошюры, а паче того – делал для них что-нибудь незаконное, это наверняка разозлило бы Вассера. Но – до убийства ли? Да ещё таким странным оружием? Или подозрение от себя отвести хотел?.. Глупо, но от водяного зимой и не такой странности ждать можно!
Неужто и правда – к убийце ведёт политический след с брошюрами? Ладожский стал не нужен или опасен, потому что передумал помогать? Судя по всему, совесть у этого человека всё-таки была, мог и на попятную пойти, осознав, во что ввязался. Но во что именно? Следил и наушничал? Светский щёголь мог незаметно поддерживать многие знакомства, но хватило бы у него ума делать это результативно? Светские интриги – наука тонкая…
С одной стороны, за такое и правда убивают, но с другой – уж слишком мелкая фигура! Правда, что ли, узнал лишнее и попытался шантажировать не тех людей? Таким способом?..
Домыслы всё это. И как прояснить их – непонятно, разве что к Охранке на поклон пойти, что Хмарин себе и запланировал после встречи с Мокрецовым, а пока – с чистой совестью сосредоточился на дворнике Петрове.
Почти чистой. Потому что Анне-то он, конечно, не соврал, но себе на один немаловажный вопрос не ответил: зачем он согласился взять барышню с собой? Мокрецова порадовать? Не настолько он падок на женское общество, чтобы это принесло значимую пользу.
Поддался на грустный взгляд опущенных глаз, на показное смирение, на крепко сжавшие чашку тонкие пальцы и слегка надутые губы…
Куколка всё же умела пользоваться женскими чарами, зря дразнил. Вассер вот оказался к ним стойким, а он…
Да ладно, беды и правда не будет. Почти светский визит к почтенному, уважаемому человеку, удачливому судовладельцу, который, по мнению города, прибыл в столицу из Сибири аккурат с окончанием войны и подмял под себя большой кусок торговли на реке. Его корабли ходили по Неве и Ладоге, частью и к Онеге. Почему бы не навестить подобного господина в компании хорошенькой барышни, а не одному? Тем более Анна имела полное право на компенсацию после этакого купания, а старший водяной своего подопечного урезонит куда вернее, чем Охранка и все прочие осведомлённые лица.
Это в первый момент Константин перепугался и подумал о худшем, а после-то уж сообразил: не собирался водяной Титову топить, пугал только и его проверял. Если бы убить хотел, так легко Хмарин бы её не вытащил.
Лёгкое чувство вины тоже давило на него после этого происшествия, вынуждая потакать барышне. Водяные свою суть без надобности не открывали, и разговор с ним был опасен для Анны не больше, чем с любым другим офицером. Знал бы заранее, что беспокойство и желание подстраховать неопытную барышню выйдет боком! Он же потому и не пошёл разговаривать с Вассером лично, чтобы не выдать интереса, дело же вон как обернулось.
Все эти размышления объясняли, отчего он поддался на уговоры Анны, а вот о том, с чего ему вдруг захотелось такой компании, можно подумать после. Или и вовсе – никогда. Сейчас же лучше отвлечься на дела служебные, благо их хватало.
В деле убитого дворника начались подвижки, стоило обратить к нему пристальный взгляд. Всегда бы так!
Отпечатки пальцев в комнате подтвердили подозрения в адрес обиженного приятеля: он рылся в ящиках старого комода. Хватило один раз хорошенько тряхнуть мужичка, да и то не буквально, чтобы посыпались серебряные вилки и крокодиловы слёзы. Бес, дескать, попутал, как труп увидал – так полез проверять, и повезло, убийца их не прихватил. Не знал, видимо. Тут Хмарин уже поверил: других следов воришки в комнате убитого не нашлось, выпивал Петров с другим человеком, да и кишка у соседа была тонка для убийства.
Одновременно это открытие принесло и лёгкое разочарование: серебро куда проще отыскать по скупщикам, чем шапку. С другой стороны, убийца оставил на память отчётливые отпечатки, по которым и установили хорошо знакомую сыскной полиции личность рецидивиста Нариманова, объявленного в розыск в Кисловодске. О том, что он в столице, до сих пор не слышали, но городовых и осведомителей подняли на уши.
Шуховской рассказал подчинённому о результатах своей беседы в Охранке, и пока хорошая новость была только одна: дело у них не забирали, даже несмотря на интерес Хмарина к водяным. Уверенно утверждать, что убийца – навь, пока никто не мог, умбра с трупа этого не подтверждала, политический след тоже вызывал сомнения: никаких порочащих связей у Ладожского не обнаружилось. Константин же в курсе существования навьев, пусть разбирается, а уж если помощь понадобится против сильного существа – тут он знает, куда идти.
– Что это на них нашло? – растерялся Хмарин. – Обычно как намёк на участие нечисти – так мой опыт и познания никого не волновали. Понимают, что дело глухое – возни много, результата можно не получить, – и мараться не хотят?
– Я и сам толком не понял. – Полицмейстер развёл руками. – Но Осташков был весьма однозначен в высказываниях. Другое вот дельце у нас сегодня должны забрать, а это отчего-то тебе оставили. И бог с ними, с навьями, их даже брошюры не убедили!
– По ним вообще хоть что-нибудь выяснили?
– И да и нет…
Новостью эти материалы для Охранки не стали, на след типографии давно вышли, и вёл он в Польшу, где уже работали уполномоченные чиновники. Сыщики с полным взаимопониманием поворчали, потому что корни всех самых масштабных афер последних десятилетий тянулись либо туда, либо в Одессу.
Появление такой дряни у Ладожского Охранку озадачило. Материалов по этому человеку было совсем немного, и сыщиков он не интересовал, потому что к сливкам общества не лез, с политическими кругами общался среднего пошиба и не отличался там ни смелостью заявлений, ни активностью. О нём вообще знали лишь потому, что постоянно крутился подле промышленника Миронова.
– А он тут при чём? – удивился Хмарин. – Тоже, что ли, шпион?
– Да уж напротив, что-то он больно ценное для военных мастерит, я не вдавался, но за ним приглядывают. Берегут.
Но навязчиво лезть в дела старшего товарища Ладожский как будто не пытался, сомнительных знакомств не поддерживал, общался с мещанским сословием и в высший свет до недавнего времени носа не совал. Выходило, либо он обвёл вокруг пальца Охранку, либо…
– Не похож он на шпиона, Александр Александрович. – Хмарин качнул головой. – Непутёвый был, но не вовсе уж бессовестный. Вляпался куда-нибудь по дури, за то и поплатился.
– Но литературу этакую вот хранил, – резонно заметил Шуховской.
– Хранил, не поспоришь.
– А в общем, ты прав. Ежели бы он ей пользовался постоянно – под рукой бы держал. На кой она в ячейке-то? Их распространять надо, если он из адептов. Может, все наличные уже раздал и новую стопку не взял, но сомнительно… Десяток брошюр на запас не похожи. Ох, мутное тебе дело досталось! Ну да разберёмся. Ступай, не буду больше мурыжить.
Хмарин, выйдя, перевёл дух: о происшествии на канале Шуховскому, похоже, не доложили или доложили без подробностей, объясняться не пришлось. А с другой стороны, и верно, зачем это полиции? Ну провалилась девица под лёд, живая же и не по чьему-то умыслу. Следов водяного никто не заметил, а впутывать в разборки с навьями полицмейстера было ни к чему. Вот если Мокрецов заупрямится, тогда уж.
От начальства Константин отправился к себе: на проходной ему передали записку от одного из агентов по делу дворника и поискам Нариманова, надо было с ним созвониться и выяснить детали. Котиков тоже где-то разъезжал, так что дверь пришлось отпирать своим ключом.
Задерживаться Хмарин не планировал, но неожиданно буквально следом за ним в кабинет шагнул посетитель, давний знакомец Владимир Водовозов.
– Какими судьбами в наших краях? – спросил Константин, поздоровавшись.
– Я нынче на посылках. Был тут рядом, попросили заодно дело забрать по нашей части. – Он коротко взмахнул тонкой серой папкой и положил её на колени, заняв предложенный стул. – А к тебе из любопытства зашёл. Отчего это ты вдруг решил нашего старшего побеспокоить?
– Знаешь уже, – хмыкнул Константин. – Надеюсь на его совет, вдруг поможет! А может быть, и ты подскажешь… Как водяные со льдом управляются?
– Спросишь тоже… – растерянно приподнял брови тот. – Что надо-то со льдом сделать?
– Какую-то такую сосульку сотворить, чтобы ею человека заколоть. Или нож ледяной коркой покрыть.
– А, ты всё по Ладожскому роешь? Не прояснилось ещё, кто его к праотцам отослал?
– Знал бы – не спрашивал. Ну так что?
– Признаться, мне подобное никогда в голову не приходило – этаким образом использовать силу, – после недолгого раздумья сообщил Водовозов. – Если бы я кого убить решил, притопить его куда проще. Водяной если под воду утянет, вряд ли кто-то найдёт тело. Если уж совсем случайно, по небрежности его якорем кто зацепит или люди притащат землечерпалку на то место, где тело припрятано.
– Ты так говоришь, словно доводилось, – заметил Хмарин.
– Люди на этом берегу давно живут, не всегда по-хорошему понимают, – проговорил Водовозов невозмутимо. – На дне всякого добра хватает, костей человеческих – тоже. Но тут, уж извини, мы в своём праве.
– Ладно, – не стал спорить Константин, пусть хладнокровие собеседника и царапнуло. Чего ещё от навьей твари ждать! – А по делу подумай. Кто из навьев вообще на такое способен?
– Подумаю, – пообещал Владимир. – Но я не знаток, а ты бы лучше к кому из своих обратился за этим. Ты вроде с Добровыми ладил? Они сейчас в силе, полгорода держат.
– Подумаю, – в тон ответил Хмарин. – Раз ты про смерть Ладожского наслышан, то расскажи ещё, что о нём знаешь вообще?
– Я уже Анне рассказывал, она тебе не передала? – спросил тот.
– А было что? – не поддался сыщик на провокацию.
– Да в общем нет, – улыбнулся Водовозов. – Охранке он неинтересен, а мне – так тем более, с навьями дружбы не водил. Ладно, пойду я. Служба.
Они распрощались, и Константин ещё несколько мгновений в задумчивости глядел на дверь, пытаясь понять, для чего вообще Водовозов приходил. Но после встряхнулся и занялся делом.
Идея Анны оставить расследование и вернуться к собственной работе просуществовала до утра. Пока барышня приходила в чувство после приключения, пока отсыпалась и отогревалась, это намерение ещё держалось, а вот ночь уже не пережило.
На беду отоспавшись днём, полночи Анна ворочалась и думала. Обо всём.
Конечно, о навьях в первую очередь. Она всё пыталась отыскать в себе негодование, недоверие и сомнения, однако досада на неудачный разговор с водяным оказалась куда сильнее, чем потрясение от природы этого существа. И то верно: бредовыми видениями она никогда не страдала, иных неизбежных признаков умопомешательства у себя не находила, отчего начинать сомневаться в собственных глазах и словах Хмарина сейчас?
Объяснение навьев как существ, способных смешивать в себе вѣщевую силу и жiвь, оказалось очень удачным. Так или иначе, в меру собственной пытливости, о подобном смешении задумывался каждый одарённый и осторожно пробовал если не сливать их вместе, то хотя бы – добиваться согласия. Неизбежным местом встречи этих двух наук оказалась медицина, но в полном смысле объединить две силы люди пока не могли. Так отчего бы не допустить, что эта возможная в теории смесь существует в такой вот форме?
Немного смущали только результаты, к которым приводила попытка связать это мироустройство с христианской религией. Если с упомянутыми Константином Правью и Явью всё ясно, то Нави оставалось место лишь в Преисподней. И попробуй пойми: всё это от непонимания людьми чуждой им действительности или от злокозненности соседей? В голове теснилось множество вопросов, но всё больше общие, о том, как живут волшебные соседи и насколько отличаются от привычных мифологических образов.
За сказками она коротала вечер, о сказках думала ночью и отчаянно страдала без более достоверного источника сведений. Здесь ни учебника, ни научного журнала не найдёшь, к преподавателю или старшему товарищу за советом не обратишься.
Впрочем, нет, один такой товарищ у Анны имелся, но вот от этих мыслей упорно старалась отвлечься.
Поначалу падение в канал предсказуемо затмевало всё, но испуг прошёл, а на смену ему явились совсем иные впечатления утра. Выкинуть их из головы не выходило, и она сердилась на себя за это.
Хмарин.
Он не только спас ей жизнь, потом ещё, наплевав на её смущение и приличия, позаботился, чтобы она не заболела и благополучно добралась до дома. Умом Титова понимала, что это было самое правильное и, более того, единственно верное решение, но всё равно не могла не досадовать ещё и на сыщика. Спасти-то ладно, но…
Совершенно не обязательно было потом трогать её голые ноги!
Стоило задуматься о Хмарине, и краска немедленно бросалась в лицо. Притом вовсе не от его действий: да, вёл себя не вполне прилично, но не было во всём этом особенного подтекста. «У меня дочери шесть лет», – сказал он, унимая её слёзы, и в тот момент она для него мало отличалась от ребёнка, которому надо помочь.
Смущало то, что для неё-то этот подтекст был! Никак не получалось отнестись к его горячим рукам, заботливым объятиям и тому, как он нёс её до дома, как к оказанию помощи страждущей.
Анна редко увлеклась мужчинами, а если честно – то ни разу всерьёз, но в тот момент хватало здравого смысла признать: вот и её догнало это волнующее, неловкое чувство. Она не просто находит Хмарина интересным и привлекательным мужчиной, она влюблена. Ничем иным не объяснить столь яростное смущение и навязчивые мысли.
Она всегда самонадеянно полагала, хотя ни с кем не делилась этой необоснованной уверенностью, что никогда не совершит такой глупой, воспетой в романах ошибки: не влюбится в неподходящего мужчину. Конечно, Хмарин был далеко не худшим вариантом, можно сказать, отчасти она свой зарок выполнила. Не прохиндей какой-нибудь вроде того же Ладожского, хороший человек, но…
Безответная влюблённость в прекрасного героя и спасителя. Это даже звучало настолько пошло и по-книжному, что вызывало оторопь! А рассчитывать на взаимность не приходилось. Даже если его отношение к ней переменилось в лучшую сторону и он не гонит её от себя, позволяя участвовать в расследовании, глупо считать это признаком сильного чувства. Просто она не очень мешает и ей дозволяется немного пошалить, как ребёнку, под присмотром старшего.
Хмарин несколько лет вдовствует, жену свою любил так, как бывает только раз в жизни. Это не ревнивая мнительность говорит, факт отвратительно объективен, достаточно вспомнить пояснение про середника – и немного дофантазировать невысказанное. Ещё у него дочь, Анна же ни за что не сумеет найти с таким ребёнком общий язык. Да она ни с каким не сумеет, стоит быть откровенной! Младшая в семье, маленьких детей она встречала разве что на улице.
А оттого, что она вообще об этом задумывается, почти не зная мужчину, с которым и недели не знакома, делалось вовсе уж неприятно и стыдно. Оставалось надеяться, что расследование закончится, жизнь пойдёт своим чередом и странное увлечение пройдёт, как простуда.
Обрывочным сном, сквозь который терзали те же мысли, Анна забылась глубоко за полночь, а наутро проснулась с видением единственного выхода из ситуации: поменьше встречаться с Константином. Пока выкинуть из головы его и Навь не получится – тут собственное любопытство стояло на страже, но, если раскроется загадка смерти Ладожского и не станет повода лезть сыщику под ноги, она отвлечётся и успокоится.
Раздумывая за завтраком о том, что можно предпринять на пользу дела и куда употребить неожиданно свободные часы, Анна нашла неожиданное решение: съездить к Татьяне. Княгиня уже дала понять, что неплохо разбирается в светских интригах, вдруг она что-то подскажет о Ладожском? И про Русина хотелось узнать побольше. Да и просто встретиться с подругой и обрадовать её, что муж уже почти вне подозрений. А может быть, если хватит решимости, то и совета спросить о Хмарине…
Шуба ещё не просохла, и пришлось выдержать небольшой допрос брата. К счастью, Натан не видел, как она вчера попала домой, и новость о некой барышне, искупавшейся в канале, до него тоже не дошла, поэтому история про опрокинутые сани и промоину оказалась достаточно убедительной. Такое и правда порой случалось, тем более в конце зимы.
Смена верхней одежды нашлась: Ольга всё никак не могла забрать свою старую шубу. Из дублёной овчины мехом внутрь, куда менее нарядная, чем любимый каракуль, но выбирать не приходилось. Пристойно и тепло, а остальное – мелочи.
Татьяна приняла подругу с большой радостью, пригласив сразу в будуар.
Первым делом обсудили волнующий вопрос: следствие. Мучить жену ожиданием и пустыми тревогами Шехонский не стал, сразу же сказал ей, что поговорил обо всём с полицейским, они нашли общий язык и подозрения сняты. Немногословный князь обошёлся без деталей, и вот именно их жаждала Татьяна, особенно после того, как узнала, что Анна присутствовала при разговоре.
Скрывать Титова ничего не стала. Поворчала на то, что взрослые офицеры начали задираться, как мальчишки, рассказала про благотворное воздействие на них стакана воды и последующее мирное разрешение конфликта. В её изложении вышло забавно – Анна очень старалась, – так что княгиня не только успокоилась, но и немного развеселилась. Вкратце Титова пересказала и всё остальное расследование: в подробности не вдавалась, но посетовала на многочисленные сложности.
– Постой, а как же тебя к расследованию допустили? – задала Татьяна вопрос, которого подруга опасалась.
– Это вышло так глупо, мне до сих пор стыдно! – призналась она со вздохом и всё-таки рассказала о пари.
Шехонская очень старалась сохранить серьёзность, но не выдержала и рассмеялась, в красках представив сцену, а главное, впечатления сыщика. Добросердечная Татьяна помиловала и простила сыщика, когда узнала, что тот не стал упорствовать в своих заблуждениях, неприязнь его носила личный характер и имела серьёзный повод, а всё остальное она додумала. Сказалось и переменившееся мнение подруги.
– Оказывается, он умеет быть весьма милым, – задумчиво улыбнулась княгиня, и взгляд её стал лукавым.
– О нет, умоляю, не говори этого! – без труда догадалась Анна, о чём та думает.
– Скажу непременно! – рассмеялась она. – Он ведь тебе нравится, да? Не отрицай, я слишком хорошо тебя знаю!
– Да, пожалуй. – Титова предпочла признать это в подобной формулировке, чтобы фантазии Татьяны не зашли дальше. – Когда он чисто выбрит и прилично одет, он становится привлекательным. Тем более человек порядочный. И очень подкупает его согласие на моё участие в расследовании. Я, собственно, вот что хотела у тебя спросить… Расскажи мне про Ладожского всё, что знаешь. С кем он общался? Понимаю, что ты за ним не приглядывала, но вдруг заметила что-то или слышала? Да, и про Русина! Отчего у них с твоим супругом такое непонимание? И что он за человек такой, этот адмирал?
– Я не так много знаю, – повела плечами Шехонская. – Всё же это дела мужа.
– В которых ты прекрасно разбираешься! Я тоже хорошо тебя знаю.
История противостояния адмиралов наверняка не имела ничего общего с гибелью Ладожского. Да, они друг друга недолюбливали, но это был исключительно карьерный вопрос и конфликт не двух людей, а двух больших структур, к которым покойный Ладожский не имел ни малейшего отношения.
По второму вопросу княгиня также не сумела вспомнить ничего определённого. Назвала несколько малопримечательных имён, но и только.
– Таня, послушай, – вдруг пришла в голову Анне неожиданная мысль. – Ладожский же на твоих именинах впервые появился в вашем доме, верно? Вечер был небольшой, человек со стороны попасть так легко не мог бы, а ты его не приглашала. Как он туда пришёл?
– Не знаю… А почему это важно? Это было месяц назад!
– Насколько я помню, Хмарин разузнал, там не было никого из близких друзей Ладожского, а малознакомого человека на такой вечер не поведёшь! Кто-то из дам пригласил в качестве кавалера? Или кто-то из семей? Или твой супруг мог позвать, не ставя тебя в известность? Откуда они вообще знакомы?
– Нет, что ты! Все приглашения писала я, да и рассадкой гостей в зале занималась. Там было несколько запасных мест, всегда ведь случаются накладки вроде внезапно нагрянувшей любимой тётушки из провинции, которую неприлично бросить в одиночестве. Сама понимаешь, это не лучший тон, подобное не поощряется, но всякое случается… Знаешь, а мы можем выяснить, чьим особым обстоятельством стал Ладожский! – с азартом предложила Татьяна, которую тоже захватил дух расследования.
Историю знакомства мужа с Ладожским княгиня вызнала сразу после именин, ещё до попытки шантажа. Состоялось оно до войны, в беззаботные годы, когда молодой князь тоже порой от души кутил. Крепкой дружбы между ними не сложилось, совместные гулянки – не тот общий интерес, который по-настоящему роднит, но воспоминания об остроумном Ладожском Шехонский сохранил тёплые, потому так ему обрадовался.
Маленькое расследование Татьяна начала с самого разумного: телефонного звонка супругу. К счастью, тот сумел выделить пару минут для разговора, но ничего неожиданного не сообщил: он понятия не имел, кто привёл Ладожского.
Ни о чём важном тогда не разговаривали, немного вспомнили юность, немного Ладожский рассказал о путешествиях – что-то пустое, но забавное. Упомянул, что после возвращения долго и сам избегал светского общества, довольствуясь скромными компаниями. Кто именно его пригласил – не упоминал, но одну подсказку дал: его уговорил встряхнуться один друг.
Распрощавшись с мужем, Татьяна с большим рвением взялась за дело. Далеко ходить не пришлось, все свежие хозяйственные записи хранились у аккуратной княгини в изящном резном секретере, к которому женщины и перебрались. Список приглашённых, карандаш, лист бумаги – и работа закипела.
Сначала Татьяна уверенно вычеркнула тех, чьё прибытие хорошо помнила. Потом семьи с девицами на выданье: приводить незамужнюю девушку вместе с холостым посторонним мужчиной – это слишком. Выписанных контр-адмиралом для танцев молодых офицеров исключила сразу списком.
Вскоре, составив короткий перечень «подозреваемых» из десятка фамилий, княгиня принялась названивать гостям с единственным вопросом. Конечно, не всем подряд, а только тем, кого неплохо знала. Все они знакомство с Ладожским отрицали или составили его только на балу.
В конце концов осталось всего три мужских имени, которых Татьяна почти не знала.
– Водовозов? – растерянно пробормотала Анна. Помимо Владимира, в списке осталось двое малознакомых старших офицеров, которые были Титовой представлены, но помнились очень смутно. – Откуда твой муж его знает?
– Представления не имею! Кажется, мы никогда о нём не разговаривали. Что-то не так?
– Он уверял, что не знает Ладожского. Таня, а можешь ещё раз позвонить Станиславу Леонтьевичу? Это очень важно!
Второму звонку князь обрадовался куда меньше. Водовозова он знал по Охранке, но не близко. Внёс он его в список приглашённых, равно как ещё нескольких молодых людей, по просьбе одного из товарищей: у того была незамужняя дочь, которая и благоволила к этим господам. Князь посчитал уместным сделать приятное другу и ещё одной имениннице: его дочь тоже звали Татьяной. Тут уже Шехонская вспомнила, что барышня на вечере определилась, и пошли уже слухи о сговоре, и женихом называли не Владимира.
В конце разговора князь пообещал выяснить у двоих оставшихся, не они ли пригласили Ладожского, и на том распрощался.
Несколько мгновений подруги сидели в тишине, задумчиво глядя друг на друга.
– Ты полагаешь, Водовозов соврал? – наконец заговорила Татьяна. – Но для чего?
– Честно? Представления не имею! – медленно качнула головой Анна. – Но мне ужасно не нравится эта мысль. Для чего бы ему врать?.. А нельзя узнать у кого-то из прислуги? Кто проверял приглашения?
– Вряд ли вспомнят, да и посторонних, из агентства, было немало, но давай попробуем.
Им повезло, и даже стало обидно, что не догадались с этого начать. На входе стоял один из своих лакеев, совсем молодой ещё мальчишка, который страшно боялся что-нибудь напутать. Опаздывающих было немного, а уж приличного господина без приглашения он тем более запомнил и даже взял на себя наглость задержать его, чтобы спросить кого-нибудь из старших, что делать. Человек, который его привёл, скандала поднимать не стал, но его юноша тоже запомнил и описал.
Поблагодарив его, женщины вновь поднялись в будуар и некоторое время молча пили чай. Татьяну новости впечатлили не так, как подругу, и молчала она больше из уважения, Анна же никак не могла отогнать дурные мысли.
Для чего Водовозов солгал?
Вывод напрашивался: значит, замешан в чём-то нехорошем, и как бы не в смерти Ладожского. За что ему было убивать скромного шулера? Бог знает!
Тем не менее признавать его злодеем Анна не торопилась. Если приятельство это Владимир водил по служебной надобности, мог соврать именно из этих соображений, и стоило обсудить открытие с Хмариным. Может, он об этом приятельстве осведомлён, просто не упоминал его – не пришлось к слову.
Вскоре Титова сумела встряхнуться и отодвинуть эти навязчивые мысли, тем более подруга заговорила о другом.
– До чего странная судьба сложилась у Евгения Ладожского… – вздохнула она. – И жил не пойми для чего, и умер тоже… Удивительно пустым человеком оказался, прости меня, Господи, за такие слова о покойном. Ума не приложу, как я умудрилась тогда в него влюбиться!
– Он, кажется, был весьма обаятельным и хорошо говорил, иногда этого достаточно, – предположила Анна.
– Верно, но… Обидно чувствовать себя такой глупой, – слабо улыбнулась она.
– Почему ты о нём не рассказывала? – осторожно спросила Анна. – О нём, об этой истории с Алёшиным и той девушкой, Марьей, кажется?
– Потому что было бы жестоко с моей стороны мучить тебя этой историей. Тогда же как раз Наталья Егоровна умерла и Натан был на фронте, вам с Олей и без того нелегко приходилось… И тут вдруг я бы явилась со своими глупостями! Нет, Анют, что я в негодяя влюбилась – это моя, и только моя глупость. Ну да всё к лучшему обернулось! А Марья… ты и не знала её, по-моему. Может, виделись разок, когда, помнишь, ты за год до того к нам на дачу приезжала. Она такая… Невысокая, ладненькая, с косой ещё толстенной, в две руки, льняного цвета, красивущей.
– Кажется, помню, – нахмурилась Анна. – У неё взгляд был такой странный. Косила как будто слегка, что ли? Она ещё петь очень любила, голос был такой низковатый, звучный.
– Точно, она, – улыбнулась Татьяна. – Алёшина ты точно не видела, он на Сиверскую тогда приехал впервые, его родители дом купили. Хотели там и зимой жить, благоустроили всё по последнему слову, отец у него вѣщевик был очень известный, но пожилой уже и больной, а Володя – их единственный поздний ребёнок. Хороший был. Стихи писал красивые. Тёмненький такой, кудрявый, он очень смешно, по-театральному головой дёргал, когда эти свои кудри с лица стряхивал. Они такой славной парой были! – вздохнула она.
– Жалко их обоих. Как она это пережила?
– К стыду своему – не знаю. Я оплакивала свою погибшую любовь, а Марья… наверное, держалась она куда лучше меня. Мы очень быстро тогда разъехались. А потом уж какая дача! Где она жила в Петрограде – я и не знаю. Даже фамилии не помню. Что-то очень простое: не то Гаврилова, не то Фёдорова. Вообще это ужасно: пережить смерть любимого человека. Иной раз воображаю, что Славушки моего не стало, и так сразу холодно, страшно становится…
– Типун тебе на язык, что за глупости! – возмутилась Анна. – С чего бы ему умереть сейчас?
– Я знаю, что глупости, но мысли возникают. От страха. Иной раз он на службе задержится, а я всё брожу по дому – ни лечь не могу, ни сесть, ни книгу взять. Сердце не на месте. Прости, – улыбнулась она. – Это не предчувствие какое-то, просто… страшно.
– Всё у вас будет хорошо, я уверена. – Анна крепко сжала прохладную, тонкую ладонь подруги, лихорадочно изыскивая лёгкую тему для разговора. На ум пришла только недавняя оперетта.
К счастью, беседу о театре, современном и классическом, подруга поддержала охотно, даже вознамерилась уговорить супруга посмотреть новинку Кальмана. Титова перевела дух и пообещала себе больше ни о той истории, ни о расследовании подруге не напоминать.
Особенно тщательный выбор одежды на вечер Анна объяснила себе визитом к важному, серьёзному человеку, то есть нечеловеку, и нежеланием ударить в грязь лицом. Не вечернее платье, конечно, но следовало выбрать что-то более подходящее, чем повседневный костюм.
Вот где к месту вспомнилось ворчание сестры, всё время попрекавшей младшую слишком строгим гардеробом! Вечерние и бальные платья у неё были хорошие, подходящие, а вот одежду на каждый день барышня Титова выбирала немного старомодную и практичную – тёмные юбки, закрытые блузки, плотные жакеты. Формально для предстоящего визита они подходили, но Анна всё равно открыла шкаф сестры.
Ольга любила принарядиться и пользовалась любым случаем, которых выдавалось немного: на службе приходилось носить форму. Тоже по-своему эффектную, но это совсем не то, чего хотелось молодой красивой женщине! В итоге одежды она накупала много, но большую часть не надевала и охотно наряжала в свои вещи младшую, когда та была в настроении или не могла отвертеться.
Сейчас Ольги не было, а настроение очень подходило.
Сёстры Титовы были похожи на лицо, так что родство не вызывало сомнений, имели схожие фигуры, но отличались при этом тоже значительно. Анна была пониже, а лицо её при почти тех же чертах казалось куда менее ярким и привлекательным. Отдельно от старшей младшая могла казаться хорошенькой, рядом с ней – в лучшем случае миловидной, но никогда об этом не переживала.
Почти никогда, потому что именно сегодня хотелось быть немного больше похожей на старшую сестру, даже понимая, что это невозможно.
Застав Анну возле чужого шкафа, Натан искренне удивился, но проникся важностью миссии: фамилия Мокрецова была ему известна, как и тот факт, что человек он серьёзный и уважаемый. Титовой отчаянно хотелось поделиться с братом рассказом о Нави, но удалось сдержаться. Последнее дело – выдавать чужие тайны, особенно если они государственные.
В конце концов Анна сумела подобрать симпатичное зелёное платье из трикотажа на запа́хе и с не слишком заниженной талией, которое неплохо на ней сидело. Узкая юбка обтягивала бёдра не настолько, чтобы это казалось вызывающим, но привычная к другой повседневной одежде Анна всё равно чувствовала неуверенность. Однако она доверилась задумчивой и неопределённой похвале брата: «Несколько сомневаюсь, что готов отпустить тебя куда-то в таком виде, но выглядит красиво и формально как будто вполне прилично».
Хмарин прибыл к условленному сроку на казённом автомобиле, который вёл сам, поздоровался, коротко велел спускаться и ушёл ждать на улице. Анна даже сумела закончить сборы быстро и деловито, не начав в последний момент суетиться и нервничать.
Конечно, в машине первым делом Титова, которой на переднем сиденье рядом с водителем было очень неуютно, рассказала о новых обстоятельствах. Слишком хотелось поделиться новостями, а, кроме того, разговор помогал отвлечься от неуместных мыслей и готового накинуться смущения.
– Занятно, – коротко, как будто сквозь зубы проговорил Константин, глядя перед собой.
– Вы знали об этом? – сдержав досаду в голосе, спросила барышня.
– Нет. Мне он сказал ровно то же самое, что вам: едва знакомы.
– И что это может значить? – продолжила допытываться Анна.
Кажется, мужчина был не расположен к беседе, но сегодня она не желала этого замечать и проявлять вежливость. Нужно говорить и думать о деле и ни о чём другом, и тогда всё пройдёт спокойно.
– Ничего хорошего. – Константин вздохнул и покосился на Анну. – Когда служащий Охранного отделения начинает ни с того ни с сего врать в деле, где замешана политика, это дурно пахнет.
– Вы полагаете, Владимир может оказаться убийцей? – голос всё-таки дрогнул. Водовозов ей нравился, не хотелось подозревать его в чём-то плохом. Настолько плохом.
– Волнуетесь за поклонника? – заметил Хмарин.
– Он мне не поклонник, а добрый приятель, – ворчливо отозвалась Анна. – И да, мне очень неприятно думать так о человеке, который казался таким хорошим.
– Он не человек, – после заметных колебаний огорошил Константин. – И совершенно точно убийца. Непонятно одно – выступал ли он в этом качестве сейчас или нет…
– Вы шутите? – нахмурилась Анна. – Владимир… навь? – голос опять прервался, пришлось откашляться.
– Водяной речки Таракановки.
– О господи! – пробормотала Титова. – Я, наверное, всех знакомых теперь подозревать буду…
– Не думаю, что их много в вашем окружении, – утешил Константин. А потом продолжил неожиданно миролюбивым, мягким тоном: – Навьи твари – не зло сами по себе. Если разбираться, ещё неизвестно, на чьих руках больше крови – Водовозова или моих. Война была, – напомнил он, когда собеседница вскинула изумлённый взгляд. – Понять их бывает трудно, это да, ну так и людей не проще.
– Но почему-то же он соврал! – Анна всё ещё хмурилась.
– Почему-то соврал.
– А много навьев в Охранном отделении? Да и вообще, среди чиновников? Отчего они на службу идут? – предпочла Анна заговорить о мирном.
Хмарин опять засомневался, стоит ли выдавать подробности, но потом махнул рукой. Раз имел неосторожность разоткровенничаться, так пусть хоть Титова поймёт, как всё это существует!
Навьи довольно редко выбирали жизнь среди людей, но некоторые охотно примеряли человеческие лица и даже добивались высокого положения. А порой, когда мир вокруг менялся до неузнаваемости и прежняя, веками привычная жизнь становилась невозможна, у них не оставалось выбора. Например, как с большинством водяных Петрограда. Они даже в довоенные годы раздора между людьми и навьями нередко показывались среди людей, достаточно вспомнить службу Вассера и его жизнь до того.
Мокрецов, в отличие от младших, никаких ограничений не имел и мог оставаться таким же водяным, каковым был по заветам предков, но он после примирения соседей решил выйти в люди, чтобы приглядывать за своим молодняком, который считал сыновьями, да и увлёкся. Откуда взял деньги – неясно, но мало ли добра покоится в водах Невы! А там, может, и из Ладоги сосед подсобил, и Онежские какие клады выменял.
В Охранке Водовозов был единственным водяным. Имелось ещё несколько навьев, включая одного из заместителей Осташкова, но их природы Хмарин не знал – не больно-то они рвались откровенничать. Раньше, когда был в полной силе, Константин не успел с ними познакомиться и узнать точнее, а сейчас его способностей хватало разве что почуять чуждую природу.
– А всё-таки страшно интересно, что за ссора вышла у государя Петра с навьями, – вздохнула Анна. – Да ещё такая грандиозная!
– А какая ещё ссора может быть с хозяином всей земли? – усмехнулся Хмарин. – Для них титул царя ещё важнее, чем для людей.
Мокрецов занимал небольшой особняк в три этажа на Николаевской набережной Васильевского острова, окнами на Большую Неву. Выкрашенный в нарядный бирюзовый цвет скромный фасад без балкона не выделялся в ряду похожих.
Внутри оказалось совсем не так светло и уютно. Окна закрывали плотные, глухие шторы. Просторный холл, забранный тёмными, словно замшелыми, деревянными панелями, скупо освещала пара керосиновых ламп: одна на столике при входе, другая – на верху широкой деревянной лестницы, ведущей на второй этаж.
Гостей встретил очень медлительный, грозного вида слуга, одетый просто и грубо – в косоворотку без вышивки и небелёного льна портки. Босой, заросший густой тёмно-русой бородой чуть ли не до бровей, он походил на разбойника с большой дороги, так что Анна невольно подалась ближе к спутнику. А когда поняла, что и тот поглядывает на странного лакея с напряжённым вниманием, и вовсе встревожилась.
– Ждут вас, – как в трубу прогудел великан. – Одёжу.
Хмарин помог Анне снять её тяжёлый овчинный кожух, отдал шинель.
– Туда. – Лакей махнул рукой. – Справа дверь открыта.
Сам он нырнул куда-то в сумрак за лестницей. Титова подхватила спутника под локоть, а тот даже насмешничать не стал, похлопал ободряюще по руке. В этом пещерном сумраке и ему было неуютно, что уж про Анну говорить!
– Отчего тут такие потёмки? – не выдержала Анна. Ступеньки зловеще поскрипывали под ногами, а гнетущая тишина, пахнущая холодной сыростью, заставляла тревожно озираться и ждать беды. – Хозяин на электричестве экономит?
– Хозяин его не любит, как и железо, – ответил Хмарин. – А вот про темноту не скажу, я у него дома тоже впервые.
Наверху оказалось куда менее пугающе, и для этого хватило обычного дневного света: там портьеры подбирали витые шёлковые шнуры. Небо за окном продолжало хмуриться, оттого что февральская погода снова развернулась к оттепели с мелким мокрым снегом, но даже в таком сером свете тёмное дерево стенных панелей выглядело сдержанно-благородным, а зловещая атмосфера таяла.
Оживляли обстановку и слегка искажённые эхом отзвуки голосов, которые стали слышны на середине лестницы, и гости невольно ускорили шаг. Из-за приоткрытой створки двойных дверей доносился низкий, спокойный мужской голос, вещавший что-то о погоде и перспективах ледохода.
Хмарин потянул тяжёлую дверь, и голос мгновенно смолк. Анна, робея, шагнула в комнату. Сил и решимости ей придавало только присутствие за спиной Константина, если бы не он, так бы и мялась под дверью невесть сколько.
Гостиная, к счастью, была лишена мистической атмосферы. Её украшали шёлковые голубые обои с бронзовым рисунком, вычурная мебель позапрошлого века, печка в изразцах. Имелась затейливая люстра с хрустальными подвесками и свечами, тогда не горевшая и, казалось, давно не зажигавшаяся. А ещё вкусно пахло свежим кофе, большой фарфоровый кофейник в окружении изящных чашек стоял на низком столике между сидящими людьми.
Мокрецова Анна не видела ни разу, но легко узнала его в солидном, с брюшком и окладистой бородой господине, одетом в старомодный тёмно-зелёный бархатный сюртук, однако куда лучше подходивший ему, чем мог бы современный пиджак. С него хоть сейчас можно было писать барина времён расцвета русской усадьбы, только переодеть в шёлковый халат да посадить на веранду у самовара.
Кроме него была ещё одна пара, Анна сразу предположила, что супружеская. Господин лет пятидесяти в прокурорском мундире очень походил на сытого и вальяжного домашнего кота, и сходство усиливала забавная, пегая седина, которая легла на пышные усы полосками. Его супруга с первого взгляда производила впечатление очень тёплое и домашнее – так лучисты были её голубые глаза в обрамлении тонких морщинок и так тепла мягкая улыбка. В строгом, по возрасту, но не без кокетства прямом платье, украшенном на бёдрах драпировкой и тканевой розой, с тщательно, по моде уложенными волосами, она выглядела яркой и немного легкомысленной. Непривычно легкомысленной.
Эту особу Анна знала, но видела её до сих пор только в строгом костюме с врачебным халатом поверх и с пучком на голове или даже медицинской шапочкой. Доброва Елена Александровна, талантливый хирург, читала в «Пижме» пару курсов.
При появлении дамы мужчины встали, хотя и выглядели при этом удивлёнными.
– Вы не один, Константин Антонович? – заговорил хозяин. Голос у него оказался очень сильный и звучный, так что даже от спокойного тона хотелось втянуть голову в плечи. – Неожиданно, право. Но приятно, приятно, ничего не скажу. – К руке Анны он склонился весьма прытко для своей стати.
– Я тоже не думал, что у вас гости. – Поприветствовав хозяина, Хмарин без видимой приязни обменялся рукопожатиями с Добровым, приложился к руке его супруги. – Это Анна Ильинична Титова, она помогает мне в расследовании. Анна, это Александр Ярославич, хозяин, и супруги Добровы, Сергей Сергеевич и Елена… Андреевна, – запнувшись, назвал он.
– Александровна, – хором поправили женщины и улыбнулись.
– Мы знакомы, – пояснила старшая. – Анна из моих учениц.
– И чем может эта милая барышня помогать в расследовании? – с явным неудовольствием проговорил Добров.
– Не ворчите, мой дорогой, это вам не к лицу, – решительно отбила жена и похлопала ладонью по сиденью рядом: – Анна, садитесь ко мне, ну их, этих мужчин.
Возражать Титова не стала.
– И всё же, Александр Ярославич, – заговорил Хмарин с явным недовольством, когда Анна устроилась на кушетке и мужчины тоже расселись. – Я рассчитывал поговорить с вами, для чего здесь Добровы?
– Ну ты же про Водовозова говорить собрался? А в таком деле куда без середника! – рассудительно прогудел Мокрецов.
Анна бросила на преподавательницу недоверчивый взгляд, а Добров опять разворчался:
– Может, барышне домой отправиться? А то вы сейчас договоритесь…
– Серёжа, ну довольно, – к удивлению присутствующих, осадил его не сыщик, а жена. – Сказали, что помогает, значит, так надо. Расскажите лучше, что он натворил? Владимир всегда производил впечатление очень разумного и сдержанного человека.
– Я не всё знаю, – насупился Мокрецов. – Лучше вон Хмарин расскажет.
– Да нет уж, давайте уж вы начнёте со своей стороны, а я добавлю, – уверенно отозвался Константин.
Анна сдержала рвущиеся с языка вопросы и постаралась не выдать собственного недоумения. Ясно же, не просто так он это сказал…
– Связался, дурак, с чужаками. – Хозяин дома, хмурясь, огладил бороду. – В политику полез. Говорил, не суйся ты в Охранку, неча там делать, наше мокрое дело – к речке поближе, а этот ишь куда подался…
– С кем именно связался?
– Да я почём знаю? Это я своих наперечёт, ближних соседей туда-сюда, а этих, кто подальше, и не опознаю толком. Сильная какая-то дрянь, осторожная, наши правила не нарушает, а по человечьим-то поди пойми!
– И давно вы об этих порочных связях осведомлены?
– А вот как ты вчера позвонил, так и вызнал. Ясно же, что не просто так ты нашим братом заинтересовался, вот я и пригляделся к мальчишкам своим. Чую – дух на нём чужой, нерусский. Тут-то и смекнул. Другие мирно, как и раньше, живут, а этот связался с заразой какой-то… Я вот и середника под это дело сразу позвал, ясно же, без его слова не обойтись.
– Я так и не понял, в чём именно его обвиняют. Само по себе общение с пришлыми навьями ничего не нарушает, – задумчиво проговорил Добров. На Анну зыркнул, но, видя, что она спокойно слушает и не просит разъяснений, ничего о ней не сказал.
– Точные статьи ещё обозначить придётся. Но думается мне, шпионская деятельность, подстрекательство к революции и посягательство на целостность Государства Российского точно есть, – проговорил Хмарин с расстановкой. – А вот есть или нет убийство – тут ещё разбираться надо.
В этот раз Анна не смогла удержаться от косого, растерянного взгляда на сыщика, но едва ли это кто-то заметил: присутствующие хмурились, осознавая сказанное. Титовой даже проще было: это она в первый момент подивилась тому, как Константин к такому выводу пришёл. А потом-то уже сообразила, что и с чем столь быстро и ловко связал сыщик: брошюры, загадочного «В.» из записной книжки и молчание Водовозова относительно собственного знакомства с Ладожским. Если он с вражеской разведкой связался, тут уж любой станет юлить.
Одно непонятно, на кой он его к Татьяне на бал притащил?..
– Серьёзные грехи, особенно для должностного лица, – проговорил Добров. – Кого он, по-твоему, убил?
– Ладожского. Тот на него работал. Вероятно, осознал, во что вляпался, решил или уйти, или вовсе сдать его полиции.
– Его бы допросить! – проговорил прокурор. – А то слова пока – только слова, а на кой он с чужаками связался – неясно.
– Я затем к нашему уважаемому хозяину и пришёл, чтобы с его ведома всё делать, а не через голову, – сказал Константин.
– Это ты верно решил, – одобрительно кивнул Мокрецов и погладил бороду. Кажется, слова полицейского очень ему польстили. – Понимание твоё уважаю. Негоже без старших в такие дела лезть.
– А ещё с Вассером поговорить надо. Он убитого тоже неплохо знал.
– Тоже подозреваешь? – насупился старший водяной.
– Гораздо меньше, но потолковать – надо. Кроме того, он за свою выходку тоже заслуживает наказания. – Хмарин вскользь глянул на Анну, которая молча и с большим интересом слушала, а догадавшись, о чём речь, глянула на него с особенным любопытством.
– А этот-то что натворил? – озадачился Мокрецов.
– Барышню вот обидел, напугал, в канал макнул по этакой погоде. Я верю, что убить не хотел, но она могла пострадать. Спасибо, нервы у Анны Ильиничны крепкие.
Анна на этих словах опустила взгляд. Происшествие так впечатлило её само по себе, столько нового вывалило, что о наказании для водяного она даже не задумалась. Все в детстве сказки слушали и читали, ну какое наказание для нечисти за обычное озорство? Почему-то совсем не пришло в голову, что жизнь среди людей налагает на них и обыкновенную уголовную ответственность.
Но было приятно, что об этом задумался Константин.
– Ладно. Устроим, – сурово кивнул Мокрецов. – Завтра перед рассветом приезжай на стрелку Васильевского острова, к Биржевому скверу, там и свидишься с ними. И я там же буду, и середнику бы не мешало прийти, – назначил Мокрецов. Добров медленно кивнул, а старший водяной продолжил: – Да говори уж, по глазам вижу, не всё это. Ещё кто из моих оболтусов провинился?
– А вот сейчас и видно будет. Умеют ли водяные справляться со льдом?
– Это смотря что сделать надо. Если до воды добраться – запросто, где надо, полынью сработаем в момент.
Что надо – Хмарин объяснял довольно долго, со всеми вариантами. Мокрецов сначала удивлялся, кому такое в голову взбрело, потом пытался прикинуть, как подобное провернуть можно, но ничего путного так и не придумал.
– Ты пойми, Константин Антонович, водяной – он сильный, особенно у воды, особенно в своей речке. Пока речка есть, водяного не одолеть, не покалечить, не убить. Но то, что ты говоришь, это же не про речку. Это по-вашему больше, по-человечески, взять воды да слепить сосульку, в живот пырнуть. Наши силы так не работают. Волной захлестнуть, водоворотом закрутить, рыбу от снастей отвести – запросто. А вот так… Не мог этого водяной сделать, точно говорю.
– А кто мог? – этот вопрос Хмарин задал уже Доброву.
– Ты как спросишь! – Прокурор подкрутил ус, посмотрел на жену, словно о чём-то с ней безмолвно совещаясь. – Так с ходу никто и в голову не приходит… Но погоди, что, умбру с трупа не сняли?
– Снял, да только мутное там что-то, смазанное. Отметься явственно кто-то из навьев – я бы и не пытался людей искать. А тут… Не поймёшь. И так могло быть, и этак.
Некоторое время они ещё поговорили о деле, но видно было, что идей нет ни у кого. Оставалась одна надежда: на завтрашний разговор с водяными.
Водовозов наверняка учуял, что в кабинете Хмарин один, поэтому шагнул внутрь решительно и без стука. Константин бросил на него косой взгляд, на мгновение оторвавшись от бумаг, недовольно поморщился, но перед тем, как уткнуться обратно, коротко бросил:
– Добрый вечер.
– Да уж ночь почти, – проговорил тот и без приглашения уселся на свободный стул по другую сторону письменного стола полицейского.
– Ты пришёл сообщить мне об этом? – проворчал Константин.
Он делал вид, что читает. У него и до прихода незваного гостя буквы перед глазами плясали и словно бы местами менялись, а уж ощущение чужого присутствия и вовсе не оставляло надежды сосредоточиться.
– До чего безобразное зрелище, – проговорил Водовозов медленно, словно не услышав вопроса.
– О чём ты? – всё-таки сдался Хмарин.
– О тебе. Тебя городовые в приличных местах ещё не пытаются задерживать? Очень странно, морда как у беглого каторжника.
– Что тебе надо? – Константин закрыл папку и сцепил поверх неё руки. – Ты для этого в ночи явился?
– Почти, – усмехнулся он, ничуть не смутившись. – Думали наши, думали, что с тобой делать, и решили к середникам приравнивать. Не по обязанностям, ясно, и не по правам, но по общему положению. Кое-кто из навьев на тебя зуб точил, для ведьм ты лакомый кусок, особенно вот такой вот хилый и полуживой, но старшие высказались ясно, тебя не тронут. Конечно, нет гарантии, что кто-то вовсе уж наглый и правил не признающий всё-таки попытается, но ему лапы укоротят.
– То есть за меня отомстят? – ухмыльнулся Хмарин. И без того однобокая, улыбка у него сейчас вышла – только детей пугать.
– В худшем случае – да. – Собеседник не стал разводить сантименты. – Но скорее всего, никто не тронет. Сильным ты без надобности, слабые поостерегутся. Живи спокойно. Квартиру казённую, середнику выданную, тоже за тобой оставляют.
– Спасибо, – выцедил Константин, но водяной не обратил внимания на это недовольство. Помолчал несколько секунд, посмотрел задумчиво.
– Может, тебе помочь?
– Чем ты мне поможешь? Пашку вернёшь? – проговорил Хмарин насмешливо, и всё же голос дрогнул. Он не так много успел узнать о навьях, а вдруг?..
– Приличной нечисти из неё не выйдет, – заметил Водовозов. – А то, что может вернуть кто-нибудь из наших или колдунов потемнее, тебе очень не понравится. Сказки читал?
– Да уж понятно. – Хмарин заставил себя отогнать крамольную мысль. Он желал бы вернуть Пашу, но… Едва ли она сказала бы спасибо мужу, который сотворил из неё упырицу. Да и не она это была бы – чтобы такое понять, здравого смысла Константину хватало.
Пока. Но он надеялся, что со временем станет легче. Все говорили, что оно лечит.
– Я тебе другую помощь предлагаю. Вода – она всё смоет, всё примет, всё очистит…
– Ты меня утопиться, что ли, зовёшь? – Константин посмотрел на водяного со спокойным интересом. О самоубийстве он не помышлял даже в самые чёрные моменты, даже в пустой ночной тишине, а уж здесь и сейчас – подавно.
– Ты совсем дурак? – искренне удивился Владимир. – Мало в городе утопленников! Русалки из тебя не выйдет, на кой ты мне сдался?
– А что тогда? – не стал задираться Константин.
– Память. Вода может забрать память и чувства, она это умеет.
– Все? – Хмарин озадаченно приподнял брови.
– Хочешь – все, хочешь – часть, всё, что с нужным предметом связано.
Константин несколько секунд молчал, разглядывая странного гостя и гадая, в чём может быть подвох. Он точно был, это первое, что ему объяснили: никогда не верь навьям с ходу. Обманут. Или с умыслом, или сам поймёшь не так, как стоило бы, и тут сказки можно считать не то что вымыслом – прямой инструкцией.
– Все чувства, с предметом связанные? – наконец сообразил он, что именно в сказанном было не так.
– Ну а как ещё? Это ж не цирюльня тебе, чтобы тут побрить, а здесь оставить. Вода. Помнить жену свою будешь, но без вот этого всего, – он широким жестом обвёл полицейского, имея в виду его небритую осунувшуюся физиономию, мятый китель и несвежую рубашку.
– Знаешь, Водовозов… Иди-ка ты… в омут. Со своим лечением вместе.
– Всё-таки дурак. Охота страдать-то? Нет её и не вернуть уже, ну так и живи спокойно.
– Знаешь… – Хмарин запнулся, проглотив грубость. – Я тогда, выходит, не до конца понял, когда меня предупреждали вашей людской наружностью не обманываться: не люди вы, людьми не были и не станете, как бы ловко ни прикидывались. Теперь сообразил. Иди. За новости – спасибо. А это… благодарю покорно. Оно ещё хуже, чем пулю в висок.
– Ну, воля твоя. – Уговаривать водяной не стал, откланялся.
Константин дождался, пока тихо стукнет дверь, ткнулся лбом в сложенные руки.
Боль бы он хоть сейчас отдал, тут Водовозов глупость сказал. Боль, бессонницу, ком в горле и колючку, засевшую под грудиной. Вот только хватило соображения понять, что с ними вместе уйдут и память, и тепло, которое тлело где-то там, внутри, и давало силы жить.
Вода заберёт всё, что осталось ему от жены. А это не смерть, это хуже: предательство.