Меня разбудил стук в дверь — сильный и уверенный в том, что дверь откроют. Заспанно потянувшись, подошел к ней, широко распахнул и увидел на пороге жандарма в форме. Рядом с ним стояла пара солдат в серых шинелях, скучающе глядевших по сторонам.

— Господин Соболев? — уточнил полицейский.

Я молча кивнул.

— Можно документики? — попросил жандарм.

— А что происходит? — спросил я, открыв шкаф, достал из тулупа свой паспорт и протянул его полицейскому.

— Проводник пропал, — ответил тот, бросив на меня цепкий, колючий взгляд, явно оценивая, как я отреагирую на сказанное им.

— Какой еще проводник? — уточнил я, сохраняя спокойствие.

Меня такими фокусами не проймешь. Франц Иосифович хорошо научил меня владеть собой. Старый учитель Царскосельского лицея, за какие-то грехи сосланный в нашу глушь пожизненно. Много чего мне рассказал и поведал — больше у него все равно не было ни учеников, ни друзей, преподавать ему было запрещено. А отец считал, что образование мне нужно, и не только то, что дают в церковно-приходской школе. Скука старого преподавателя и мой пытливый ум дали кипучую смесь. Так что учил я историю вперемешку с географией, английский вместо французского — ибо он больше мне пригодится в жизни, по словам учителя, — а также этикет, сословные правила, законы, да и много чего еще, в том числе искусство владеть собой. Моя библиотека и любовь к книгам, кстати, достались мне по наследству от учителя, умершего год назад.

Мой паспорт тщательно изучают, даже просматривают через лупу, видимо, ища спецотметки подлинности. Затем очередь доходит до воинского предписания, выписанного мне в гарнизоне.

— А разрешение на оружие есть? — уточнил жандарм, выразительно глянув на мой монстробой.

— А зачем оно мне? — удивленно спросил я, протягивая руку за своими документами. — Я же дворянин. Согласно закону, имею право на владение и ношение личного огнестрельного оружия для защиты собственной жизни и достоинства. Это не пушка и не пулемет, запрещенные к владению.

— И грамотка титульная имеется? — уточнил жандарм, испытующе глядя на меня.

— В паспорте есть отметка о дворянском происхождении, — я указал в раскрытом документе нужную строку. — Но если хотите, могу предоставить и титульник.

Жандарм на секунду задумался, затем уточнил:

— Что-нибудь ночью слышали или видели?

Я отрицательно качнул головой:

— Я долго читал, а потом спал.

— А мне сказали другое, — жандарм снова взглянул на меня. — Утром господин Порохов видел, как официантка из вагона-ресторана выходила из вашего купе.

Я, немного смутившись, опустил взгляд и тихо буркнул:

— Есть вещи, о которых джентльмены не спрашивают друг у друга.

— И много взяла? — ухмыльнувшись, спросил жандарм.

Явно проверяет. Скорее всего, с Олей он уже говорил — что она сказала, я не знаю. Так что лучше тут не врать.

— Я вам сейчас в морду дам, — спокойно ответил я.

— А я вас арестую, — ухмыляясь, сказал жандарм.

— А потом отпустите, — все так же спокойно ответил я.

— Нападение при исполнении, — сказал тот, оценивающе смотря на меня.

— Оскорбление чести и достоинства женщины, — ответил я. — А также препятствование в исполнении воинского долга: я еду на учебу, вас от тварей защищать. Ты что, сам молодым не был? — перешел в наступление я. — Прорывы один за одним идут, твари целые деревни вырезают. Никто тебе не позволит боевого пилота по надуманным предлогам мариновать, скорее самого в комендантские роты направят. А мне разве что штраф будет да пожурят.

Жандарм еще раз оценивающе посмотрел на меня, затем на документы у себя в руке. Похлопав ими по ладони, он протянул их мне назад со словами:

— Значит, ничего не видел? Ну что ж, счастливого пути.

Козырнув, он развернулся и пошел дальше, уводя следом солдат.

* * *

— Ну что? — урядник взглянул на подчиненных, проводивших опрос пассажиров.

— Глухо, — безнадежно махнув рукой, старший из них устало зевнул.

Он только что прибыл с расследования поножовщины: пара ямщиков, перепившись, порезали друг друга, выясняя, чей рысак лучше. До этого он расследовал перестрелку в китайском квартале, а тут это еще — проводник, неведомо куда пропавший с поезда. Хотя почему неведомо?

— Он в Ужанихе выходил. Официантка из вагона-ресторана видела. И, видимо, там и остался.

Вначале он этим словам не поверил. Девчонка что-то крутила, врала — он хорошо умел чуять ложь, привык видеть за годы работы. Что-то она не договаривала. А потом, когда узнал, что ее видели возле купе Соболева, решил дернуть за эту ниточку, но она ни к чему не привела. Пацан уверенно себя вел, даже на провокации не повелся: не вилял, не крутил ничего, смотрел прямо. А что с девкой ночь провел? Ну, то дело молодое. Железнодорожное начальство это, конечно, не одобряло и могло за такое уволить — отсюда и нервозность и страх у официантки. То ли на пацана повелась, заскучав в дороге, а тот молодой, смазливый, то ли денег дал. Да наплевать — не его дело. Но теперь он в ее словах уже не сомневался.

— Это точно? — уточнил урядник, нервно покрутив ус.

Станция Ужаниха — это гиблое место. Рядом каторга, сам городок переполнен беженцами, которых дальше в большие города пускать нельзя. Местное отделение жандармов напоминало осажденную крепость, почти не контролируя обстановку, а сил и средств все не хватало навести там порядок.

— Точно, я проверил, — сказал жандарм. — Она как раз к кадету бегала во время остановки, ну и видела в окно, как тот выходил. Ее саму также видели — как она из купе курсанта выбегала. Шалава, — добавил он. — Видно, пацан хорошо денег отсыпал из подъемных. Понимает, что в казарме бабу хрен уже понюхает.

— М-да, — урядник потеребил ус.

Да и хер с ней — его моральный облик официанток мало интересовал. Как и пропавший проводник. Про него давно была информация, что контрабандой промышляет, да все не могли взять — умный, гад, был и хитрый. Да вот исхитрился: видно, старого ублюдка где-то и подрезали за его дела — или товар пытались отобрать, или деньги, или нарвался на наркош. Да и бес с ним.

— Все, отпускай поезд, — он махнул рукой. — Дальше состав держать нельзя, им и так через гиблые места ехать, и чем больше дневного времени у них будет, тем лучше.

Первичное расследование он провел, а что еще может сделать? Разве что в Ужаниху местным жандармам телеграмму отбить, вдруг те что увидят или услышат, или труп в железнодорожной форме найдут при обходе путей — что скорее всего.

* * *

Усть-Каменск

Спустя три дня мы наконец-то доползли до него, и началась перетасовка состава: вагоны прицепляли, отцепляли, тасуя между собой и невесть с какими поездами. Повсюду суета. К нашему поезду, отцепив от него несколько вагонов с углем и один с беженцами, присоединили несколько бронированных вагонов, обшитых стальным листом. Наверху одного из них виднелась башенка с пулеметом. Вместо нашего паровоза нам впрягли более мощный — новенький «Илья Муромец» стоял под парами, разогреваясь. Впереди него двигались две платформы: одна с песком, другая с запасными рельсами и шпалами. Возле бронированных вагонов стоял караул.

— Золото с приисков повезем, — хмыкнув, сказал новый проводник, глядя на железные ящики, что сгружали из бронеавтомобиля, подъехавшего к перрону. Потом их стали перегружать в бронированные вагоны.

Вместе с новым паровозом сменилась и поездная бригада. День-два отдыха в привокзальном доме для персонала железной дороги — и они отправятся назад, под стук колес развозить пассажиров и грузы по просторам нашей необъятной родины.

Оля заскочила ко мне в самом конце, когда, пользуясь пересменкой и общей суетой, никто никого не видел. Быстро клюнув меня в щеку, она протянула мне тяжелый сверток:

— Держи, это тебе.

Я вопросительно глянул на нее.

— А я сама не знаю, — пожала плечами Оля. — Что там Поликарпыч вез, он должен был это кому-то здесь передать. Я для него это в морозилке хранила. Может, тебе пригодится, а нет — так выкинешь по дороге. Мне с этим возиться не с руки. Спасибо тебе за все и прощай.

На миг задержавшись, она провела рукой по моей щеке. Я заглянул ей в глаза, стремясь запомнить красивое лицо. А затем она выпорхнула из вагона, громко стуча каблучками, и исчезла в людской суете вокзала. Что ж, прощай. И пусть бог тебя хранит. Зла я на тебя не держу.

Вагон-ресторан пока не работал, поэтому пришлось отрезать себе широкий ломоть хлеба. Затем я резанул сальца, достал пару яблок и принялся есть, глядя в окно. Ехать нам еще дня четыре, а уже надоело. Может, с новым поездом дорога быстрее пойдет? Припасы есть, кормят неплохо, дорожный хлеб, правда, заканчивался — завернутый в тряпицу, он долго не черствел, но все же дорога давала о себе знать. Надоело все же это сидение, как и книги, и все вокруг. Особенно бесконечные остановки и ремонты дороги. Такое впечатление, что мы ее заново прокладывали. Поездная бригада не хуже ремонтной клала рельсы, стягивала шпалы, а поезд, как хромой инвалид, еле полз, особенно ночью, боясь полететь под откос. Твари зверствовали, и слава богу, что с этим хоть что-то стали делать, судя по словам Медведя.

Ладно, я просто устал. Прикрыв глаза, откинулся назад. Я все время с кем-то прощаюсь, часто даже не успев привыкнуть. Может, от этого и хандрю.

Устав скучать, вышел на перрон, увидел бронированные вагоны и оцепление солдат.

'Интересно, и на сколько там золота? — я невольно вспомнил тяжелые ящики, каждый из которых за ручки несли сразу двое. Сколько их там было? Один, два, три, четыре… — вспоминал я. — Кажется, пять. Если в каждом из них килограмм сорок, то выходит под двести килограмм. Стандартный червонец весит восемь и шесть десятых грамма. Быстрый подсчет… Ого, солидная сумма выходит: больше двухсот тысяч зараз. М-да, куш серьезный, не удивительно, что его так охраняют. В каждый из вагонов зашло по два десятка солдат. А из башенки наверху выглянуло толстое дуло пулемета, поводившее по сторонам, словно приглядываясь к обстановке. Броня на вагоне, бойницы, прорезанные по бокам, — попробуй подлезть. Разве что на мехах в атаку пойти. Но я еще не слышал, чтобы бандиты ими владели.

О, трогаемся наконец! Паровоз издал пронзительный гудок, и я прыгнул на ступеньки вагона, проводил городок прощальным взглядом и направился к себе. Ехал я опять один, хотя уже и был бы рад попутчикам.

Развернув сверток, заглянул внутрь. Увидел осетровый балык — явно заботливо оставленный Олей, знавшей про мою любовь пожрать и подкармливавшей меня всю дорогу в вагоне-ресторане. А вместе с рыбиной лежал металлический термос с пломбой на боку. Ярко-красное пятнышко хрустнуло под моим нажимом. Отвинтив крышку, я увидел запаянную стеклянную колбу, а внутри переливалась густая, светло-медового оттенка жидкость — та самая, что при мне выдавливали несколько дней назад в китайской деревушке. Только здесь раза в три побольше, чем тогда. И все же…

Ну что ж, вот тебе и ответ, Медведь, случайно или специально тогда китайцы подсунули мне тот фальшивый слиток. А выходит, они для Петра Ефимовича старались. Он через них свои дела крутил. Коснись что — он не при делах. Все свои грехи на них и перевесит.

Ну что ж, да приумножатся потери врага! В отличие от Ольги, я это добро пристроить сумею. Соломон Маркович дал мне адресок, к кому с трофеями из пробоев зайти можно. Хотя торопиться не стоит: кто знает, может, и для себя такое добро стоит приберечь. В таком виде, — я глянул на запаянный стеклянный флакон, — она может храниться вечно. Жива вообще срока годности не имеет после извлечения.

…………

Скучно. Устав от одиночества, отправился в вагон-ресторан, прихватив книгу. Хоть так сменить обстановку.

— Чего изволите? — высокая женщина лет сорока приветливо мне улыбнулась, не глядя на мой внешний вид. Видимо, ее уже успели предупредить.

Я аккуратно сунул ей в карман фартука сложенную гармошкой пятерку.

— Для легкого пути, — шепнул я.

Та понимающе кивнула. Маленькая хитрость, чтобы облегчить себе долгую дорогу, которую мне подсказала Оля. Официантка благодарно улыбнулась.

— Чаю и сухариков, — попросил я.

— Присаживайтесь, — она указала на свободный столик. — Я сейчас чай принесу, как раз свежий заварила.

Присев, я открыл принесенную книгу. В этот раз мне компанию будет составлять Никколо Макиавелли и его труд «Государь». Я уже раза два к нему подступался, но так и не осилил. И не потому, что не понимал смысла сказанного там, а скорее не мог принять. Как-то там все слишком прагматично и безжалостно. Совесть, мораль — все то, что делает человека человеком, — лишнее, если мешает достижению цели. И все же…

А разве я сам не поступал в последние дни так, как считал нужным и правильным для себя? Не знаю, но желания копаться в себе я не испытывал. С людьми надо поступать как правильно и должно. А с такими, как Клещ, его подручные, Поликарпыч давешний… Уверен, что на его руках немало крови. Сколько он таких бедолаг спустил под откос — знает лишь он и Создатель. Любой встречный-поперечный на убийство не пойдет.

Или Кафтанов — в благородные игры с ним играть? Ну-ну. Законы, прокуроры, суды да жандармы — все это куплено и лежит у него в одном кармане. И что выходит? Сыграй я правильно, по закону и чести, как мне Шапошников говорил, — пропал бы. Нельзя с ворами и негодяями играть по-честному. Точнее, если ты не можешь себе этого позволить. А с такими… Здесь как в уличной драке: бей всем, что есть под рукой, главное — выжить.

Короткая борьба с совестью закончилась, когда мне принесли чай и вазочку с сухариками.

— Сорок копеек, — сказала официантка, произвела расчет и снова упорхнула к себе, оставив меня одного.

Подтянув к себе чай, я открыл книгу, погрузившись в чтение.

— Молодой человек, — голос, раздавшийся за спиной, заставил меня оторвать глаза от книги и посмотреть на того, кто обращался ко мне.

Высокий статный господин с сединой в волосах, с небольшой бородкой, в костюме-тройке, опираясь на трость, с интересом смотрел на меня. Видно, кто-то новенький, подсел на последней остановке.

— Простите, что отвлекаю вас. Позвольте представиться: Епифанов Аркадий Кузьмич, купец первой гильдии, член губернской думы.

— Иван Ратиборович Соболев, — представился я в ответ. — Дворянин, еду в Новосибирскую академию пилотов для прохождения обучения.

— Одаренный⁈ — переспросил купец. — Хотя о чем это я? Разумеется, Одаренный, раз вы едете учиться управлять механоидом. Так о чем это я? Еще раз простите, что побеспокоил вас. Просто вы стали невольным предметом спора между мной и моим другом, журналистом нашего региона, — он указал на молодого мужчину в клетчатом пиджаке, с интересом смотрящего на меня. — Точнее, не совсем вы, а общий уровень образования в нашей стране. Простите, но вы ведь оканчивали обычную церковно-приходскую школу?

— Да, — кивнул я. — Все семь классов из тех, что у нас были.

— Это хорошо, — Епифанов довольно кивнул. — А то, судя по вашей книге, я решил, что вы проходили обучение в частной гимназии или государственном лицее для Одаренных.

— Нет, — ответил я. — У нас в Острожске их просто нет.

— Жаль, конечно, но в таких городках, как ваш, они явно ни к чему. Итак, суть нашего спора заключается в следующем: я считаю, что уровень образования, даваемый в начальных школах, достаточен для развития мыслей и собственных суждений о происходящем в стране. Мой друг считает иначе, полагая, что церковь в принципе необходимо отстранить от образования и сделать его общедоступным, без сословных и имущественных ограничений. Возможно, вы сможете разрешить наш спор.

— И каким образом? — уточнил я, отложив книгу.

— Мы с моим другом зададим вам несколько вопросов, и ваши ответы позволят нам решить, кто в итоге оказался прав.

Я задумался. Выступать цирковой обезьянкой мне не хотелось, но с другой стороны — скучно.

— С нас хороший обед в благодарность за вашу помощь, — предложил купец.

В вагоне-ресторане подавали на выбор одно из трех бесплатных блюд, входящих в стоимость билета, и они не сильно радовали разнообразием. А вот за деньги там было полное раздолье — главное, плати. Так почему бы и нет?

— Хорошо, — согласился я.

— Присядем к нам, — предложил купец, указав на их столик, и я переместился к ним, оставив на своем недочитанную книгу.

Представившись, журналист оценивающе посмотрел на меня, а затем с ходу задал вопрос:

— Назовите определяющий момент в истории России, влияющий на ее будущность сейчас.

Я ненадолго задумался, затем уточнил:

— В каких временных рамках?

— Ближайшие сто — сто пятьдесят лет, — ответил журналист, переглянувшись с купцом.

— Великий договор, — не задумываясь, ответил я.

— Можно поподробнее? — попросил купец, подавшись вперед.

— После сражения возле Екатеринбурга, когда армия, возглавляемая Пугачевым, опрокинула царские войска и начала движение на Москву, и последовавшего бегства из страны Екатерины, ранее захватившей трон у своего супруга, централизованная власть в стране перестала существовать. Пожар гражданской войны разгорался, началось вторжение на внешние границы: турки, поляки, затем австрийцы. Страна трещала и полыхала, все резали всех, объявились новые самозванцы. Снова начались смутные времена. И тогда для спасения Отечества фельдмаршал Суворов начал переговоры с бунтовщиками. А после заключили Великий договор, несмотря на сопротивление аристократии, готовой отдать страну в руки иноземцев, лишь бы она не досталась народу. Собрали Земское собрание, в ходе которого и был объявлен первый из законов, освободивший людей от крепостной зависимости. Потом была проведена имущественная реформа, распределившая землю: больше половины ее было передано из владения помещиков непосредственно крестьянам, ее обрабатывавшим. Ну а потом все остальное, включая выборы нового императора, чьи потомки и правят нами сейчас.

— Хорошее знание истории, — качнул головой журналист. — И вы, как я понимаю, учились не только в вашей церковно-приходской школе, судя по вашей книге и манере говорить.

— В нашей церковно-приходской школе вообще мало чему учат. Последний учитель умер два года назад от тифа, — ответил я. — Сейчас только отец Агапий отвечает за образование, но учит он редко, два раза в неделю, и в основном Закону Божьему, ну еще немного читать, считать и писать.

— А вы как же? — уточнил купец. Открыв записную книжку, он начал что-то записывать.

— А я занимался самообразованием. Плюс у меня был хороший учитель из ссыльных. Одну из книг, доставшихся мне после его смерти, я и читаю сейчас.

— Полагаю, образованный был человек? — задумчиво спросил купец, погладив бородку.

— Да, — ответил я. — Только ему было запрещено преподавать.

— Жаль, он мог бы, судя по вам, многое рассказать детям, — ответил журналист. Затем повернулся к купцу: — Аркадий Кузьмич, я думаю, вы сами понимаете, что молодой человек явно не может считаться образцовым выпускником церковно-приходской школы. О чем я вам сразу сказал, едва увидев книгу, которую он читает. Вам вместе с губернатором и отделом образования следует почаще выбираться за пределы Новосибирска, чтобы хоть понимать, что творится в губернии, которой вы изволите управлять. Или, по-вашему, это нормально, что в школе по два года нет учителя, а детей учит церковный батюшка два раза в неделю счету и письму?

— Я уже сделал для себя отметку об этом, — буркнул купец. — Но вы же понимаете, что найти учителя, согласного ехать работать в Острожск, очень непросто. Желающих очень мало.

— А я о чем говорю? — взвился журналист. — Образование должно быть общедоступным! Все эти сословные, имущественные цензы — это пережиток прошлого, той древности, когда людей на борзых щенят меняли, а барин каждое утро мог требовать себе новую девку из крепостных для блуда. Мы ежегодно теряем светлые умы, даже не зная о них, потому что они гибнут в темноте безграмотности в таких вот медвежьих углах, — прошу прощения, молодой человек, — как ваш Острожск.

— Молодой человек, вы не против нам составить компанию и пообедать? — спросил купец, умоляюще посмотрев на меня, явно не желая оставаться один на один со своим спутником.

Глянув на часы, я встал, чтобы перенести оставленные на время разговора вещи.

— До вечера я совершенно свободен.

Обед плавно перерос в ужин, и мне было действительно интересно наблюдать и слушать. До этого у меня почти не было никаких политических предпочтений, я вообще не знал о существовании партий в нашей стране, о каких-либо течениях. Александр Иваныч был прогрессист, сторонник политической партии, требовавшей проведения реформ в стране. Купец, наоборот, был сторонником консерваторов, тщившихся сохранить уже существующее в стране положение, боясь, что скоропалительные реформы с учетом внешней угрозы от тварей погубят и без того неустойчивое равновесие.

У каждого из них была своя правота, свои доводы и аргументы, и видно, что ведут они этот спор уже давно, при этом сохраняя уважение друг к другу. Интересно: только за один вечер я узнал больше о происходящем в стране, чем все, что я знал до этого. Признаться честно, я особо и не интересовался — все это было таким далеким и ненужным. И все же касающимся и влияющим на жизнь каждого из нас.

И здесь я был на стороне Александра Ивановича. Перемены все-таки нужны. Плавные, постепенные, но они должны быть. Законы должны меняться вместе с обществом, их создавшим.