Германик покинул Рим и Италию в консульство Целия Руфа и Помпония Флакка. Он отправился через Адриатическое море и, проплывая вдоль побережья Далмации, встретился с Друзом, который, как я уже упоминал, был направлен туда в связи с войной между Арминием и Марободом. Затем, следуя вдоль Иллирии, он прибыл в Никополь в Эпире, близ Акция, где вступил во второе консульство, в котором его коллегой был Тиберий.

Тиберий Цезарь Август (III) – Германик Цезарь (II). Год от основания Рима 769. От Р. Х. 18.

Плавание Германика было трудным и опасным, что вынудило его задержаться в Никополе на некоторое время, пока его флот, сильно пострадавший, ремонтировали. В этот промежуток он воспользовался возможностью осмотреть места, прославленные победой, которая сделала Августа властелином Римской империи. Он осмотрел мыс и залив Акция, памятники, воздвигнутые победителем, лагерь побеждённого – всё это напоминало ему о его предках. Ведь он был внуком Антония и правнуком Августа, так что во всём, что он видел, находил поводы и для радости, и для скорби.

Затем он снова отплыл и, прибыв в Афины, выразил уважение к этому древнему и славному городу, войдя в него без пышности, в сопровождении лишь одного ликтора. Афиняне же старались оказать ему самые изысканные почести, приукрашивая свои льстивые речи воспоминаниями о славе предков.

Из Афин он отправился в Эвбею, а оттуда – на Лесбос, где Агриппина родила дочь, названную Юлией, последним из их детей. Германик продолжил путь через Геллеспонт, посетил города Перинф и Византий во Фракии, прошёл Босфорский пролив и достиг входа в Понт Эвксинский, удовлетворяя своё любопытство и похвальное желание увидеть воочию то, что он знал лишь понаслышке. Эти путешествия благородного принца приносили пользу народам: везде, где он проезжал, он восстанавливал порядок и спокойствие в провинциях, измученных внутренними раздорами или несправедливостью магистратов.

На обратном пути он намеревался посетить остров Самофракию, знаменитый на весь мир своими мистериями, но северные ветры помешали ему, и он вновь направился вдоль побережья Азии, осмотрел руины Илиона и истоки римского имени, после чего прибыл в Колофон, чтобы обратиться к оракулу Аполлона Кларосского.

Тацит в связи с этим рассказывает об особенном ритуале этого оракула, где, в отличие от Дельф, пророчествовал не женщина, а жрец, избираемый из определённых местных семей, обычно милетского происхождения. Жрецу сообщали лишь число и имена вопрошающих, после чего он спускался в пещеру, пил воду из таинственного источника и, вдохновлённый ею, – хотя сам был неучёным и не знал поэзии – давал ответы в стихах на темы, волновавшие каждого. Разумеется, такая процедура требовала участия храмовых служителей, и можно догадаться, что они не оставались в стороне. После смерти Германика утверждали, будто оракул предрёк её, но до события никто об этом не подозревал.

Тем временем Гней Пизон, которому было поручено всячески противодействовать и досаждать Германику, начал свою гнусную миссию в Афинах. Он вступил в город с таким шумом, что посеял смятение и страх, и обратился к народу с речью, полной оскорбительных намёков, косвенно обвиняя Германика в том, что он уронил славу римского имени, оказывая благосклонность и уважение не афинянам (которых уже несколько веков как не существовало), а сброду из разных народов, союзникам Митридата против Суллы и Антония против Августа. Он даже вернулся к прежним временам, чтобы упрекнуть их в слабых успехах в войнах с Македонией и несправедливости по отношению к самым знаменитым из своих сограждан. Помимо мотива уязвить Германика, желчь Пизона разгорелась из-за личной неприязни к афинянам, которые по его просьбе отказались восстановить в правах некоего Теофила, осужденного за подлог по приговору Ареопага.

После этого внезапного вторжения он уехал и, пересекая Киклады, добрался до Германика на Родосе. Этот принц знал, как Пизон вел себя в Афинах. Но он был настолько мягок, что, видя, что тот готов погибнуть во время бури, выбросившей его на рифы, вместо того, чтобы радоваться несчастью своего врага, который был избавлен случайно, без его вмешательства, он послал триремы ему на помощь и освободил его. Такое великодушие не произвело на Пизона никакого впечатления. Он пробыл у принца всего один день и покинул его, торопясь раньше него добраться до Сирии.

Как только он увидел себя во главе легионов, не было средства, которое он не использовал бы для их развращения: раздача денег, низкие и непристойные ласки, объявленное пристрастие к плохим подданным против хороших. Он сместил старых центурионов, трибунов, строго следивших за дисциплиной, и заменил их своими клиентами или теми, кто добился расположения толпы самыми нестандартными способами. Он разрешил солдатам безделье в лагере, разврат в городах, беготню и жадность к грабежам в сельской местности: словом, стараясь льстить всем наклонностям этого сброда, он добился своей цели – заставил их полюбить его; и теперь его называли не иначе как отцом легионов.

Планцина отлично помогала ему; забывая приличия, подобающие её полу, она присутствовала на военных учениях, появлялась во главе эскадронов и когорт, произносила оскорбительные речи против Германика и Агриппины; и среди солдат даже некоторые из тех, кто дорожил долгом, потворствовали желаниям Пизона и Планцины, потому что ходил глухой слух, что они действуют не без одобрения императора.

Какую бы сильную досаду ни вызывали у Германика эти недостойные махинации и как бы ни стремился он положить им конец, он поставил выше службу принцепсу и республике и направил свои стопы в сторону Армении. Ород, поставленный царём этой страны своим отцом Артабаном после бегства Вонона, либо уже удалился, либо не оказал никакого сопротивления; и когда армянская корона вновь оказалась вакантной, Германик, следуя воле народа, отдал её Зенону, сыну Полемона, который под защитой римлян правил в части Понта и Киликии. Зенон с самого детства проявлял сильную склонность перенимать нравы и обычаи армян. Его явная любовь к охоте, вину и лошадям снискала ему сердца знати и простого народа. Так что с одобрения всей нации Германик возложил на него диадему в городе Арташате. Его новые подданные, воздавая ему почести, дали ему имя Артаксий, которое уже носили многие их цари.

Известие об этом акте верховной власти, осуществлённом Германиком в Армении от имени императора, достигло Рима примерно в то же время, что и весть об умиротворении волнений в Германии стараниями Друза. Обоим юным принцам было присуждено почётное овация, и по обеим сторонам храма Марса Мстителя воздвигли триумфальные арки с их статуями. Тиберий же находил больше славы в том, что укрепил мир мудростью своего правления, чем если бы одержал победы в открытых сражениях.

Германик также урегулировал дела Каппадокии и Коммагены, превратив обе, согласно постановлениям сената, в римские провинции, облегчив народам часть податей, которые они платили своим царям, чтобы сделать их новое положение более приятным и приемлемым. Двое его друзей, Вераний и Сервей, были назначены наместниками – один в Каппадокию, другой в Коммагену.

Лёгкость, с которой Германик добивался успеха во всём, что входило в его миссию, нисколько не утешала его из-за дурного поведения Пизона, который ещё недавно, получив от него приказ привести или отправить под командованием своего сына часть легионов в Армению, не счёл нужным подчиниться. Эти вполне справедливые недовольства принца ещё больше раздражались речами его друзей, которые, по обычаю всех дворов, преувеличивали правду, добавляли ложь и не упускали ни одного случая, чтобы выставить Пизона, Планцину и их сына ненавистными.

Германик был от природы мягок; политика же требовала от него скрывать свои чувства. Поэтому при первой встрече с Пизоном в сирийском городе Кире, где зимовал десятый легион, он держался так, чтобы не принять ни угрожающего вида, ни тона. Но сквозь осторожность его речей легко было разглядеть гнев; Пизон отвечал просьбами, в которых сквозила гордыня. Они расстались с взаимной ненавистью, хотя и не дошли до открытого разрыва. Пизон, который должен был присутствовать рядом с Германиком на суде, который тот проводил, появлялся там редко; а если уж и удостаивал своим присутствием, то вёл себя с вызывающей надменностью, давая понять, что будет противоречить во всём.

Он выказывал своё дурное расположение при каждом удобном случае. Когда царь набатеев на пиру, устроенном в честь Германика, поднёс ему и Агриппине золотые венки значительного веса, а Пизону и остальным гостям – лёгкие, тот обиделся на столь естественное и уместное отличие. Не осмеливаясь, однако, открыто проявить истинную причину своего недовольства, он придрался к роскоши пышного пира, который, по его словам, был приготовлен скорее для сына парфянского царя, чем для сына главы Римской республики. Он швырнул на пол свой венок и устроил ещё несколько выходок, которые Германик, тем не менее, терпеливо перенёс.

Между тем прибыли послы Артабана, царя парфян, чтобы возобновить союз с римлянами. Он выражал желание встретиться с Германиком и, желая почтить сына римского императора, заявлял о готовности приблизиться к берегам Евфрата. Истинный мотив всех этих проявлений дружбы и учтивости раскрывался в его последующей просьбе удалить Вонона из Сирии, откуда он мог поддерживать связи с парфянской знатью и нарушать покой в царстве.

Ответ Германика относительно союза между римлянами и парфянами был благороден и величествен, приправленный достоинством и скромностью в том, что касалось его лично. Он согласился на просьбу относительно Вонона и распорядился перевести его в Помпейополь в Киликии, не столько для того, чтобы удовлетворить Артабана, сколько чтобы унизить Пизона, чье расположение этот низложенный князь искал, оказывая внимание Планцине и осыпая её богатыми дарами.

Вонос погиб на следующий год, и здесь я расскажу о его смерти, чтобы завершить его историю. Устав от заточения, он подкупил стражу и попытался бежать в Армению. Его план состоял в том, чтобы добраться до Албании, а затем искать убежища и защиты у царя скифов, с которым его связывали кровные узы. Под предлогом охоты он углубился в горы и леса, а когда оказался вдали от преследователей, пришпорил коня и, благодаря резвости скакуна, быстро оторвался. Однако его остановила река Пирам: мосты через неё были разрушены при первых известиях о побеге, а вброд переправиться было невозможно. Там его настиг начальник конницы Вибий Фронтон, а вскоре разгневанный Ремний, которому было поручено его охранять, заколол его мечом. Это окончательно убедило всех в том, что между ними был сговор, и Ремний, опасаясь разоблачения своей связи с узником, решил убить его.

Нет сведений о том, чтобы смерть столь знатного князя была отомщена. Римляне всегда презирали царей, и те, кому не посчастливилось попасть к ним в плен, могли ожидать лишь самых унизительных обращений.

Консулы: М. Юний Силан и Л. Норбан Бальб Флакк. Год 770 от основания Рима (19 г. н. э.)

В консульство Юния и Норбана, чьи имена носит известный закон в римском праве, Германик отправился в Египет, чтобы изучить древности этой богатой чудесами страны, хотя официальным предлогом были нужды провинции. Действительно, по прибытии он снизил цены на хлеб, приказав открыть зернохранилища. Он также вёл себя крайне просто: ходил без охраны, носил греческую обувь и одежду, подражая Сципиону Африканскому, который так же вёл себя в Сиракузах во время Второй Пунической войны. Сципиона за это осуждали некоторые, а Германика публично осудил в сенате Тиберий, хотя и не стал настаивать на этом. Гораздо серьёзнее император отреагировал на то, что Германик отправился в Египет без его разрешения, нарушив прямой запрет Августа, касавшийся всех сенаторов и даже знатных всадников.

Нельзя отрицать, что Германик был виноват, особенно учитывая подозрительный характер принцепса, при котором он жил. Но прямота и чистота его намерений заставляли его действовать без опаски, и, не подозревая, что его путешествие вызовет неодобрение, он спокойно завершил его, поднявшись по Нилу от Канопа до Элефантины и Сиены под тропиком Рака. Я не буду повторять вслед за Тацитом описание достопримечательностей, поразивших Германика в Египте – они хорошо известны, и я мог бы лишь повторить то, что уже сказал г-н Роллен в начале своей Древней истории.

По возвращении из Египта в Антиохию Германик обнаружил, что все его гражданские и военные распоряжения были отменены, аннулированы или изменены противоположными указами. Он горько упрекнул в этом Пизона, который, в свою очередь, перестал сдерживаться. Дальнейшее совместное пребывание стало невозможным, и Пизон решил покинуть Сирию. Но когда он уже собирался уехать, Германик заболел, и это заставило его врага не спешить. Более того, Пизон позволил себе новые бесчинства. Когда состояние принца, казалось, улучшилось, и жители Антиохии готовились исполнить обеты, данные во время его болезни, Пизон явился с ликторами, разрушил жертвенный алтарь, унёс приготовленных для заклания животных, разогнал толпу, собравшуюся в праздничных одеждах, и после этого удалился в соседний Селевкию.

Однако Германик не выздоровел, и временное улучшение сменилось рецидивом. Болезнь, и сама по себе тяжёлая, усугублялась убеждённостью больного, что Пизон его отравил. Находили и свидетельства колдовства: обугленные человеческие кости, закопанные и залитые густой чёрной кровью, магические заклятия, обращённые к богам преисподней, имя Германика, выгравированное на свинцовых пластинах. Даже тех, кого Пизон присылал справляться о здоровье принца, считали шпионами, следящими за развитием болезни.

Особенно эта последняя деталь вызывала у Германика одновременно гнев и страх. «Неужели, – говорил он, – мои враги будут осаждать мой дом и смотреть, как я испущу дух? Что будет с моей несчастной женой? Что станет с моими малолетними детьми? Яда им показалось мало – они спешат захватить провинцию и легионы. Но Германик ещё не настолько слаб, и убийца не обогатится за мой счёт!» Он тут же написал Пизону письмо, разрывая с ним всякую дружбу, и, вероятно, приказал ему покинуть провинцию. Пизон больше не медлил и отплыл, но намеренно двигался медленно, чтобы при первой же вести о смерти Германика вернуться в Сирию.

Удаление Пизона стало для Германика небольшим утешением, которое принесло ему некоторое облегчение и немного оживило его надежды. Но вскоре, сраженный болезнью и чувствуя, как силы покидают его, он велел приблизиться друзьям и в крайней муке, дыша лишь местью и не щадя даже богов, обратился к ним с такими словами:

«Если бы я умер естественной смертью, я имел бы право обвинить самих богов в несправедливости, ибо они преждевременно отнимают меня в юности у моих родителей, детей и отечества. Но я – невинная жертва ярости Пизона и Плантины, и потому заклинаю вас последними мольбами, которые вверяю вашим сердцам: поведайте моему отцу и брату о всех унижениях, которые я претерпел, и о гнусных кознях, приведших меня к гибели. Те, кого связывали со мной родство или мое положение, даже те, кто, быть может, завидовал мне, – все они содрогнутся от моего жребия и с горечью увидят, что в цветущем возрасте, после стольких войн, я пал жертвой женского коварства. Вам будет дозволено обратиться с жалобой в сенат и взывать к закону. Главный долг друзей – не бесплодно оплакивать умершего, но помнить его волю и исполнить последний наказ. Даже те, кто не знал Германика, прольют слезы; вы же отомстите за него, если дорожили мной, а не моим счастьем. Покажите римскому народу внучку Августа, мою супругу; пред глазами граждан явьте мое многочисленное семейство – шестерых детей. Обвинители встретят всеобщее сочувствие, а если обвиняемые осмелятся ссылаться на преступные приказы, им либо не поверят, либо не простят.»

Произнеся это, Германик протянул руку друзьям, и те, сжав ее, поклялись скорее умереть, чем отказаться от справедливого возмездия.

Затем умирающий князь обратился к Агриппине, умоляя ее ради памяти столь любимого супруга, ради их детей – залогов взаимной любви – смягчить свою гордость, покориться ударам враждебной судьбы и, вернувшись в Рим, остерегаться разжигать вражду могущественных особ неразумным соперничеством. Он говорил это вслух, а после – наедине, и все поняли, что он опасался за свою семью перед ненавистью Тиберия. И для этого у него были все основания.

Вскоре он скончался, оставив в скорби и слезах не только провинцию, но и соседние земли, даже царей и чужеземные народы. В Антиохии горе вылилось в безумные крайности: в день смерти Германика храмы закидали камнями, алтари богов были повержены, некоторые выбросили домашних богов на улицу, а иные даже отказались от детей, рожденных в этот скорбный день. Рассказывают, что варварские племена, воевавшие между собой или с римлянами, прекратили военные действия, словно в дни общенародного бедствия; многие восточные правители сбрили бороды, а их жёны остригли волосы – знак величайшего траура; а парфянский царь, по той же причине, отказался от охоты и не пировал публично с вельможами.

Германик заслужил эту всеобщую любовь добротой к союзникам, милосердием даже к врагам. Очаровательный для тех, кто его видел, уважаемый и любимый теми, кто лишь слышал о нём, он сохранял достоинство своего положения без тени высокомерия.

Его скромные похороны не умалились от горя и похвал его добродетелям. Его сравнивали с Александром, чьё имя, по роковой традиции, звучит в панегириках всем героям, – находили сходство в телесном совершенстве, возрасте, роде смерти и даже в близости мест, где оба трагически завершили свой блистательный путь. Замечали, что оба, обладая знатностью и личным обаянием, погибли на чужбине от коварства приближённых, едва переступив тридцатилетний рубеж; но римлянин был мягок с друзьями, умерен в удовольствиях, жил в честном браке, оставив бесспорное потомство, и не уступал в воинской славе, хотя не кидался в безрассудную храбрость. Будь он полновластным правителем – возможно, превзошел бы Александра в славе, а уж в милосердии, воздержности и прочих добродетелях – несомненно.

Как бы ни судить это сравнение (несомненно, раздутое скорбью и любовью), бесспорно одно: Германик был совершеннейшим князем своего века, единственным достойным в доме Цезарей после Августа, и обладал редким даром – быть любимым.

Перед сожжением его тело обнажили на антиохийском форуме. Были ли на нём следы яда – Тацит не решается утверждать, ибо свидетельства разнятся: каждый судил по пристрастию – к Германику или Пизону. Плиний и Светоний пишут, что сердце не сгорело и осталось целым среди костей. Этот факт признавали даже обвинители и защитники Пизона, споря лишь о причине – яд или болезнь сообщили сердцу такую стойкость. А может, всё проще: случайное положение уберегло его от пламени.

Сентий, узнав о действиях Пизона, принял все необходимые меры, чтобы предотвратить их последствия. Он сорвал попытки Домиция Целера, прибывшего в сирийскую Лаодикию, подкупить верность легионов. Затем он двинулся с сухопутными и морскими силами навстречу Пизону, и тот вынужден был укрыться в крепости Киликии под названием Целендерис. Между ними произошло сражение, в котором Сентий одержал полную победу.

Но упорство Пизона было неукротимо, пока у него оставалась хоть тень надежды. Он попытался захватить вражеский флот врасплох, явился перед легионами и, обращаясь к ним со стены, пытался склонить их на свою сторону. Действительно, знаменосец шестого легиона перешёл со своим знаменем к Пизону. Однако Сентий приказал трубить в трубы, чтобы речи подстрекателя нельзя было расслышать, и уже готовился штурмовать крепость, когда Пизон, осознав свою слабость, предложил переговоры. Он соглашался сложить оружие при условии, что ему позволят оставаться в Целендерисе до тех пор, пока император не объявит своей воли относительно управления Сирией. Его предложения были отвергнуты, и ему предоставили лишь корабли и свободу вернуться в Италию. Ему пришлось подчиниться этим условиям. Таков был исход безумного предприятия, которое, добавив к уже совершённым или предполагаемым преступлениям Пизона ещё и государственную измену, сделало его осуждение и гибель неизбежными.

В Риме ужас был неописуем, когда стало известно о болезни Германика. Со всех сторон раздавались вопли скорби, негодования и самых горьких жалоб. «Так вот для чего, – говорили люди, – его удалили на край империи! Вот зачем Пизона назначили правителем Сирии! Вот к чему клонились тайные беседы Ливии с Планциной! Ах, конечно, наши предки были правы во всём, что говорили о Друзе! Владыки мира не терпят в своих сыновьях народолюбивого нрава. И не нужно искать иной причины гибели тех добрых принцев, которых мы до сих пор оплакиваем, кроме их намерения вернуть римскому народу свободу и восстановить республиканское равенство!»

Пока граждане предавались этим печальным размышлениям, пришла весть о смерти Германика, довершив всеобщее отчаяние. Не дожидаясь никаких распоряжений сената или магистратов, в Риме прекратились все дела: площади опустели, дома и лавки закрылись; по всему городу царило мрачное молчание, прерываемое лишь стонами и вздохами – и в этом не было ни капли притворства. Если внешние признаки скорби и были соблюдены, внутренняя боль превосходила всё, что они могли выразить.

Случайно купцы, покинувшие Сирию ещё при жизни Германика, своими рассказами возродили надежду. Их словам тотчас поверили и тотчас же разнесли. Радостная весть перелетала из уст в уста, обрастая всё новыми подробностями. Людей охватила радость: они бежали к храмам, требуя открыть двери. Была ночь, и это ещё больше способствовало смелости утверждающих и лёгкости веры. Тиберий был разбужен ликующими криками народа, который хором пел: «Рим спасён, отечество спасено, Германик жив!» Он не стал опровергать ложный слух, зная, что он скоро рассеется сам. И скорбь вспыхнула с новой силой, когда люди поняли, что потеряли Германика во второй раз. Они долго оставались безутешными, и даже дни Сатурналий, издревле предназначенные для веселья и забав, прошли в трауре и слезах.

Сенат постановил воздать памяти принца всевозможные почести: венки, статуи, триумфальные арки в Риме, на берегах Рейна и на сирийской горе Аманус – с надписями, повествующими о его подвигах и гласящими, что он пал на службе республике. Поскольку он любил литературу и даже преуспел в судебном красноречии и поэзии, было решено поместить его бюст среди изображений знаменитых писателей, украшавших зал заседаний сената. Некоторые предлагали сделать его бюст больше и пышнее остальных, но Тиберий воспротивился, заявив, что величие положения не определяет степень литературных заслуг и что для Германика и так достаточно чести быть причисленным к авторам, достойным подражания. Всадники также почтили память усопшего принца, избрав его изображение своим знаменем в торжественной процессии, ежегодно проводившейся 15 июля.

Пока смерть Германика погружала Рим в горький траур, его сестра Ливилла, жена Друза, родила одновременно двух мальчиков. Это стало великой радостью для Тиберия, который, извлекая выгоду из всего, похвалялся перед сенатом этим редким счастьем, утверждая, что у римлян его ранга подобного примера не сыщешь. Но народ, в своём нынешнем состоянии, был опечален этим приростом семьи Друза, который, как ему казалось, подавлял род Германика, единственно им любимого.

М. Валерий Мессала – М. Аврелий Котта. 771 год от основания Рима (20 г. н. э.)

Агриппина, немедленно отплывшая из Сирии, несмотря на тяготы и опасности плавания в самое суровое время года, наконец высадилась на острове Коркира. Там она позволила себе несколько дней, чтобы немного успокоиться и привести в порядок свою внешность, на которой слишком явно читались сила её чувств и нетерпение скорби.

При первом же известии о ее прибытии в Бриндизи, где она должна была сойти на берег, со всех сторон устремились толпы друзей их дома, особенно военных, служивших под началом Германика; множество незнакомых людей из соседних городов, движимых тщеславной надеждой снискать милость императора или просто любопытством. Флот не заставил себя долго ждать; и как только его заметили на горизонте, не только гавань и берега, но и городские стены, крыши, все места, откуда можно было увидеть море, заполнились бесчисленными зрителями, которые в глубокой печали спрашивали друг друга, как им встретить принцессу при высадке – хранить молчание или приветствовать ее возгласами. Они еще не решили, что уместнее в этих обстоятельствах, когда флот постепенно приблизился – не с быстрым гребком, возвещающим радость, не с ликующими криками гребцов, как обычно бывает в подобных случаях, но медленно, в полном унынии.

Принцесса появилась и сошла на берег, держа погребальную урну, в сопровождении двоих своих детей, с опущенными и неподвижными глазами. Тогда раздался всеобщий стон; нельзя было отличить родных от чужих, мужские рыдания от женских. Единственное различие заключалось в том, что встречавшие принцессу, впервые видя это скорбное зрелище, казались более потрясенными, чем свита Агриппины, у которой долгое время уже притупило первые порывы горя.

Тиберий послал две преторианские когорты и приказал магистратам Калабрии, Апулии и Кампании торжественно воздать последние почести памяти его сына. Таким образом, от Бриндизи до Рима траурная процессия продолжалась без перерыва. Урну несли на носилках, которые поддерживали на плечах трибуны и центурионы. Впереди шли отряды солдат с печально опущенными знаменами и ликторы Германика, державшие фасции, обращенные к земле. В колониях, лежавших на пути, простой народ в траурных одеждах, всадники в парадных тогах сжигали ткани, благовония и другие драгоценные предметы, употреблявшиеся при погребениях. Даже жители городов, находившихся в стороне от дороги, выходили навстречу процессии, воздвигали алтари богам теней, приносили жертвы и выражали свою скорбь рыданиями и слезами.

Друз отправился в Террачину вместе с оставшимися в Риме детьми Германика и своим братом Клавдием. Консулы Валерий Мессала и Аврелий Котта, сенат и большая часть народа заполнили дороги беспорядочной толпой, не думая ни о чем, кроме слез. Ибо горе их не было притворным или льстивым. Все хорошо знали, что Тиберий был рад смерти Германика и, несмотря на всю свою скрытность, не мог полностью скрыть свою радость. Тиберий и Ливия не показались на публике – вероятно, потому, что ожидали пристального внимания и боялись, что их притворная скорбь будет разоблачена. Антония, мать Германика, также оставалась в уединении. Но Тацит с большой долей вероятности предполагает, что это было сделано по приказу. Дядя и бабка хотели оправдаться примером матери и дать понять, что одинаковая скорбь вдохновила всех троих на одинаковое поведение.

В день, когда прах Германика был перенесен в мавзолей Августа, город то погружался в гробовое молчание, словно превратившись в пустыню, то оглашался рыданиями и воплями. Со всех сторон бежали на Марсово поле, освещенное бесчисленными факелами. Там воины в доспехах, магистраты без знаков отличия, народ, разделенный по трибам, – все сливались в одних и тех же жалобах и кричали, что республика погибла, что у нее больше нет надежды, выражая свои чувства с такой откровенностью, словно правящий дом для них ничего не значил. Но ничто не ранило сердце Тиберия глубже, чем проявления народной любви к Агриппине. Ее называли честью отечества, единственной истинной кровью Августа, последним образцом древних добродетелей. Затем обращались к небу и богам, моля их сохранить ее семью и дать ей пережить своих завистников.

Похороны, по-видимому, прошли без особой торжественности. Не несли изображений предков покойного принца, не было ни парадного ложа, ни надгробной речи. Все эти упущения были замечены. Вспоминали, что сделал Август для Друза, какие доказательства скорби и любви он явил, какие почести воздал памяти своего пасынка – и сравнивали это горячее усердие с холодностью и равнодушием Тиберия к принцу, который был ему племянником по крови и сыном по усыновлению. «Если у него нет истинной печали, – говорили, – то неужели он настолько пренебрегает приличиями, чтобы не сделать хотя бы вида?»

Тиберий узнал об этих толках и, чтобы положить им конец, велел обнародовать обращение к народу, в котором говорил, что многие знаменитые мужи погибли на службе республике, но никого не оплакивали так горько. Что эти скорбные чувства делают честь ему и всем гражданам – если только знать в них меру. Что поведение скромных семейств и малозначительных государств – одно, а великих принцев и народа, владыки вселенной – другое. Что было уместно скорбеть, когда утрата была еще свежа, и облегчать горе слезами, но теперь пришло время проявить твердость. Что так поступил Цезарь после смерти единственной дочери, Август – после кончины внуков, не дав печали сломить себя. Что и римский народ в былые времена показывал стойкость перед лицом общих бедствий, после кровавых поражений, унесших великих полководцев и надежды знатнейших домов Рима. Что принцы смертны, но республика должна быть вечной. Поэтому он призывал их вернуться к обычным занятиям и, поскольку приближались игры в честь Великой Матери богов, даже к развлечениям и удовольствиям.

Обстоятельство игр в честь матери богов, которые праздновались четвертого апреля, указывает нам, что мрачная церемония, которую я только что описал, происходила в начале этого месяца или в последних днях марта: подобно тому как Сатурналии, праздники декабря, которые, согласно Светонию, последовали вскоре после известия о смерти Германика, достигшего Рима, дают нам приблизительную дату этой смерти и позволяют предположить, что она произошла в конце ноября предыдущего года.

После того как Германику были отданы последние почести, все мысли обратились к отмщению за его смерть. Народ уже роптал, что Пизон, вместо того чтобы явиться в Рим для ответа на ожидавшие его обвинения, разъезжал по прекрасным областям Азии и Ахайи и этим промедлением, столь же высокомерным, сколь и коварным, уничтожал доказательства своего преступления.

Ибо распространился слух, что знаменитая отравительница Мартина, которая, как мы видели, была отправлена Сентием в Италию, внезапно умерла в Брундизии; и так как на ее теле не обнаружили никаких следов насильственной смерти, возникло подозрение, что она сама приняла яд, спрятанный в узле её волос.

Между тем Пизон приближался. Войдя в Адриатическое море, он отправил своего сына в Рим с поручением смягчить Тиберия и склонить его в свою пользу. Сам же он направился к Друзу, который после похорон Германика вернулся в Иллирию, и предстал перед ним с уверенностью, рассчитывая, что тот менее огорчён смертью брата, чем тайно доволен избавлением от соперника.

Тиберий, желая показаться справедливым и беспристрастным, ласково принял молодого Пизона и пожаловал ему денежное пособие, полагавшееся в таких случаях юношам знатного происхождения. Друз ответил Пизону, что если слухи справедливы, то ему надлежит подавать другим пример скорби и негодования; но он желает, чтобы эти слухи оказались ложными и чтобы смерть Германика не стала роковой для кого-либо. Он произнёс это в присутствии свидетелей, избегая частных бесед, и никто не сомневался, что столь осторожное и политичное поведение юного принца, по возрасту и характеру склонного к простоте и прямодушию, было следствием указаний, полученных им от Тиберия.

Пизон, переплыв Адриатическое море, высадился в Анконе, где оставил корабли, на которых прибыл. Оттуда, пройдя через Пицен, он присоединился к легиону, шедшему из Паннонии в Рим и затем направлявшемуся в Африку для войны против Такфарината, о котором я до сих пор умышленно не упоминал.

В человеке ненавистном всё подмечают, всему придают дурной смысл. Говорили, будто он нарочно показывался перед солдатами этого легиона, как бы желая испытать их верность и привлечь на свою сторону, чтобы иметь в них опору. Вряд ли он об этом помышлял. Достигнув Нарнии, он – то ли чтобы избежать этого подозрения, о котором его предупредили друзья в Риме, то ли потому, что ум, охваченный страхом, легко меняет решения, – сел на судно и спустился по реке Нар, а затем по Тибру до Рима.

Толпу возмутило, что он причалил напротив мавзолея Цезарей; все осудили, что он сошёл на берег средь бела дня, в многолюдном месте, в сопровождении многочисленных клиентов, а Планцина – в окружении толпы женщин, причём оба сохраняли на лицах выражение уверенности и безмятежности.

Дом Пизона выходил на форум, поэтому всё, что там происходило, не могло остаться незамеченным. С негодованием наблюдали за пиром, которым Пизон отпраздновал своё благополучное возвращение в кругу друзей, за украшениями из венков и огнями, которыми были убраны окна.

На следующий день Фульциний Трион явился к консулам и потребовал права выступить обвинителем против Пизона. Вителлий, Вераний и другие друзья покойного принца воспротивились, утверждая, что Фульциний не имеет оснований вмешиваться в это дело, а они сами будут не столько обвинителями, сколько свидетелями и исполнителями воли Германика.

Фульциний, не желая полностью отказываться от роли, которая ему очень нравилась, потребовал и получил право обвинять Пизона за его прошлые действия до назначения его наместником Сирии.

Обвинители умоляли императора взять на себя расследование и суд по этому важному делу. Обвиняемый также не возражал, опасаясь настроений сената и народа против него. В то же время он знал о твердости Тиберия, который не обращал внимания на слухи неразумной толпы, а также о том, что принцепс был осведомлен о заговорах и тайных приказах своей матери. Кроме того, он считал, что один судья лучше различает истину от наветов, навеянных злобными толкованиями, тогда как собрание легко поддается влиянию ненависти и предубеждения.

Тиберий осознавал всю сложность и тяжесть роли судьи в таком деликатном деле. Он знал о ходивших слухах насчет себя. Поэтому, твердо решив не брать на себя ответственность, он лишь выслушал – в присутствии нескольких друзей – угрозы обвинителей и мольбы обвиняемого, но, не вдаваясь в обсуждение, передал дело на рассмотрение сената. Тем временем Друз вернулся из Иллирии, и хотя ему, как я уже говорил, было предоставлено право на овацию, он отложил церемонию и въехал в город.

Пифон, вынужденный защищаться перед сенатом, с трудом нашел адвокатов. Тацит называет пятерых самых знаменитых ораторов того времени, которые все отказались под разными предлогами. В конце концов Марк Лепид, Луций Пизон и Ливиней Регул согласились взяться за дело. Весь город следил за друзьями Германика, обвиняемым и Тиберием. Никогда еще дело не вызывало такого живого интереса. Особенно внимательно наблюдали, сумеет ли Тиберий настолько владеть собой, чтобы скрыть свои чувства. Если же он их не проявит, их заранее угадывали и позволяли себе судить о них совершенно свободно, но вполголоса и с большой осторожностью.

Тиберий открыл заседание сената заранее подготовленной речью, в которой старался сохранить полную беспристрастность. Он сказал, что Пизон был легатом и другом его отца Августа, а он сам, по совету сената, назначил его помощником Германика в управлении делами Востока. Теперь же предстояло с полной беспристрастностью рассмотреть, вызывал ли он своим высокомерием и дурным обращением раздражение у юного принца, радовался ли его смерти или даже отравил его.

«Ибо, – добавил он, – если он забыл обязанности легата перед своим командующим, если отказал ему в повиновении, если смерть Германика и моя личная утрата стали для Пифона поводом для радости и торжества, то я буду ненавидеть его как личного врага, запрещу ему вход в мой дом и буду действовать как оскорбленный частный человек, не прибегая к власти главы государства. Но если будет доказано преступление, караемое законом даже в случае смерти последнего из людей, тогда я и моя мать объединимся с детьми Германика, чтобы потребовать от вас справедливости.

Вам также предстоит рассмотреть поведение обвиняемого по очень важному пункту: нужно проверить, вел ли он себя по отношению к солдатам подстрекательски и мятежно, добивался ли их расположения способами, противоречащими дисциплине, пытался ли силой оружия вернуть себе управление Сирией, или же все эти обвинения ложны и преувеличены. Ведь у меня есть основания жаловаться и на обвинителей, осуждая их чрезмерное рвение.

Зачем нужно было выставлять обнаженное тело на площади Антиохии, привлекать взоры толпы к его осмотру, распространять слухи об отравлении среди иностранных народов, если факт еще не установлен и подлежит расследованию? Я оплакиваю сына и буду оплакивать его всегда, но я не мешаю обвиняемому использовать все средства для доказательства своей невиновности или даже для обличения Германика в несправедливости, если таковая имела место.

И я прошу вас, господа, как бы ни был я лично задет этим делом, не действовать так, будто выдвинутое обвинение уже доказано. Вы, кто связан родством или дружбой с обвиняемым и выступаете в его защиту, употребите все свое красноречие и усердие, чтобы вывести его из опасности. Я призываю обвинителей к такой же активности и стойкости.

Единственная привилегия, которую мы предоставим памяти Германика сверх предписанного законами, – это то, что расследование его смерти будет вестись в сенате, а не в обычном суде. В остальном же должны быть полностью соблюдены правила. Пусть никто не принимает во внимание ни слезы Друза, ни мою скорбь, ни злобные речи, которые могут распространяться против нас».

Затем было определено время для выступлений: два дня – обвинителям, а после шестидневного перерыва – три дня обвиняемому. Тогда выступил Фульциний, чья речь была совершенно неуместна: он вспоминал старые дела, утверждая, что Пизон, будучи легатом Августа в Испании, плохо исполнял свои обязанности перед принцепсом и народом, подозревался в действиях, вредных для службы, и грабил население.

Но это были пустые обвинения, которые обвинителю не нужно было доказывать, а обвиняемому – опровергать, поскольку решение дела зависело от совершенно иных обстоятельств.

Настоящими противниками Пизона были Сервеус, Вераний и Вителлий, особенно последний, который, не уступая другим в усердии, превосходил их красноречием. Они доказали, что Пизон, движимый ненавистью к Германику и честолюбивыми замыслами, развратил войско, предоставив ему полную свободу и позволив безнаказанно притеснять жителей провинции, а взамен добился от самых порочных солдат присвоения себе титула Отца легионов; напротив, он намеренно преследовал лучших воинов, особенно друзей Германика и всех, кто был ему предан. Они добавили, что Пизон погубил этого принца колдовством и ядом, и привели в пример магические жертвоприношения, совершённые им и Планциной. Наконец, они обвинили его в развязывании гражданской войны, так что для привлечения его к суду пришлось сначала разбить его в открытом сражении.

Обвиняемый слабо защищался по большинству пунктов: лишь в отравлении он, казалось, смог оправдаться. То, что утверждали обвинители, было маловероятно. Они говорили, будто Пизон, возлежа за одним столом с Германиком, собственноручно подложил яд в его пищу. Но можно ли поверить, что он осмелился бы совершить такое в чужом доме, под пристальными и подозрительными взглядами, на глазах самого Германика? Пизон, уверенный в своей невиновности, предлагал подвергнуть пыткам своих рабов и требовал того же для слуг, прислуживавших принцу во время трапезы.

Но судьи были непреклонны по разным причинам: император – из-за войны, которую Пизон развязал в провинции, а сенат – потому что все были убеждены, что в смерти Германика кроется преступление. У дверей зала раздавались крики толпы, грозившей, что если виновный избежит сенатского приговора, народ сам свершит правосудие. Уже стаскивали статуи Пизона к Гемониевой лестнице, чтобы разбить их, если бы Тиберий не послал солдат защитить и вернуть их на место. Пизона, выйдя из сената, посадили в носилки и под охраной трибуна преторианской когорты доставили домой; многие считали, что тому был дан приказ умертвить его. Однако, как выяснилось, офицер был приставлен для защиты от ярости толпы.

Планцина была так же ненавистна народу, как и её муж, но пользовалась большим влиянием. Ливия взяла её под защиту, и сомневались, что даже император сможет преодолеть это препятствие. Пока у Пизона оставалась надежда, Планцина клялась, что разделит его судьбу и готова пойти с ним даже на смерть. Но когда дело приняло дурной оборот, она изменила своё решение: тайно заручившись поддержкой Ливии и уверенная в помиловании, она стала постепенно отделять свои интересы от интересов мужа и готовить собственную защиту, как будто её дело было иным.

Обвиняемый понял, что это – печать его гибели, и усомнился, стоит ли ему пытаться защищаться дальше. По мольбам и уговорам сыновей он собрался с духом и вновь явился в сенат. Терпеливо сносил он всё, что только можно вообразить: обвинения, звучавшие с новой силой, угрозы разгневанных сенаторов. Но более всего его ужаснуло холодное, непроницаемое лицо Тиберия, не выражавшее ни сострадания, ни гнева, словно закрытое для любых чувств.

Вернувшись домой, он принялся писать, будто готовя речь для следующей защиты, запечатал написанное и отдал вольноотпущеннику. Затем принял ванну и лёг ужинать. Когда ночь уже близилась к рассвету, а жена вышла из его комнаты, он велел запереть дверь. Утром его нашли с перерезанным горлом, а рядом на полу лежал меч.

Тацит упоминает, что слышал от стариков, современников этих событий, будто у Пизона не раз видели некий документ, который он так и не обнародовал. По словам его друзей, там содержались приказы Тиберия против Германика, и Пизон был готов предъявить их сенату, обвинив императора в лицо, если бы Сеян не удержал его пустыми обещаниями. Те же старики утверждали, что Пизон не покончил с собой добровольно, а был убит в своём доме одним из слуг принца. Светоний подтверждает, что Тиберий давал Пизону указания и что тот собирался использовать их для оправдания.

Не знаю, насколько можно доверять этим слухам, которые, кажется, предполагают факт отравления, хотя доказать его на суде так и не удалось. Чтобы не строить догадок, я ограничусь тем, что было явно для всех.

Тиберий принял в сенате скорбный вид, жалуясь, что кровавая смерть Пизона может отвратить от него умы сенаторов. В этот момент появился вольноотпущенник с письмом, составленным Пизоном незадолго до смерти. Тиберій стал подробно расспрашивать его о всех обстоятельствах последних часов жизни его господина, после чего громко зачитал письмо, в котором Пизон излагал следующее:

«Угнетенный кознями врагов и клеветой, призываю в свидетели бессмертных богов, что я, Цезарь, никогда не отступал от верности, которую обязан был тебе хранить, равно как и от глубочайшего почтения к твоей матери. И умоляю вас обоих проявить милосердие к моим сыновьям. Старший, Гней Пизон, не имеет ничего общего с моим положением, ибо все время моего отсутствия провел в Риме. Марк Пизон не одобрял моего намерения вернуться в Сирию – и если бы я последовал совету юного сына, а не он моему старческому авторитету! Это заставляет меня умолять вас с особой настойчивостью не допустить, чтобы он понес наказание за мою дерзость, в которой не виновен. Во имя сорока пяти лет службы, во имя чести быть твоим коллегой по консульству, дарованием несчастному сыну жизни по мольбе отца, который был уважаем Августом, был твоим другом и более не попросит у тебя никаких милостей».

Пизон не упомянул в письме Планцину.

Тиберий внял его мольбам о младшем сыне. Он постарался оправдать Марка Пизона, ссылаясь на отцовские приказы, которым сын не мог ослушаться. Он также принял во внимание знатность их рода и даже печальный конец обвиняемого, к которому, каковы бы ни были его прегрешения, нельзя было не испытывать жалости.

Затем он, с видом смущенным и неловким, вступился за Планцину, ссылаясь на просьбы своей матери, против которой лучшие люди втайне роптали с величайшим негодованием. «Что же, – говорили они, – убийца внука будет спасена бабкой, которая сочтет за удовольствие видеть ее и беседовать с ней! То, что законы предоставляют всем гражданам, не может быть даровано Германику! Какое противоречие! Вераній и Вителлий требуют отмщения за сына императора, а Тиберий и Ливия защищают Планцину и мешают сенату свершить правосудие. Пусть же она теперь обратит свои яды и козни, столь успешные против Германика, против Агриппины и ее детей, и пусть насытит кровью этого несчастного семейства бабку и дядю, столь верно хранящих природные чувства!»

Тиберий не хотел сам даровать Планцине прощение, но желал, чтобы ее оправдал сенат. Таким образом, два дня были потрачены на разбор ее дела – или, вернее, на видимость разбора. Император настоятельно побуждал сыновей Пизона защищать мать; обвинители выступали против нее; свидетели изобличали ее. Но поскольку никто не отвечал на обвинения, ее положение скорее вызывало сострадание, чем ненависть. Наконец, перешли к голосованию.

Консул Аврелій Котта, высказываясь первым, предложил:

вычеркнуть имя Пизона из фаст;

конфисковать половину его имущества, а другую оставить старшему сыну, Гнею Пизону, с обязательством сменить преномен;

лишить Марка Пизона сенаторского достоинства и сослать на десять лет, выделив ему из конфискованного имущества отца пять миллионов сестерциев;

сохранить жизнь и имущество Планцине в уважение к просьбам Ливии.

Тиберий смягчил многие пункты этого предложения. Он не позволил вычеркнуть имя Пизона из фаст, говоря, что там остались имена Марка Антония, воевавшего против отечества, и Юла Антония, опозорившего дом Августа прелюбодеянием. Он освободил Марка Пизона от бесчестья и оставил ему отцовское наследство, ибо конфискации, впоследствии столь частые у алчных правителей, мало занимали Тиберия: корысть не владела им. В данном же случае стыд за оправдание Планцины склонял его к милосердию.

Под влиянием того же чувства, когда Валерий Мессалин и Цецина Север предложили – один воздвигнуть в храме Мстителя-Марса золотую статую этого бога, а другой – алтарь Мщению, Тиберий воспротивился, сказав, что подобные памятники уместны для побед над внешними врагами, а домашние бедствия лучше предавать забвению.

Мессалин добавил, что следует возблагодарить за отмщение за смерть Германика Тиберия, Ливию, Антонию, Агриппину и Друза, но не упомянул Клавдия. Хотя он и был братом Германика, слабоумный Клавдий, тогда простой римский всадник, столь мало значил в государстве, что никто о нем не думал. Однако Аспрена обратил внимание на это упущение, и имя Клавдия было внесено в сенатское постановление.

По этому поводу Тацит замечает:

«Чем больше я размышляю о событиях древних и новых, тем больше убеждаюсь, что дела смертных – игрушка в руках высшей силы. Ибо общее мнение, планы и чаяния, народное почитание скорее указывали на любого другого, чем на того, кого судьба втайне готовила к власти, без малейшего подозрения со стороны людей. Если вместо слепой и капризной Фортуны предположить Провидение, которое играет человеческими расчетами и незримыми, но неотвратимыми путями исполняет свои всегда мудрые замыслы, – то ничто не будет справедливее этого замечания Тацита».

Затем Тиберий предложил сенату предоставить жреческие должности Вителлию, Веранию и Сервею в награду за их усердие. Фульцинию он пообещал свою поддержку на пути к почестям, но предупредил его, чтобы тот умеренно пользовался своими способностями и остерегался, стремясь к быстрому продвижению, обрывистых мест на своем пути. Впоследствии окажется, что Фульциний мало воспользовался этим советом.

Так закончилось дело, связанное с местью за смерть Германика. В то время об этой смерти говорили разное, и истина так и не была выяснена: «Так много остается неясного, – говорит Тацит, – даже в самых знаменитых и важных событиях, потому что одни принимают за достоверное первые услышанные ими слухи, другие искажают и извращают известную им правду, и каждое из этих противоречащих преданий укореняется в потомстве». Поэтому неизвестно, был ли Германик отравлен. Но что совершенно достоверно и ясно, так это то, что Пизон, ставший орудием злой воли Тиберия – по крайней мере в том, что досаждал Германику и старался всеми способами унижать и раздражать его, – был наказан самим принцепсом, чьей страсти он служил. Это памятный пример Божественного правосудия и неосмотрительной дерзости царедворцев.

Примечания:

[1] Это древний город Солы. В «Истории Римской Республики» можно узнать, откуда произошло его новое название.

[2] Река в Киликии.

[3] Закон Юния Норбана устанавливал промежуточное состояние между полной свободой и рабством для тех рабов, которые не были освобождены со всеми формальностями.

[4] См. «Историю Римской Республики».

[5] Причины этого запрета изложены в «Римской истории» после завоевания Египта Августом.

[6] Эта Селевкия имела прозвище Пиерия и находилась у моря, в устье Оронта.

[7] Те, кто говорит об отравлении Александра, считают это событие истинным, хотя оно не более достоверно, чем в случае с македонским царём или Германиком.

[8] ПЛИНИЙ, IX, 71; СВЕТОНИЙ, «Калигула».

[9] Следует отметить, что Тацит, которого я здесь перевожу, говорит не от своего имени: он передаёт мнение толпы. Поэтому было бы ошибочно искать в этих словах мысли историка и делать вывод, что он считал Августа виновным в смерти Марцелла и Друза.

[10] СВЕТОНИЙ, «Калигула», 6.

[11] Может показаться странным, что Тиберий считал многих римлян своего ранга. Nulli ante Romanorum ejusdem fastigii viro germinam stirpem editam. Его выражение нельзя ограничить только Цезарем и Августом: очевидно, оно включает знаменитых людей времён Республики. Дело в том, что он не считал себя монархом: он полагал, что прежняя форма правления в основе сохранилась, лишь видоизменившись, а не была уничтожена преобразованиями Августа.

[12] Речь идёт не о той Калабрии, которую мы знаем сегодня. Древняя Калабрия была частью того, что сейчас называется Апулией.

[13] СВЕТОНИЙ, «Калигула», 6.

[14] Современная река Нера.

[15] Один из пяти, Марцелл Эзернин, по-видимому, является тем самым внуком Поллиона, о котором говорилось в конце второй книги.

[16] Это место, куда сбрасывали тела казнённых преступников.

[17] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 52.

[18] ТАЦИТ, «Анналы», III, 16.

[19] Пизон был коллегой Тиберия по второму консульству в 745 году от основания Рима.

[20] Шестьсот двадцать пять тысяч ливров = 1 022 900 франков по расчёту г-на Летронна.