Может быть, можно, в заключение, отступая от исторического повествования и обзора, взглянуть на перстосложение совсем с другой стороны и поговорить не о его понимании и значении, как «знамени» старообрядчества, а о его внешности. Отмечу две особенности традиционного русского двуперстия: а) оно очень естественно, легко и удобно для руки при любом положении трех «второстепенных» перстов – соединены ли они концами, или просто прижаты к ладони (большой палец сверху), или мизинец отставлен; б) оно – при любом положении трех «второстепенных» перстов – очень красиво, что подтвердит любой художник, интуитивно чувствующий (независимо от обладания или необладания какими-либо историческими знаниями и старообрядческими или новообрядческими или атеистическими или агностическими убеждениями) красоту жеста. Обе эти особенности отсутствуют у имянословного перстосложения, которое и в реальности (если выполнено правильно), и на иконах (если изображено правильно) выглядит напряженно, неестественно, вычурно, «вымышленно» именно потому, что оно и в реальности сложно, трудно и неудобно; оно и, действительно, вымышлено (см. с. 238) и, объединяя все это, – некрасиво.

Отсутствуют они и у триперстного сложения; выглядит оно (сравнительно с двуперстным) сжатым, прячущимся, робким, «скукоженным», «старушечьим» и оно тоже некрасиво. Оно (если выполнять его правильно) и неудобно, потому что трудно долго держать безымянный перст и мизинец прижатыми к ладони без помощи большого пальца. Из-за этого неудобства безымянный перст и мизинец стремятся разогнуться (но полностью не выпрямляются, так как ограничены тремя «основными» сложенными воедино) перстами, и все перстосложение превращается в пятиперстную щепоть – вялое и неизящное (в отличие от современного католического – см. илл.90) пятиперстие. Еще раз отвлекаясь, скажу, что мой интерес к старообрядчеству родился сразу, как только я увидел и с первого взгляда понял красоту двуперстия (и старообрядческих книг, в которых красиво все).

Вообще, если смотреть на двуперстие с точки зрения эстетической, то оно производит впечатление обряда, имеющего «за плечами» двух-тысячелетнюю церковную древность и именно поэтому столь совершенного и лаконичного; так оно и есть в действительности. Таковы же и другие древние обряды, которых можно назвать очень много в разных областях церковной жизни, например: каждение, устройство полукруглой алтарной апсиды под четверть-сферической конхой, возжжение свеч и лампад, правильно совершенный земной или поясной поклон, устройство епископского (как католического, так и православного) посоха и мн. др. Ни о триперстии, ни, тем более, о имянословии этого сказать нельзя. Простотой, лаконичностью и изяществом может поспорить с двуперстием только современное латинское пятиперстие, правда, вовсе не древнее, но рожденное тысячелетней эволюцией, а не ломкой; впрочем, русское двуперстие, как показано выше, тоже нормально, без ломок, эволюционировало.

Художник, чувствующий красоту жеста, видит, что двуперстие красиво, а троеперстие и имянословие – нет. Поэтому, а не из-за старообрядческих убеждений или симпатий или историко-искусствоведческих изысканий, в конце ХХ в., когда многие русские художники – многознающие и не очень, талантливые и не очень, опытные и не очень, верующие и не очень, трудолюбивые и не очень – стали, не испытывая (в отличие от до-советских времен) ограничений со стороны официальной церковной цензуры, писать иконы, эти новые иконы демонстрируют исключительно традиционное русское двуперстие и, надо отметить, в основном, написанное прочувствованно и правильно. Впрочем, есть еще одна причина такого предпочтения двуперстия современными художниками – простота; его легче писать, чем триперстие и имянословие; легче писать, возможно, потому, что легче и складывать. В XXI в. уже и московская патриархия, чувствуя и понимая, вероятно, столь явное эстетическое превосходство древне-русского и старообрядческого перстосложения, благословляет и освящает иконы своих Святых с двуперстием, написанным в точном соответствии с требованиями [17] (илл.103).

Художник конца ХХ в. чувствует простоту и красоту жеста – а чувствовали ли эту красоту (и – шире – красоту церковного обряда вообще) русские люди до и во время патриаршества Никона? Кто, глядя на древне-русские церкви, иконы и шитье, ответит – нет? Чувствовали, и даже в самой высшей степени; эстетическое восприятие мiра вообще и богослужения (как важнейшего, что есть в мiре) в особенности, характерно для христианских средних веков вообще и средневековой Руси в особенности. Поэтому замена самого любимого и самого распространенного обряда – прекрасного и древнего перстосложения – нововымышленным и некрасивым есть следствие и знак крушения (лучше сказать – ломки) в середине XVII в. всей эстетической системы русского человека. Средние века кончились, а Новое время началось в России именно тогда, а не при Петре, как считают обычно. Петровское брадобритие, курение, нюхание табака с последующим чиханием, парики с буклями и косами, завивка, пудра, румяна, короткие камзолы, корсеты, мушки, отнимающие пол-дня прически (в 1782 г. в Париже «графиня Северная <то есть цесаревна Мария Федоровна>имсла очень оригинальную прическу, украшенную крошечной птичкой из драгоценного камня с подвижными крыльями, раскрывающимися при помощи пружинки. По другому случаю она <…> использовала очень модную штучку: в прическу были заложены маленькие плоские бутылочки, изогнутые по форме головы, заполненные немного водой и скрытые бриллиантами. В них были вставлены живые цветы, а вода поддерживала их в невянущем виде и придавала прохладу голове. <…> Это было прелестно; весна на голове среди снегов пудры» [343, с. 63–64].), перетянутые в талии платья, декольте, шлейфы (по народному – «хвосты») и кринолины – прямое и неизбежное продолжение принятия троеперстия; в дальнейшем продолжении этой дороги (может быть, в ее конце?) столь же неизбежны бороды, выбритые самым удивительным фасоном и иногда похожие на бородавки; сигареты, воткнув которые в рот взрослые люди становятся похожими на младенцев с сосками; «неотъемлемые» бутылки или аллюминиевые банки с пивом; фальшивые богатырские плечи мужских пиджаков (на хилых реальных плечах) и даже женских платьев; узкие джинсы; черные или зеркальные очки (ужасная, в сущности, вещь, скрывающая живые глаза – зеркала души); купальные костюмы; футболки; юбки узкие или короткие или с разрезом или с правым боком длиннее левого (или наоборот) или спереди длиннее, чем сзади (или наоборот) или с подолом, выстриженым углами (как собаки рвали) на манер средневековых шутовских кафтанов; ботинки и туфли с носками, длинными и острыми как царских времен русский штык или квадратными как «хрущевский» шкаф; каблуки, не свалиться с которых – дело большого опыта, искусства или даже таланта; женские стриженые или бритые головы (я видел женскую голову, выбритую наполовину – спереди – а сзади украшенную длинными распущенными волосами; видел и выбритую слева, а с хвостом – справа); выбритые и нарисованные брови; «химия»; мужская прическа «гребешком» (а однажды я видел даже и женскую), или тремя «гребешками», или «гребешком» поперек (гребешок – черный, остальная поверхность головы – красная), или «кольцом», или гладко выбритая голова с длиннейшим «хвостом» на затылке (увидев в иллюстрированной до-никоновской книге изображение бесов, я был, не преувеличивая, поражен сходством их причесок с некоторыми современными); женская прическа, закрывающая один глаз или (сам видел) с двумя 10-сантиметровыми рогами; белые или кроваво-красные или тускло-синие губы; синие или розовые или оранжевые или зеленые или фиолетовые или полосатые или с выбритыми «тропинками» волосы; семафороподобные женские лица, напоминающие о боевой раскраске ирокезов и делающие женщин похожими одна на другую более, чем какие-либо другие ухищрения моды; наклеенные нереальной длины ресницы и страшные ногти, очень пригодившиеся бы хищному зверю; татуировка на руках, ногах, животах, спинах и бритых головах (мне довелось увидеть даже ангельские крылья, бесстрашно вытатуированные на пляжной женской спине); серьги в бровях, в губах, в щеках, в подбородке, в пупке и даже в языке, а в носу серьги и даже большие массивные кольца на манер бычьих; булавки в бровях; цепи на манер подвижническо-отшельнических (или арестантских?), раскачивающиеся и звякающие вокруг юного модника; красные или синие, или белые, или зеленые, или пятнистые, или полосатые, или разноцветные, или украшенные звездами ногти на руках и на ногах.

В сравнении со всеми этими невероятными и немыслимыми, казалось бы, оригинальничающими и соревнующимися одно с другим безобразиями какими прекрасными представляются древнерусские мужчины и женщины! Они были прекрасны (чувствуя, что чем дальше отойти от природы, тем хуже) не потому, что их стиль одежды, обуви и прически был изобретен и продиктован лучшими заграничными или доморощенными модельерами, дизайнерами и визажистами, но потому, что таково было их собственное эстетическое чутье; следовательно, оно было в высшей степени тонким. Многие современные модники (конечно, не только русские) похожи на древнерусских бесов, а на кого были похожи (благодаря традиционной прическе) древнерусские мужчины и женщины? На античные божества! – илл.104. Такой же путь прошло, начиная с XV в., европейское мiроощущение, но медленно и мирно; русское средневековое мiрооощущение продержалось на 200 лет дольше, но зато рухнуло кроваво и сразу. «Крушение русского средневековья особенно бурно и разрушительно» [131, т.2, с. 183].

Существует мнение, что в середине XVII в. эстетическая система русского человека была сломана или рухнула потому, что к этому времени она себя исчерпала (изжила) и, если бы сохранялась и впредь, была бы бесплодна, и русские не творили бы произведений искусств и ремесел, по красоте подобных средневековым. Северно-русские деревянные храмы (прекраснейшие из дошедших до нас построены в XVIII в. в премущественно старообрядческих областях), старообрядческие иконы, пение, книги (их переплеты, почерки и иллюстрации), сказки, духовные стихи и т. п. (все это создано после раскола) ясно показывают, что это мнение – неверно. Да и в психологическом аспекте ясно, что такой душевный подъем и напряжение всех душевных сил, какие испытывали старообрядцы во все время репрессий, то есть с середины XVII по начало XX вв. не могли не создать выдающихся (в мировом масштабе) произведений (и даже целых новых направлений) в науке (богословской), архитектуре и искусстве. Старообрядцы поддерживали и продолжали развитие древнерусских архитектуры и искусств в прежнем их русле в течение 250 лет; но невозможно столь долго поддерживать руками мертвое тело, не давая ему стать тленом и прахом, и имитируя жизнь румянами и духами! Следовательно, эта система была разрушена искусственно, не умерла своей смертью от старости, переутомления и неизличимых болезней, но была в середине XVII в. убита, кроме ее части, спасшейся под защитой обреченных властями на предуготовленное им полное уничтожение старообрядцев.

Вот наиболее полное и, поэтому, самое подходящее наименование для «Никоновых» реформ – убийство древнерусской культуры. Это кажется преувеличением, «красным словцом», но только на первый взгляд. Всмотревшись же повнимательнее в литературу, проповедь, искусство и архитектуру, служившие «новообрядческой» государственной Церкви, мы увидим, что они могли быть и красивыми, и возвышенными, и даже шедеврами в своем роде, и даже превосходящими западные образцы, но лишь постольку, поскольку вдохновлялись ими и подражали им. Это вполне ясно демонстрирует развитие после середины XVII в. русской городской архитектуры, пения, иконописи, костюма и книжной иллюстрации и переплета. Можно, например, при очень сильном желании и таланте, высмотреть нечто русское в творчестве Земцова или Баженова, но этого русского – 1 %, а общеевропейского – 99 %; их постройки не выглядят чужеродными в окружении творений Растрелли и Кваренги. Постройки Земцова похожи на постройки Ринальди; Баженова – на Фельтена. То же о Гречанинове, Бортнянском, Львове – все это чуть-чуть русифицированный Запад. И т. д. Русское искусство стало частью европейского – и даже менее оригинальной и значительной, чем английское (любовно сохранившее свою архитектуру – см. с. 514) или польское (долго сохранявшее свой прекрасный народный костюм). Мы часто слышим «Прекрасный русский классицизм!» – и это правда; но: 1) австриец скажет: «Прекрасный венский классицизм!» – и будет столь же прав; 2) «русский классицизм» – лишь на половину (или на треть) русский; рядом с Львовым, Захаровым и Воронихиным работали Камерон, Бренна и Руска, и строили очень похоже, не меньше и не хуже. Но сколь чужеродными выглядят на фоне этого прекрасного «русского» классицизма древне-московские (и, тем более, новгородские и псковские, и, еще более, традиционные деревянные) церкви! Так же и поздние, но аккуратно построенные в ХХ в. в «русском стиле» церкви русских посольств на Западе, – в окружении романских, готических и барочных храмов, прекрасных по-своему, по-чужому.

Если «Никоновы» (а на деле – царские) реформы – убийство древнерусской культуры, то царь Алексей Михайлович – ее убийца; добил ее его сын Петр; в начале царствования Петра она еще подавала последние признаки жизни в виде, например, строгановских церквей (которых всего-навсего 4).

Совсем иначе «вели себя» старообрядческие архитектура и искусство; они, наоборот, – русские на 99 %, а подсмотренного в Петербурге барокко в них 1 %. Точно так же, как средневековые русские, старообрядцы понимали (или, скорее, чувствовали): можно, должно, «нормально» и неизбежно использовать иностранные новации, но в качестве дополнений, декора, деталей или стимула для развития своего; основа произведения старообрядческого искусства всегда оставалась русской.

Естественно возникает вопрос: а не изжила ли себя старообрядческая культура и, в частности, литература, к 1917 г.? Вопрос этот – спорный; некоторые признаки такого «изживания» есть, но все же я склоняюсь к ответу: нет, не только не изжила, но и пережила короткий период подъема и расцвета (в некоторых областях, например, в пении – несомненно) в 1905–1917 гг., который продолжался бы и дальше, если не был бы сломан и пресечен искусственно. В советское время опять, как и с середины XVII по конец XIX вв., была сделана попытка уничтожить старообрядческую культуру и литературу, на этот раз под другими лозунгами и при помощи гораздо более мощных технических средств. Если при царе Алексее Михайловиче и точно так же при имп. Николае Павловиче, старообрядцы могли, как описано выше, отсидеться от властей мiра сего в глухом лесу, то от вертолета отсидеться негде; без печи – не прожить, а дым – не спрятать. Уничтожена ли старообрядческая культура в России за 70 советских лет (а в Прибалтике и Румынии – за 40) окончательно, или опять выжила в подполье, и, если выжила, то насколько она в тесноте подполья изуродована – покажет будущее; если поживем, то увидим.