Глава 13. Золотой ключ

Дом стаи встретил нас так, будто мы отсутствовали не час, а целую эпоху, за которую все присутствующие успели мысленно похоронить нас по отдельности, вместе, с почестями, без почестей, с последующим скандалом, с обязательным медицинским заключением и, возможно, с юридическим приложением Павла Игоревича на двадцать семь страниц. Я поняла это ещё до того, как машина остановилась у ворот. В окнах горел свет, у крыльца стояли двое из людей дома, Марта вышла на порог в той же тёмной кофте, но теперь с лицом не просто женщины, которая собирается накормить, а женщины, которая сначала выяснит, кого именно надо ударить половником за наше состояние. Савельев стоял рядом с ней, и его медицинский чемоданчик выглядел почти одушевлённым. Кажется, чемоданчик тоже нас осуждал.

Барсик сидел на подоконнике гостиной. Серый, круглый, важный. За стеклом его морда казалась особенно строгой. Я вдруг почувствовала почти детское облегчение от того, что он здесь. Что он живой, тёплый, наглый, совершенно не понимающий слова «архив», зато прекрасно понимающий слова «миска», «подвинься» и «это моё место». После последнего сектора, после отца, после золотых нитей настоящих связей, исчезающих в темноту, после того, как я добровольно отказалась знать то, что могло бы объяснить слишком многое, вид моего кота оказался не просто бытовой деталью. Он был доказательством, что мир ещё держится на чём-то, кроме крови, памяти, зверя и старых мужчин, которые оставляют детям инструкции посреди катастрофы.

Громов вышел из машины первым. На этот раз уже не так быстро. Я заметила. Конечно, заметила. Его движение было почти тем же: собранное, широкое, уверенное, но в нём появилась микроскопическая задержка, будто тело на долю секунды спросило: «Ты серьёзно?» - а он, разумеется, ответил телу что-то грубое и пошёл дальше. Рана снова болела. Я чувствовала это через связь как глухую тяжёлую волну под рёбрами. Не свою, но уже и не совсем чужую. Очень неприятный вид близости. Особенно когда человек, от которого она идёт, делает вид, что всё в порядке с таким упорством, что хочется применить к нему физическое воспитание. Желательно руками Марты, потому что у меня правая всё ещё была перевязана.

- Я сама, - сказала я заранее, когда он обошёл машину к моей двери.

Он остановился у ручки, посмотрел на меня через стекло и всё-таки открыл.

- Я слышал.

- И всё равно открыли.

- Да.

- Почему?

- Потому что ты сама выйдешь. А дверь - нет.

Я открыла рот. Закрыла. Вот что делать с человеком, который спорит так спокойно, будто у него есть лицензия на раздражение? Выходить из машины пришлось с достоинством, что оказалось сложно, потому что ноги после последнего сектора до сих пор принадлежали мне как-то условно. Не предательски, нет, просто с сомнением. Они уже дважды за сутки пережили подземные ходы, архив, бегство, почти обморок, разговор с мёртвым отцом и уничтожение реестра настоящих связей. Вполне можно было понять их желание подать жалобу.

Я ступила на мокрый двор, и воздух дома ударил в лицо смесью дыма, сырости, трав и чего-то мясного с кухни. Желудок внезапно напомнил, что героические решения, отказ от власти над чужими судьбами и прощание с умершим отцом не отменяют потребности в еде. Прекрасно. Организм, как всегда, выбирал самые неудобные моменты для практичности.

- Живые? - спросила Марта с крыльца.

- Это стало вашим любимым приветствием, - сказала я.

- Удобное. Сразу к сути.

- Формально живые.

- Формально - к Павлу, - сказала Марта. - Ко мне - по-человечески.

Павел Игоревич, выходивший из другой машины с золотым ключом в руках, поднял голову.

- Я готов подтвердить формальный статус живых лиц, если потребуется.

- Павел, - сказала Марта.

- Да?

- Молчи и иди пить чай.

- Хорошо.

Он послушался так быстро, что я даже не успела насладиться. Впрочем, после того как человек за последние сутки юридически спорил с архивом, пересматривал статус украденного звериного следа, держал золотой ключ к доказательствам и, кажется, уже начал понимать, куда его вставить, ему можно было простить временную покорность перед Мартой. Перед Мартой вообще многое можно было простить. Кроме отказа есть.

Орлов вышел из машины и сразу оглядел двор, ворота, окна, крышу, людей у стены. Он всё ещё держался за грудь чуть осторожнее, чем до удара архивной нити, но лицо было собранным. Лука тащил сумку с инструментами и выглядел так, будто после этой вылазки окончательно решил: если выживет, будет жить в подвале, но уже добровольно. Громов стоял рядом со мной, не касаясь, но достаточно близко, чтобы браслет светился спокойно. Бело-золотой свет давно погас, оставив ровную белизну и серую линию, в которой иногда, если посмотреть под углом, будто вспыхивала тёплая искра. След третьего замка. След выбора. След того, что мы уничтожили то, что могли использовать.

На крыльцо мы поднялись почти одновременно. Барсик уже ждал внутри у двери. Как он успел слезть с подоконника и переместиться к входу, оставалось загадкой. Но, с другой стороны, коты вообще редко подчиняются человеческой логике, а мой теперь ещё и, кажется, участвовал в стайной дипломатии.

Он подошёл ко мне, обнюхал ботинки, край джинсов, повязку на руке, потом поднял морду и посмотрел в глаза.

- Я знаю, - сказала я. - Отчёт задержан. Обстоятельства непреодолимой силы.

Барсик мявкнул.

- Да, опять архив.

Он мявкнул громче.

- Нет, я не принесла тебе ничего из архива. Во-первых, там всё ужасное. Во-вторых, ты бы всё равно не оценил.

Громов тихо произнёс:

- Он спрашивает, вернулась ли ты целиком.

Я медленно повернулась к нему.

- Не начинайте.

- Не начинаю.

- Мой кот не задаёт экзистенциальных вопросов.

Барсик в этот момент ткнулся лбом в мою ногу. Осторожно. Без укуса, без демонстративного оскорбления, без привычного «ты моя мебель, но плохая». И у меня вдруг защипало глаза. Очень некстати. Нельзя плакать на пороге старого дома стаи после того, как ты не плакала в последнем секторе, когда отец сказал, что мёртв. Или можно? Кто вообще теперь устанавливает правила? Бюро? Контур? Марта? Барсик? Наверное, Барсик. Он хотя бы честен в своей тирании.

- Вернулась, - сказала я коту тихо. - Не знаю, целиком ли. Но вернулась.

Громов ничего не сказал. Спасибо ему за это.

В гостиной нас уже ждали. Дом снова стал штабом, только теперь в нём было меньше нервной суеты и больше тяжёлого, взрослого понимания: мы вернулись не с ответом, который всё заканчивает, а с ответом, который открывает новую войну. На столе стояли кружки, чайник, хлеб, какая-то горячая еда под полотенцем, миски, документы, планшет Павла, инструменты Луки и медицинский набор Савельева. Синяя книга отца лежала рядом с камином, закрытая. Я на секунду задержала на ней взгляд. Там, на последней странице, были строки, которые привели нас к двери. Буква Л. Золото. Выбор. И теперь книга молчала. Не знаю, радовало меня это или пугало.

- Сначала осмотр, - сказал Савельев.

- Сначала ключ, - сказал Павел Игоревич, прижимая золотой ключ к груди.

- Сначала все сядут, - сказала Марта.

Все сели.

Даже Громов.

Я посмотрела на него с искренним восхищением.

- Невероятно.

- Что?

- Вы сели до медицинского принуждения.

- Тактически.

- Конечно.

Савельев фыркнул.

- Тактически он сейчас получит перевязку, иначе я забуду, что давал клятву лечить, а не добивать.

Громов снял куртку. Лицо у него осталось спокойным, но когда ткань потянула плечо, браслет на моей руке коротко потеплел. Я посмотрела на него. Он - на меня. И тут же отвёл взгляд так, будто это я нарушила его личное право скрывать боль от всех живых и неживых объектов. Очень жаль. Это право давно требовало пересмотра.

- Рана, - сказала я.

- Знаю.

- Просто проверяю, что вы тоже знаете.

- Знаю.

- И что вы не собираетесь сделать вид, что это декоративная особенность.

- Лиза.

- Елизавета Андреевна, если собираетесь спорить.

Он замолчал.

Марта улыбнулась краем губ.

- Становится полезной.

- Она была полезной с первого дня, - сказал Громов неожиданно.

Я застыла.

Не потому что фраза была громкой или нежной. Нет. Он сказал это почти буднично, пока Савельев разматывал старую повязку. Но именно поэтому она и ударила. С первого дня. С камеры. С крови на печати. С моего ужаса, злости и полного непонимания, почему жизнь решила выйти из-под контроля через бородатого альфу в специзоляторе. Он не сказал «мешала, но потом пригодилась». Не сказал «стала полезной». С первого дня.

- Не подлизывайтесь, - сказала я, потому что другого способа выжить не нашла.

- Не умею.

- Врёте. Получилось почти.

Он почти улыбнулся.

Савельев тем временем снял повязку и сказал то, что люди обычно говорят, когда видят последствия чужого героизма и хотят применить к нему очень непечатный медицинский язык. Медицинский язык он, кстати, применил. Тихо, но выразительно. Рана выглядела хуже, чем утром. Не катастрофически, но достаточно, чтобы даже Громов перестал изображать предмет интерьера и слегка сжал зубы, когда Савельев обработал край.

- Серебро не вернулось, - сказал врач. - Но воспаление есть. Перенапряжение есть. Разрыв края есть. Удивительно, учитывая, что пациент всего лишь бегал по старому контурному каналу, держал зверем хвост погони и пытался не умереть на фоне семейной драмы.

- Я не пытался умереть, - сказал Громов.

- Да, ты пытался выглядеть так, будто тебе всё равно. Это почти то же самое, только раздражает больше.

- Согласна, - сказала я.

- Вас я осмотрю после, - бросил Савельев.

- Я уже боюсь.

- Правильно.

Он наложил новую повязку, туже, чем прежде, заставил Громова выпить что-то отвратительное, судя по выражению лица, и только после этого добрался до моей руки. Перелома по-прежнему не было, ушиб по-прежнему был, костяшки выглядели как маленькая хроника дурного решения. Но я всё ещё считала, что ударить Мертина кулаком было не самым плохим моим поступком. Просто самым технически невыгодным.

- Не били никого по дороге? - спросил Савельев.

- Удержалась.

- Прогресс.

- Я вообще быстро развиваюсь.

- В сторону травматологии.

Пока он меня перевязывал, Павел Игоревич сидел за столом с золотым ключом перед собой. Он не прикасался к нему без необходимости. Просто смотрел так, будто ключ в любой момент может подать встречный иск. Ключ был маленький, старомодный, с круглой головкой, на которой проступали тонкие линии. Не металл в обычном смысле. Он лежал на столе, но вокруг него воздух казался чуть теплее. Золото Андрея. Не серебро Бюро. Не холод архива. Признание, выбор, отказ от власти. И всё-таки оружие.

- Павел Игоревич, - сказала я, когда Савельев наконец отпустил мою руку. - Вы очень долго смотрите на ключ. Он уже начал нервничать?

Павел поднял глаза.

- Я понял, что он открывает.

Гостиная сразу стала тише.

Даже Барсик, который до этого пытался незаметно пододвинуться к тарелке с мясом, остановился. Или сделал вид, что остановился по другой причине.

Громов сел ровнее.

- Говори.

Павел сглотнул.

- Андрей Михайлович сказал, что это путь к доказательствам. Но ключ не ведёт к обычному хранилищу. Это не физическая дверь, не ячейка и не архивный шкаф. По структуре он похож на заверитель.

- На что? - спросила я.

- Заверитель. Старый юридико-контурный инструмент. Им не открывают, а подтверждают подлинность и право извлечения. Если совсем просто, он не дверь открывает. Он заставляет систему признать, что то, что спрятано, действительно существует и должно быть выдано.

- То есть ключ, который не открывает, а заставляет архив перестать делать вид, что ничего нет?

Павел на секунду задумался.

- Да. Ужасающе ненаучно, но по сути верно.

- Прекрасный ключ.

- Опасный ключ, - сказал Орлов.

Он стоял у окна, скрестив руки, и с момента нашего возвращения выглядел так, будто мысленно простраивает три варианта обороны, два пути отхода и один рапорт, который никогда не напишет.

- Почему? - спросила я.

Павел ответил не сразу.

- Потому что если мы применим его правильно, старые архивные данные станут юридически существующими. Не слухами, не повреждёнными копиями, не незаконно добытым материалом, а признанными доказательствами. Но это сработает только один раз. После этого Мертин и Виктор поймут, какой именно узел вскрыт, и попытаются уничтожить остатки.

- Значит, нужно применить не просто правильно, а сразу по максимуму, - сказал Лука.

- Да.

- Что для этого нужно? - спросил Громов.

Павел посмотрел на него, потом на меня, потом на ключ.

- Три подтверждения. Первое - свидетель крови, который отказывается от реестра, но требует доказательства преступлений. Это Елизавета Андреевна. Второе - родовой носитель, чья линия была повреждена. Это Роман Владимирович. Третье - правовое основание внутри Бюро. Это… я.

Он произнёс последнее так, будто надеялся, что комната возразит: нет-нет, Павел Игоревич, не волнуйтесь, вы просто милый юрист, идите выпейте воды, а юридическую войну с мёртвым архивом проведёт кто-нибудь другой. Но комната не возразила. Комната была жестока.

- Юридический шаман, - сказал Лука торжественно.

- Перестаньте, - попросил Павел.

- Поздно, - сказала я. - Это уже признанный статус. Не архивный, человеческий.

- Я не уверен, что хочу человеческий статус с таким названием.

- Никто не уверен в своих статусах, Павел Игоревич. Добро пожаловать в наш клуб.

Марта поставила перед ним кружку с чаем.

- Пей. Шаману нужны силы.

- Вы тоже? - Павел выглядел преданным.

- Конечно, - сказала Марта. - Мне нравится. Звучит полезнее, чем «юрист».

Савельев фыркнул, но промолчал. Это можно было считать поддержкой.

Павел сделал глоток, собрался, открыл планшет и вывел на общий экран схему, которую я не видела раньше. Точнее, видела её фрагменты на рисунке, в архиве, на стенах южного канала, в кошмарах, которые уже можно было сдавать в Бюро как отдельную базу данных. Три замка, последний сектор, реестр, золотой ключ. Но теперь на схеме появилась новая ветка - не к реестру настоящих связей, который мы уничтожили, а в сторону нескольких закрытых блоков: «К-17», «Линия Громова», «Протокол Пары», «Светлов А.М.», «Допуск С.М.», «Виктор С.», «Передача детей», «Маргарита П.»

Я увидела последнее имя и почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

- Маргарита Павловна, - сказала я.

- Да, - ответил Павел. - Первый фрагмент ключа уже дал совпадение. Она фигурирует в старых маршрутных актах.

- Она отправила меня в изолятор.

- Не случайно, - сказал Громов.

- Спасибо. Я уже почти не верила в случайности, но всегда приятно окончательно похоронить иллюзию.

- Маргарита Павловна не могла одна знать о вашей совместимости, - сказал Павел. - Но она могла получить инструкцию: направить именно вас с документами, именно в тот день, именно без старшего куратора.

- От Виктора?

- Или через Виктора. Или через старый канал Мертина.

Лука наклонился к экрану.

- «Передача детей» - это тихие семьи?

Павел кивнул.

- Возможно. Ключ показывает не сами данные, а узлы доказательств. То есть места, где архив обязан признать наличие материала после заверения. Если мы откроем этот блок, получим список или хотя бы часть списка.

- Часть детей могла быть жива, - сказала Марта тихо.

Голос у неё изменился. Незначительно, но я услышала. В нём пропала кухонная твёрдость и появилась старая, очень глубокая боль. Та самая, которую я слышала раньше, когда речь заходила о лаборатории. Марта много хоронила. Может быть, не лично. Может быть, не кровных. Но в стаях дети редко бывают только чужими. Особенно потерянные.

Громов посмотрел на неё. Между ними что-то прошло - не слова, не связь, просто память, общая и тяжёлая. Я опять подумала о том, что новая стая, если она действительно собирается, будет построена не на победах, а на тех, кого не смогли спасти. Очень весёлый фундамент. Но, возможно, самый честный.

- Мы откроем всё? - спросил Орлов.

Павел покачал головой.

- Не сразу. Если попытаться заверить все узлы одновременно, ключ может сгореть. Или система сбросит данные в аварийное хранилище. Нужно выбрать первый блок.

- Виктор, - сказал Громов.

- Дети, - сказала Марта.

- Маргарита, - сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я сама не сразу поняла, почему сказала именно так. Виктор - убийца отца, дверь Мертина в Бюро, прямая угроза. Дети - самое страшное, самое важное, живые возможные жертвы. Но Маргарита Павловна... С неё началось моё попадание в камеру. Она была ближе всех к моей обычной жизни. К кабинету, столу, документам, степлеру Семёнова, сообщениям Дины, кофейному автомату, которому я доверяла примерно как среднему бюрократу, то есть никак, но хотя бы он не пытался записать меня в архив. Маргарита была мостом между нормальным и чудовищным. И пока мы не узнаем, как именно она меня отправила, мы не поймём, кто ещё в моём отделе был частью схемы.

- Она знает про Дину, - сказала я. - Или узнает первой, если мы начнём копать. Она всё ещё в моём отделе. Через неё можно ударить по людям, которые думают, что всё это далеко от них. Если откроем Виктора сразу, он начнёт чистить хвосты. Если детей - Мертин бросится их искать или уничтожать следы. Маргарита - слабее. Ближе. И, возможно, ещё считает себя в безопасности.

Громов смотрел на меня внимательно. Не с удивлением. Скорее с тем новым выражением, от которого мне становилось неспокойно: будто он не просто слушает, а принимает мой ход как равный.

- Разумно, - сказал Орлов.

- Неприятно, но разумно, - добавил Лука.

Марта медленно кивнула.

- С маленьких дверей часто выходят к большим подвалам.

- У вас все мудрости звучат так, будто после них надо проверять замки, - сказала я.

- Надо.

Павел уже открыл соответствующий блок на планшете.

- Тогда первый заверяемый узел - Маргарита Павловна Чернова, начальник регистрационного отдела, связь с маршрутом Светловой Е.А. в изолятор, возможное участие в передаче объекта Громова Р.В. на внешний контур.

- Объекта? - одновременно сказали мы с Громовым.

Павел вздрогнул.

- Простите. Это архивная формулировка. Исправляю. «Романа Владимировича Громова».

- Лучше, - сказала я.

Громов промолчал, но по лицу было видно, что Павлу повезло. Юридический шаман юридическим шаманом, а слово «объект» рядом с Громовым всё ещё было как спичка у бензина.

- Что делаем? - спросил Орлов.

Павел положил золотой ключ на карточку с моим временным актом. Потом рядом - запись родового заявления Громова об освобождении Кирилла. Потом открыл на планшете форму, которая выглядела так уныло, что я почти успокоилась. Настоящие ужасы в Бюро всегда маскировались под таблицы.

- Елизавета Андреевна должна произнести требование как свидетель крови и заинтересованная сторона. Роман Владимирович - подтвердить повреждение линии и связь с делом. Я - подать основание на пересмотр маршрута. Если ключ примет, появится доказательный фрагмент.

- А если не примет? - спросил Лука.

- Тогда либо ничего, либо нас всех ударит старым архивным откатом.

- Очень мотивирует.

- Я стараюсь быть честным.

- Это у нас теперь заразно, - сказала я.

Мы сели за стол втроём: я, Громов и Павел. Остальные остались рядом, но чуть в стороне. Марта положила ладонь мне на плечо. На здоровое. Не давила, просто была. Громов сидел слева от меня. Близко. Не касаясь. Но связь лежала между нами ровно, бело и тихо. После последнего сектора она стала странно спокойной. Как будто уничтожение реестра сняло с неё чужое ожидание. Она больше не пыталась ответить, что мы такое. Просто была.

Павел кивнул.

- Начинайте.

Я положила левую ладонь рядом с ключом. Не на него. Почему-то казалось неправильным трогать его сразу.

- Я, Елизавета Светлова, свидетель крови и участник временной связи с Романом Громовым, требую открыть доказательственный узел, связанный с Маргаритой Павловной Черновой, направлением меня в изолятор «Северный контур» и активацией родового контура Громова. Требую не для хранения, не для контроля, не для использования чужих связей, а для установления преступления.

Ключ вспыхнул мягко.

Не ярко, не как дверь. Просто в его головке появилась золотая точка.

Громов положил ладонь рядом со своей стороны.

- Я, Роман Громов, подтверждаю: мой родовой контур был повреждён до освобождения. Направление Елизаветы Светловой стало частью чужой схемы. Требую открыть данные о тех, кто использовал мой контур, моё дело и её кровь.

Ключ стал теплее. Я почувствовала это кожей, хотя не касалась.

Павел вдохнул так, будто собирался прыгнуть с крыши в правовое поле.

- Я, Павел Игоревич Самойлов, уполномоченный юрист временного режима, на основании актов гарантийной связи, пересмотра незаконного хранения украденного следа Кирилла Владимировича Громова и предотвращения незаконной архивной записи живого свидетеля крови, требую признать наличие и выдать доказательный фрагмент по маршруту Маргариты Павловны Черновой.

Ключ повернулся сам.

На столе ничего не было, кроме карточек, планшета, книги и чашки Луки, которую он забыл убрать. Но ключ повернулся, будто входил в невидимый замок. Раздался тихий щелчок. Не металлический. Бумажный. Как если бы где-то далеко открыли папку.

Планшет Павла мигнул.

На экране появилась строка:

ФРАГМЕНТ ПРИЗНАН. МАРШРУТ СВЕТЛОВОЙ Е.А. СОГЛАСОВАН НЕ РЕГИСТРАЦИОННЫМ ОТДЕЛОМ. ВНЕШНИЙ ЗАПРОС: М.П. ЧЕРНОВА. ПОДТВЕРЖДЕНИЕ: В.С. КЛЮЧ-7. ПРИЛОЖЕНИЕ: ПАРНАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ / ГРОМОВ Р.В. / СВИДЕТЕЛЬ КРОВИ.

Я прочитала. Потом ещё раз. Потом почувствовала, как злость поднимается медленно, аккуратно, как лифт из глубокого подвала.

- Она знала, - сказала я.

Павел быстро открыл вложение. На экране развернулся скан служебной заявки. Там была подпись Маргариты Павловны. Не электронная метка, не автоматический маршрут. Подпись. Согласование «личной доставки пакета документов сотрудником Светловой Е.А. в связи с низким риском магического резонанса». Низким риском. Я почти засмеялась. Низкий риск магического резонанса закончился тем, что я стала гарантом альфы, открыла три замка, встретила мёртвого отца, уничтожила реестр настоящих связей и теперь сидела в старом доме стаи с котом, врачом, оборотнями, юристом и золотым ключом к преступлениям Бюро. Очень низкий риск. Просто практически канцелярская прогулка.

- В.С. ключ-семь, - сказал Орлов. - Виктор Сергеевич. Седьмой служебный ключ.

- Значит, Маргарита получила подтверждение от него, - сказал Павел. - И видела приложение о парной вероятности.

Громов стал очень тихим.

- Она знала, что Лизу ведут ко мне.

- Да, - сказал Павел.

- И что её кровь может сработать.

- Вероятность была указана как экспериментально значимая.

Воздух в комнате изменился. Громов не двинулся, не зарычал, не ударил по столу. Но дом, кажется, всё равно услышал его злость. Где-то в стенах прошёл тихий гул. Барсик, сидевший у двери, прижал уши.

Я положила здоровую ладонь на стол.

- Не надо.

Он повернул голову.

- Что?

- Лицо.

- Какое?

- Такое, будто вы уже выбираете, с какой кости начать разговор с Маргаритой Павловной.

Лука кашлянул.

- Я бы тоже послушал такой разговор.

- Нет, - сказала я. - Это моя начальница.

- Она отправила тебя в клетку, - сказал Громов.

- В клетку к вам, если уж уточнять. И я хочу спросить её сама.

- Лиза.

- Роман.

Мы посмотрели друг на друга. В комнате стало очень тихо. Даже Павел перестал дышать над планшетом.

- По нашим правилам, - сказала я.

Он молчал. Потом медленно выдохнул.

- По нашим.

- Вы будете рядом.

- Да.

- Но говорить буду я.

- Пока она не угрожает.

- Если она начнёт угрожать, я скажу.

- Если ты не успеешь?

- Тогда можете сделать страшное лицо.

- Только лицо?

- Начнём с лица. Дальше по ситуации.

Он не улыбнулся, но напряжение в связи чуть ослабло.

Марта убрала руку с моего плеча и пошла к кухонному шкафу.

- Значит, едем к Маргарите.

- Сейчас? - спросил Савельев таким тоном, будто вся Вселенная решила лично издеваться над его медицинским образованием.

- Пока она не знает, что мы открыли узел, - сказал Орлов. - У нас мало времени.

- У вас всегда мало времени. У вас, по-моему, аллергия на восстановление.

- Доктор, - сказала я. - Если мы поедем быстро, это считается физической активностью или психологической?

- Это считается издевательством над лечащим персоналом.

- Запишите в карту.

- Я запишу вам постельный режим и привяжу к нему Громова, чтобы вы оба перестали бегать.

- Технически это нарушит дистанционный режим, - сказал Павел автоматически.

Савельев посмотрел на него.

- Павел.

- Молчу.

План по Маргарите родился за десять минут, что в нашей новой жизни считалось почти роскошной подготовкой. Дина оставалась в доме под защитой Марты и Савельева; её браслет-метку Лука успел частично заглушить, но не снять. Орлов связался с Инессой по закрытому каналу и передал первый фрагмент. Инесса ответила почти сразу: Маргарита всё ещё в здании Бюро, но после утреннего конфликта запросила «временный перевод материалов» и может пытаться уйти через служебный архив регистрационного отдела. Виктор пока занят служебным спором, но уже требует задержания Павла Игоревича как лица, превысившего полномочия. Павел побледнел, но сказал: «Юридически спорно» - и это прозвучало уже не как защита, а как боевой клич маленькой, испуганной, но упрямой части закона.

Ехать решили втроём: я, Громов, Орлов. Павел должен был остаться на связи с ключом и данными, потому что если его схватят, мы потеряем юридический доступ. Лука - держать техническое отслеживание браслетов и метки Дины. Марта - дом. Савельев - всех, кто попытается умереть без разрешения. Барсик - моральное превосходство.

Перед выходом Марта остановила меня у двери.

- Не дай ей сделать тебя виноватой.

- Маргарите?

- Да.

- С чего бы?

- Люди, которые предают через бумаги, редко говорят: «Я предала». Они говорят: «Я была вынуждена», «я не знала всего», «ты бы всё равно не поняла», «я хотела как лучше», «если бы не я, было бы хуже». Иногда часть правды там есть. Но вина от этого не становится твоей.

Я кивнула. Горло почему-то сжалось.

- Спасибо.

- И если захочешь ударить - левой не бей. Правая уже повреждена, левая нужна для дверей.

- Практично.

- Я стараюсь.

Громов стоял рядом и слушал. На лице было выражение человека, который тоже старается. В основном не вмешиваться. Это давалось ему с трудом, и оттого ценилось выше.

Мы вышли во двор. Небо над промзоной было мутным, дневной свет - серым и плоским. После последнего сектора мир казался странно обычным. Слишком обычным для того, чтобы в нём были люди вроде Маргариты Павловны, которые утром могут обсуждать отпускные графики, а вечером подписывать маршрут, ведущий подчинённую в древнюю кровавую ловушку. Я вспомнила её кабинет. Папки ровными стопками. Очки на цепочке. Голос, которым она говорила: «Светлова, на десять минут съездите в Северный контур». Десять минут. Бумажка для зверя. И вот теперь я ехала обратно к ней не младшим специалистом, которого можно отправить как курьера, а женщиной, которая открыла дверь своим именем и уничтожила список настоящих связей. Очень хотелось, чтобы это было видно внешне. Чтобы на мне сияла какая-нибудь надпись: «Больше не посыльная». Но внешне я была просто уставшая, бледная, с перевязанной рукой, в чужой защитной куртке и с браслетом на запястье.

- Ты дрожишь, - сказал Громов, когда мы сели в машину.

- Я злюсь.

- И дрожишь.

- Злость иногда вибрирует.

Орлов за рулём коротко хмыкнул.

- Это служебное определение?

- Пока нет. Павел потом оформит.

Громов смотрел на меня сбоку. Я не смотрела на него, но чувствовала. В этом было что-то почти привычное. Ужасно. Нельзя привыкать к тому, что опасный альфа с тёмным прошлым смотрит на тебя так, будто если мир снова решит тебя присвоить, он лично проведёт с миром воспитательную беседу. Хотя, если честно, очень хотелось посмотреть на такую беседу. С безопасного расстояния. За бронестеклом. С чаем.

- Что? - спросила я наконец.

- Ничего.

- У вас очень громкое ничего.

- Думаю, как не вмешиваться.

- И как успехи?

- Плохо.

- Ценю честность.

- Но стараюсь.

Я повернулась к нему. Он сидел рядом, плечо всё ещё под повязкой, лицо усталое, но взгляд ясный. После последней двери что-то в нём стало тише. Не слабее. Просто тише. Как дом после грозы: крыша цела не везде, деревья поломаны, но молния уже ушла.

- Если я попрошу - вмешаетесь, - сказала я.

- Да.

- Если не попрошу - стоите рядом и делаете страшное лицо.

- Да.

- Без рычания.

- Постараюсь.

- Роман.

- Без рычания, если она не тронет тебя.

- Словами тоже тронет.

- Тогда сложнее.

- Учитесь.

- У тебя.

Машина повернула к центральным улицам. Бюро было уже близко. Моё старое, обычное, ненавистно-нормальное место работы. Здание, где я ещё недавно считала главной проблемой отчёты, Маргаритины выговоры и Семёнова со степлером. Теперь оно выглядело иначе даже издалека. Не потому что изменилось. Я изменилась. Здание осталось тем же: серый фасад, стеклянные двери, пропускной пункт, сотрудники с папками и лицами людей, которые думают, что занимаются важной, но безопасной работой. Я тоже так думала. До клетки.

Орлов остановился не у главного входа, а у бокового служебного проезда.

- Инесса пропустит нас через архив регистрации, - сказал он. - Официально вы здесь для уточнения материалов по акту временной связи.

- Почти правда, - сказала я.

- Лучший вид лжи, - ответил Орлов.

Громов вышел из машины, и на посту сразу стало напряжённее. Это было почти смешно. Люди могли не знать всех деталей, могли не видеть его в клетке, могли читать только красный риск в базе, но тело понимало раньше головы: вошёл хищник. Охранник у боковой двери побледнел, посмотрел на Орлова, потом на меня, потом снова на Громова. Я почти пожалела его. Почти.

- Документы, - сказал он.

Орлов предъявил пропуск. Я - браслет и временный акт на планшете. Громов просто стоял. Иногда этого было достаточно, чтобы все вспомнили, как хорошо работают двери, если их открывать вовремя.

Охранник приложил пропуск. Дверь щёлкнула.

- Проходите.

- Спасибо, - сказала я.

Громов посмотрел на меня.

- Что?

- Ты поблагодарила.

- У меня есть манеры.

- Знаю.

- Не звучите так удивлённо.

Мы вошли внутрь Бюро.

Запах ударил сразу. Бумага, пластик, кофе, влажная верхняя одежда, старые кондиционеры, лёгкий фон контурной защиты. Раньше я этого почти не замечала. Теперь чувствовала слоями. Не как оборотень, конечно, но будто после всех замков во мне что-то стало тоньше, чувствительнее. Бюро пахло порядком, который слишком долго прикрывал гниль. Очень неприятная метафора. Особенно потому, что теперь я не была уверена, что это метафора.

Мы шли по служебному коридору. Сотрудники оборачивались. Кто-то узнавал меня и открывал рот, но не решался спросить. Кто-то узнавал Громова и сразу отводил взгляд. В одном из боковых кабинетов я увидела Семёнова. Он стоял с папкой в руках и смотрел на меня так, будто увидел призрак, вернувшийся с больничного с личным оборотнем.

- Светлова? - выдохнул он.

Я остановилась.

Громов тоже остановился. Семёнов побледнел ещё сильнее.

- Семёнов, - сказала я. - Степлер жив?

- Что?

- Степлер, спрашиваю, жив?

- Да.

- Берегите. В наше время стабильность редка.

Он кивнул. Кажется, не понял ничего. Но это было даже хорошо. Не всем нужно понимать сразу.

Мы пошли дальше.

Кабинет Маргариты Павловны находился в конце коридора регистрационного отдела. Я знала этот путь ногами. Сколько раз ходила туда с отчётами, актами, исправленными формами, объяснениями, почему база снова не сохранила вложение, почему заявитель оборотень не может подписать документ человеческой подписью в фазе частичного обращения, почему Семёнов опять потерял степлер, хотя степлер лежал у него под папкой. Обычная работа. Обычная жизнь. И вот теперь каждый шаг по этому коридору казался возвращением в место преступления.

У двери стояла Динина кружка.

Я остановилась.

Глупо. Просто кружка. Белая, с облупившейся надписью «Не трогай мой кофе, и я не трону твою душу». Дина оставляла её где попало, потом искала и обвиняла отдел в кружечной мафии. Сейчас кружка стояла у стены рядом с кабинетом Маргариты, пустая, с засохшим кофейным следом. И мне вдруг стало так зло, что пальцы здоровой руки сжались. Дина была в доме, живая, но с чужим браслетом, потому что полезла в архивные запросы. А Маргарита, возможно, сидела за этой дверью и всё ещё думала, что она начальница, а я - младший специалист, которого можно послать за бумажкой.

- Лиза, - сказал Громов тихо.

- Я знаю.

- Дыши.

- Не командуйте.

- Совет.

- Ваши советы…

- Звучат как приказы.

Я посмотрела на него и неожиданно успокоилась. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы не распахнуть дверь ногой. Хотя очень хотелось.

Орлов приложил пропуск. Дверь оказалась заперта изнутри. Он постучал.

- Маргарита Павловна. Откройте.

Тишина.

Потом за дверью что-то шуршало. Бумага. Быстро. Слишком быстро.

Громов наклонил голову.

- Она уничтожает документы.

Орлов достал универсальный ключ.

- Отойдите.

- Подождите, - сказала я.

Он посмотрел на меня.

Я шагнула к двери и постучала сама. Три раза. Как раньше, когда приходила с отчётами.

- Маргарита Павловна, это Светлова. Откройте. Или Громов откроет сам, и вам не понравится ремонт.

За дверью стало совсем тихо.

Потом щёлкнул замок.

Маргарита Павловна стояла у стола. Всё та же: аккуратная укладка, очки на цепочке, серый жакет, строгий рот. Только лицо было не таким, как обычно. Без служебной усталости, без раздражения старшего сотрудника на младших, без привычного «Светлова, вы опять не туда прикрепили файл». В лице был страх. Хорошо спрятанный. Но после Мертина, Виктора, архивов и Громова я уже немного научилась видеть, где люди прячут страх.

На столе перед ней лежали папки. Одна была раскрыта. Несколько листов уже отправились в маленький служебный уничтожитель у стены. Машинка тихо жужжала, доедая бумагу.

- Елизавета Андреевна, - сказала Маргарита Павловна.

Никогда раньше она не называла меня так полностью. Обычно - Светлова. Иногда - Елизавета, если хотела звучать почти по-человечески перед выговором. Елизавета Андреевна прозвучало как попытка поставить между нами чужую вежливость вместо старой власти.

- Маргарита Павловна, - ответила я. - Какой приятный сюрприз. Вы на месте. А я уже боялась, что вас тоже случайно отправили в специзолятор на десять минут.

Громов за моей спиной не издал ни звука. Но я чувствовала, как ему понравилась фраза. Или не понравилась, потому что он представил. В его случае это почти одно и то же.

- Я занята служебными материалами, - сказала она. - У вас нет допуска находиться здесь с посторонними.

- Посторонний - это Роман Владимирович? - спросила я.

Она мельком посмотрела на Громова. И тут же отвела взгляд. Очень быстро. Слишком быстро.

- Лицо с красным уровнем риска не должно находиться в регистрационном отделе.

- А младший специалист не должен активировать родовой контур альфы через подстроенный маршрут, - сказала я. - Но вот мы все здесь, удивляемся несовершенству регламентов.

Маргарита побледнела на полтона.

Орлов вошёл следом за нами и закрыл дверь.

- Уничтожитель выключить, - сказал он.

- Вы не имеете права…

Громов сделал один шаг.

Уничтожитель Маргарита выключила сама.

Я подошла к столу. Не вплотную. Между нами всё ещё лежали папки, документы и десять лет чужих преступлений, которые так удобно прятались в обычных кабинетах. На краю стола лежал распечатанный маршрутный акт. Я узнала свою фамилию. Светлова Е.А. Северный контур. Доставка пакета. Низкий риск резонанса.

- Вы подписали, - сказала я.

Маргарита молчала.

- Вы знали, что я иду к Громову не просто с документами.

- Я знала только то, что мне было положено знать.

- Какая удобная фраза. Её дают на курсах для людей, которые потом говорят «я просто исполнял распоряжение»?

Она подняла подбородок.

- Светлова, следите за тоном.

И вот тут я чуть не рассмеялась.

Правда.

Не зло даже. Почти весело. Мы стояли в кабинете, где она уничтожала документы о моей подставе, за моей спиной был альфа, которого она помогла вывести из клетки через мою кровь, Бюро трещало от Мертина, отец оказался убит Виктором, реестр настоящих связей я только что уничтожила в контурной капсуле, а Маргарита Павловна всё ещё пыталась вернуть меня в старую интонацию: Светлова, следите за тоном.

- Нет, - сказала я.

Она моргнула.

- Что?

- Не буду. Больше не буду следить за тоном так, как вам удобно. Я пришла спросить: кто дал вам приложение о парной вероятности? Виктор? Мертин? Или вы сами давно работали с архивными шлюзами?

Её глаза дрогнули.

Громов это увидел. Орлов тоже.

- Я не понимаю, о чём вы.

- Понимаете. И вот сейчас у вас есть очень маленький шанс не превратиться из моей бывшей начальницы в следующий пункт нашего списка людей, которые думали, что бумага всё спрячет.

- Вы угрожаете сотруднику Бюро?

- Нет, - сказала я. - Угроза стоит за мной и пока молчит, потому что я попросила.

Громов тихо вдохнул. Не рычание. Почти смех. Маргарита посмотрела на него и снова побледнела.

- Я не знала, что будет кровь, - сказала она быстро.

Вот.

Первый кусок.

- Но знали, что вероятность есть.

- Мне сказали, что это проверка. Что Громов всё равно не выйдет. Что контур повреждён и нужен внешний раздражитель для диагностики. Вы были подходящим сотрудником: низкий магический фон, родственная линия без активной регистрации, доступ к регистрационным документам…

- Подходящим сотрудником, - повторила я. - Как степлер. Или папка.

- Я не знала, что вас оставят с ним!

Громов сделал ещё один шаг. Воздух в кабинете сжался.

- Осторожнее, - сказала я ему, не оборачиваясь.

Он остановился.

Маргарита смотрела на нас уже иначе. Не только со страхом. С пониманием. Она увидела, что он действительно остановился. По моему слову. И это, кажется, напугало её сильнее, чем если бы он ударил по столу.

- Кто сказал? - спросил Орлов.

Она молчала.

- Маргарита Павловна, - сказал он уже служебным тоном. - У нас есть доказательный фрагмент с вашей подписью и подтверждением Виктора Сергеевича. Если вы сейчас не дадите показания добровольно, вас заберут как соучастницу.

- Вы думаете, он позволит? - спросила она. Голос сорвался. - Вы думаете, Виктор позволит мне говорить? Вы вообще понимаете, с чем связались?

- С Мертиным, - сказала я. - Да. Уже знакомы. Неприятный мужчина. Плохо реагирует на кулаки.

Маргарита уставилась на мою перевязанную руку.

- Это вы?

- Технически да. Не рекомендую повторять. Больно.

Она вдруг села. Просто опустилась в кресло, будто ноги перестали держать. На мгновение передо мной оказалась не начальница, не соучастница, не человек с подписью на моём маршруте, а усталая женщина, которая слишком долго боялась и слишком долго делала вид, что это работа. Марта была права. Сейчас она скажет, что была вынуждена. И часть правды там, возможно, будет. Но вина от этого не станет моей.

- Он пришёл ко мне три месяца назад, - сказала Маргарита тихо.

- Виктор?

- Да. Сказал, что поднимается старое дело Громова. Что возможна провокация со стороны бывшей стаи. Что мне нужно будет провести одну служебную доставку через конкретного сотрудника. Я отказалась.

- И потом?

- Потом он показал материалы по моему сыну.

Я не ожидала. Это было видно, наверное, по лицу, потому что Маргарита болезненно усмехнулась.

- Да, Светлова. У начальников тоже бывают дети.

- Я знаю.

- Не знаете. Никто в отделе не знает. Я всегда держала личное отдельно. Он… у него была авария пять лет назад. Официально - авария. Неофициально - контакт с оборотничьим контуром. Он выжил, но его состояние можно ухудшить одним неверным вмешательством. Виктор показал мне старый медицинский акт и сказал, что если я не подпишу маршрут, дело сына попадёт в отдел опасных контактов. Его изолируют. Может быть, навсегда.

Вот оно. «Я была вынуждена». Да. Почти. Не совсем. Больная, человеческая, страшная причина. Не оправдание. Но объяснение. Я почувствовала, как злость изменила форму. Не исчезла. Просто перестала быть чистой. Ненавижу, когда злость усложняется. Чистая злость удобнее. Её можно бросить в человека, как камень. Сложную приходится держать в руках, пока режет.

- И вы выбрали меня, - сказала я.

- Я думала, что это диагностика.

- Не надо.

Она замолчала.

- Не надо сейчас делать вид, что вы были просто испуганной матерью, которая не понимала. Вы подписали маршрут с приложением о парной вероятности. Вы знали, что речь о крови и контуре. Может, не всё. Но достаточно.

Маргарита закрыла глаза.

- Достаточно.

Тишина.

Слово было маленькое. Но, кажется, первое честное.

Громов заговорил впервые:

- Где связь с Виктором?

Маргарита вздрогнула.

- Что?

- Как он связывался?

- Через старый служебный канал. Не основной. В архиве регистрационного отдела.

Орлов быстро подошёл к уничтожителю, выключенному рядом со столом, и вытащил остатки непрожёванной папки. Лука бы сейчас сказал что-нибудь довольно мерзкое про бумажные кишки, но Луки не было, поэтому я подумала за него.

- Что вы уничтожали? - спросил Орлов.

Маргарита посмотрела на папку.

- Запросы по Светловой. По Дине. И старый доступ Маргариты П. к внешнему шлюзу.

- Маргариты П.? - переспросила я.

Она открыла глаза.

- Это не я.

- Простите?

- В старых документах Маргарита П. - не я. Я Чернова. Павловна - отчество. Но в некоторых фрагментах, которые вы, вероятно, увидели, Маргарита П. - Маргарита Полянская.

Орлов резко поднял голову.

- Кто это?

- Бывший куратор младших линий. Работала с детьми, которых переводили в «тихие семьи». Её считали погибшей после закрытия лаборатории.

Громов стал совершенно неподвижен.

- Полянская, - сказал он.

Маргарита посмотрела на него.

- Вы знали?

- Она оформляла опеку над младшими из стаи после смерти Кирилла.

В комнате стало холодно.

Опять Кирилл. Опять дети. Опять линии, которые сходятся туда, где кто-то когда-то решил, что живые существа можно разложить по папкам, семьям, клеткам и ложным связям.

- Она жива? - спросила я.

Маргарита сглотнула.

- Не знаю. Но Виктор однажды сказал: «Полянская бы справилась чище». Я тогда решила, что это фигура речи.

- В нашей жизни фигуры речи обычно оказываются живыми людьми с доступом к архиву, - сказала я.

Громов повернулся к Орлову.

- Нужно поднять Полянскую.

- Поднимем, - сказал Орлов. - После того как заберём всё отсюда.

Маргарита вдруг схватилась за край стола.

- Нет. Если вы заберёте канал, Виктор поймёт, что я говорила. Он убьёт сына.

- Где ваш сын? - спросила я.

Она посмотрела на меня так, будто этот вопрос был опаснее угрозы.

- В реабилитационном пансионе под городом.

- Название.

- Светлова…

- Название.

Она назвала.

Орлов уже передавал данные Инессе.

- Мы выведем его, - сказал он.

- Вы не успеете.

- Успеем, если вы перестанете тратить время на страх, - сказала я.

Она посмотрела на меня. В глазах было что-то почти жалкое. И я вдруг поняла, что ещё два дня назад могла стать такой же. Не полностью. Не сразу. Но если достаточно долго работать в системе, где все делают вид, что не видят зла, потому что иначе пострадают близкие, однажды можно подписать чужую дорогу в клетку и сказать себе: я не знала всего. Марта была права. Это не снимает вины. Но показывает, как эта вина растёт. Не всегда из злобы. Иногда из страха, который каждый день делает тебя чуть меньше.

- Почему я? - спросила я тише. - Почему именно меня вы не предупредили? Можно было сказать. Намекнуть. Остановить лифт. Потерять документ. Что угодно.

Маргарита смотрела в стол.

- Потому что вы были шумной.

Я застыла.

Громов тоже.

- Что?

- Вы всегда спорили. Задавали лишние вопросы. Влезали в формулировки. Я думала… если кто-то и сорвёт их схему случайно, то вы. Я не знала как. Но думала, что вы не подпишете молча всё, что вам дадут.

Я почувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не прощение. Нет. Даже близко нет. Но горькое, почти невыносимое понимание: она одновременно подставила меня и надеялась, что я окажусь неудобной достаточно, чтобы выжить. Вот такая отвратительная вера в человека через предательство.

- Вы отправили меня в ловушку, потому что верили, что я буду плохо себя вести, - сказала я.

Маргарита закрыла лицо руками.

- Да.

Я рассмеялась. Не весело. Но и не истерично. Просто мир в очередной раз оказался настолько абсурден, что смех был единственной формой дыхания.

- Роман Владимирович, - сказала я, не оборачиваясь. - Скажите что-нибудь, пока я не решила, что это комплимент.

Он молчал секунду.

- Она ошиблась.

Я повернулась к нему.

- В чём?

- Ты не плохо себя вела. Ты выбрала себя.

Комната снова стала слишком тесной для таких слов.

Маргарита опустила руки и смотрела на нас так, будто увидела не последствия своей подписи, а то, чего её подпись не смогла сломать. Не знаю, что ей было от этого. Надеюсь, больно. Но не только.

Орлов забрал папки, подключил служебный накопитель к старому каналу и дал Инессе доступ. Павел на связи подтвердил, что золотой ключ реагирует: фрагменты по Маргарите Черновой, Виктору и Полянской признаны. Это был первый настоящий документальный удар. Не окончательный, не решающий, но живой. Бумага, которую нельзя просто сжечь. Данные, которые уже не делают вид, что их нет.

Когда мы выходили из кабинета, Маргарита вдруг сказала:

- Светлова.

Я остановилась.

- Елизавета Андреевна, - поправила я.

Она кивнула. Медленно. Как будто это имя теперь тоже требовало признания.

- Елизавета Андреевна. Если мой сын…

- Если ваш сын жив и мы успеем, его выведут, - сказала я. - Не потому что вы заслужили. Потому что он не должен платить за ваш страх.

Она закрыла глаза.

- Спасибо.

- Не благодарите. Давайте показания.

Громов посмотрел на меня. Я не стала смотреть в ответ. Иначе могла увидеть там что-то, из-за чего станет слишком тепло, а я ещё злилась. На Маргариту. На Бюро. На отца. На весь мир, где взрослые люди так часто называют страх необходимостью, что потом дети ходят по архивам и открывают двери собственным именем.

В коридоре нас ждал Семёнов. Он стоял у стены, держа в руках тот самый степлер.

- Светлова, - сказал он с ужасом. - У вас всё нормально?

Я посмотрела на него. На степлер. На серый коридор. На Громова рядом. На Орлова с папками. На дверь кабинета, за которой Маргарита Павловна впервые за долгое время, возможно, перестала уничтожать чужую правду.

- Нет, Семёнов, - сказала я. - Но уже юридически спорно.

Он моргнул.

Потом протянул мне степлер.

- На всякий случай?

Я взяла.

Громов посмотрел на степлер так, будто оценивал его как оружие.

- Спасибо, - сказала я.

Семёнов кивнул и быстро ушёл, видимо, решив, что сделал всё возможное для сопротивления злу.

Я посмотрела на степлер в руке.

- Вот теперь у нас точно есть шанс.

- Почему? - спросил Орлов устало.

- Потому что Бюро начало выдавать мне канцелярское оружие.

Громов наконец улыбнулся. Почти незаметно. Но улыбнулся.

И в этот момент браслет на моей руке коротко вспыхнул белым.

Не тревогой.

Не болью.

Просто как подтверждение: первая маленькая дверь после большой открылась.

А впереди были другие. Виктор. Полянская. Дети. Медцентр. Дина с чужим браслетом. Мертин, потерявший реестр, но не желание записать мир заново. И мы - уставшие, злые, перевязанные, с золотым ключом, украденными документами и степлером Семёнова.

Очень странная армия.

Но, кажется, именно такие и портят планы людям, которые слишком верят в архивы.