Я всегда знала, что однажды умру из-за собственной доброты. Ну или из-за Маргариты Павловны. В последнее время эти два варианта всё чаще начинали казаться мне одним и тем же, потому что именно Маргарита Павловна, начальница третьего отдела Бюро магического надзора, обладала редким, почти сверхъестественным талантом находить для меня такие поручения, после которых нормальные люди либо писали заявление об увольнении, либо начинали пить успокоительные травяные настойки, либо просто ложились лицом в пол и делали вид, что их не существует. Я, к сожалению, к нормальным людям не относилась. Я была младшим специалистом. А младший специалист - это не должность. Это диагноз, стадия заболевания и, если верить штатному расписанию, почти форма общественно полезного рабства.

Светлова, - позвала Маргарита Павловна, не поднимая головы от планшета.

Я в этот момент стояла у кофейного автомата и пыталась добиться от старой железной дряни стаканчика чего-нибудь коричневого и условно бодрящего. Автомат кашлянул, плюнул паром, подумал о вечном и выдал мне половину стакана мутной жидкости, пахнущей так, будто кофе там когда-то проходил мимо, но не задержался.

Да? - осторожно отозвалась я, уже заранее чувствуя, как рабочий день делает шаг в сторону пропасти.

Съездишь на объект.

Вот так всё обычно и начиналось. Не с раскатов грома, не со зловещей музыки, не с пророчества, написанного кровью на стене, а с фразы «съездишь на объект», сказанной таким тоном, будто меня отправляют забрать канцелярские скрепки из соседнего кабинета. Я посмотрела на часы. Половина одиннадцатого утра. День уже успел начаться, испортиться и перейти в стадию медленного гниения. Внутренний голос сразу лёг на спину, сложил лапки и прошептал: «Не спрашивай, Лиза. Никогда не спрашивай. Когда начальство говорит “объект”, надо улыбаться, кивать и писать завещание».

На какой объект? - спросила я, потому что самосохранение у меня всегда работало с задержкой.

Маргарита Павловна наконец подняла на меня взгляд. Маленькие очки в тонкой оправе, идеальная укладка, сухие губы без намёка на улыбку. Если бы бюрократия однажды решила принять человеческий облик, она выглядела бы именно так: ухоженно, дорого и абсолютно безжалостно.

Специзолятор «Северный контур».

Кофе в моей руке как-то сразу стал тяжелее.

Для оборотней? - уточнила я, хотя прекрасно знала ответ.

У нас много специзоляторов «Северный контур»?

Я надеялась, что да.

Маргарита Павловна вздохнула. Так вздыхают люди, которым приходится руководить идиотами, хотя они с детства чувствовали в себе силы руководить империями.

Не драматизируй, Светлова. Обычная передача документов.

В специзолятор для оборотней особого режима?

Именно.

То есть обычная.

Совершенно.

Я посмотрела на свой стакан с кофе. Потом на начальницу. Потом снова на кофе. Кофе хотя бы честно выглядел опасным.

А почему туда еду я?

Потому что Кравцов на выезде, Дина в архиве, Семёнов заболел, а ты свободна.

Я не свободна. Я работаю.

Ты стоишь у автомата и разговариваешь с кофе.

Мы с ним обсуждаем моё будущее.

Замечательно. Обсудите по дороге.

Она протянула мне тонкую чёрную папку с серебристой печатью Бюро на обложке. Папка выглядела солидно, дорого и неприятно, как приглашение на свадьбу к бывшему, который женится на твоей лучшей подруге. Я не взяла её сразу. Не из храбрости. Просто иногда человеку нужно хотя бы три секунды, чтобы сделать вид, будто у него есть выбор.

Маргарита Павловна, - сказала я медленно, стараясь говорить голосом взрослого сотрудника, а не человека, который мысленно уже ищет ближайший шкаф, чтобы спрятаться. - Я младший специалист регистрационного отдела. Я оформляю заявки, сверяю акты, проверяю печати, вношу данные в реестр и спорю с принтером. Я не полевой сотрудник.

Именно поэтому ты едешь не ловить оборотня, а отвезти документы.

А если оборотень решит, что документы ему не нравятся?

Он в камере.

Камеры иногда открываются.

Не драматизируй.

Я ненавидела эту фразу. В нашем отделе «не драматизируй» обычно означало: «Да, всё плохо, но отвечать будешь ты».

Что за документы? - спросила я.

Пакет на условное освобождение под внешний надзор.

Кого освобождают?

Маргарита Павловна на мгновение замолчала. И вот это мне не понравилось совсем. Когда начальница молчала, в кабинете становилось холоднее. Не магически. Просто человеческая душа заранее понимала, что сейчас её будут бить.

Романа Громова, - сказала она наконец.

В отделе стало тихо. Нет, правда тихо. Даже принтер у окна, который весь день скрежетал, как старый гроб на колёсиках, вдруг перестал давиться бумагой. Дина, сидевшая за соседним столом, медленно подняла голову. Семёнов, который вообще-то «заболел», но почему-то торчал в общем чате отдела и, кажется, был подключён к нашей базе сплетен на уровне души, тут же прислал мне сообщение. На экране телефона вспыхнуло: «НЕ ЕЗДИ». Потом второе: «ГРОМОВ ЭТО ТОТ САМЫЙ?» Потом третье: «ЛИЗА ЕСЛИ ТЫ УМРЁШЬ МОЖНО МНЕ ТВОЙ СТЕПЛЕР?» Я перевернула телефон экраном вниз.

Роман Громов, - повторила я. - Это который…

Да.

Альфа?

Да.

Бывший глава стаи?

Формально отстранённый.

Которого три года назад посадили за убийство главы «Северных»?

Следствие было сложнее.

А ещё он, кажется, сломал кому-то позвоночник в зале суда.

Не позвоночник, а ребро.

Всего одно?

Три. Но это были смягчающие обстоятельства.

Он сломал три ребра в зале суда, и это смягчающие обстоятельства?

Маргарита Павловна поджала губы.

Потерпевший оскорбил его мёртвую сестру.

Очень мило. Почти романтично. Может, сразу цветы купить?

Светлова.

Я прикусила язык. Это было сложно. Я вообще редко прикусывала язык. Обычно он жил своей жизнью, значительно более смелой, чем я сама. Маргарита Павловна положила папку на край стола, словно закрывая тему.

Твоя задача проста. Приехать, передать пакет дежурному юристу, дождаться сверки данных, получить подпись о приёме и вернуться. С заключённым ты контактировать не обязана.

А если придётся?

Не придётся.

Но если вдруг?

Не смотри ему в глаза. Не отвечай на провокации. Не подходи к камере ближе, чем на два метра. Не называй его зверем. Не используй слово «пёс». Не делай резких движений. Не демонстрируй страх.

Я медленно кивнула.

То есть вести себя естественно.

Светлова.

Что?

Это серьёзно.

Вот теперь я уже не улыбалась. Потому что Маргарита Павловна редко говорила «это серьёзно». В её мире серьёзным было только нарушение сроков, неправильно заполненная форма МН-17 и отсутствие подписи в третьем экземпляре. Если она называла серьёзным живого человека, значит, этот человек был проблемой не бюрократического, а биологического характера.

Почему его освобождают? - спросила я.

Пересмотр дела.

Через три года?

Появились новые обстоятельства.

Какие?

Не твоего уровня доступа.

Конечно. В нашем Бюро всё интересное всегда было не моего уровня доступа. Зато всё опасное почему-то постоянно оказывалось моего уровня ног, рук и головы.

Маргарита Павловна, а курьера отправить нельзя?

Курьера в изолятор особого режима не пустят. Нужен сотрудник Бюро с допуском.

У меня допуск самый низкий.

Но есть.

Радость-то какая.

Машина ждёт внизу. Водитель довезёт до внешнего КПП. Дальше тебя встретят.

Она снова протянула папку. На этот раз я взяла. Папка оказалась холодной. Или это у меня руки похолодели.

Светлова, - сказала Маргарита Павловна уже тише, когда я почти дошла до двери.

Да?

Не геройствуй.

Я фыркнула.

Я похожа на героиню?

Она посмотрела на меня поверх очков. Очень долго. Неприятно долго.

Вот именно поэтому и говорю.

Отлично. Просто великолепно. Когда твоя начальница считает, что ты не похожа на героиню, но всё равно предупреждает не геройствовать, это значит, что где-то в глубине предстоящего дня уже сидит огромная задница и терпеливо ждёт, когда ты в неё войдёшь.

Я вышла из кабинета, прижимая папку к груди. Дина тут же подскочила ко мне, вся тревожная, тонкая, с большими глазами человека, который читает служебные отчёты не потому, что обязан, а потому что не умеет не знать лишнего.

Ты реально едешь?

Нет, - сказала я. - Это моя астральная проекция. Тело уже сбежало в Турцию.

Лиз, я серьёзно.

И я серьёзно. Если меня съедят, забери мой фикус.

У тебя нет фикуса.

Значит, купи. И забери. Красиво получится.

Дина нервно улыбнулась, но глаза у неё оставались тревожными. Она была из тех людей, которые читали все закрытые отчёты, даже если не имели доступа, потому что умели дружить с архивом, чайником и одиноким айтишником Артёмом.

Про Громова всякое говорят, - сказала она.

Про меня тоже всякое говорят. Особенно после новогоднего корпоратива.

Лиза.

Я вздохнула.

Что говорят?

Дина понизила голос, хотя вокруг и так все делали вид, что не слушают, и именно поэтому слушали особенно внимательно.

Что он не просто альфа. Что у него зверь нестабильный. Что он в камере сидел не потому, что сбежать не мог, а потому что сам не хотел выходить.

Какая прелесть.

И ещё говорят, что его стая до сих пор ждёт.

Кого? Его?

Да. И боится.

Одновременно?

У оборотней сложная социальная структура.

У меня тоже. Я одновременно хочу зарплату, премию и умереть до обеда.

Дина схватила меня за рукав.

Не шути там, ладно?

Я посмотрела на её руку, потом на папку, потом на дверь начальницы.

Я постараюсь.

Это была ложь, конечно. Я не умела не шутить, когда нервничала. У кого-то в стрессовой ситуации включается режим выживания. У кого-то - боевой транс. У кого-то - холодный рассудок. У меня включалась тупая говорилка. Именно она когда-то заставила меня на собеседовании в Бюро сказать, что мой главный недостаток - «плохо переношу идиотов, но быстро привязываюсь». Почему меня после этого взяли, я до сих пор не понимала. Возможно, в отделе просто была срочная нехватка людей, готовых работать за мою зарплату.

Я вернулась к своему столу, быстро открыла служебную базу и ввела имя: ГРОМОВ РОМАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Система подумала, мигнула, выдала предупреждение: ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. Ниже появилось фото. И вот тут я впервые по-настоящему пожалела, что уехала утром без завтрака.

На фотографии был мужчина лет тридцати семи или около того. Может, чуть старше. Точно понять было трудно: такие лица не стареют обычным способом, они просто становятся опаснее. Тёмные волосы, коротко стриженные. Чёрная борода. Прямой нос, тяжёлая линия челюсти, глубокая складка между бровями. Взгляд - серый или почти чёрный, на снимке не разобрать. Но даже через экран он смотрел так, будто фотограф не снимал его, а вёл последние переговоры со своей совестью. Под фото было несколько строк: ВИД - оборотень. СТАТУС - альфа. УРОВЕНЬ РИСКА - красный. КОНТАКТ - только через защитный контур.

Я сглотнула. Потом, конечно, увеличила фото. Потому что я была взрослой разумной женщиной двадцати четырёх лет, а не какая-нибудь малолетняя дура. Ну почти.

Не пялься, - сказала Дина у меня за спиной.

Я вздрогнула и захлопнула вкладку.

Я изучаю объект.

Ты увеличила ему лицо.

Это называется аналитика.

Это называется «ой, какой страшный мужик, но почему-то не могу перестать смотреть».

Ничего подобного.

Дина наклонилась ближе.

Лиз, он красивый, но он опасный.

Во-первых, красивый - это спорно.

Я соврала так плохо, что даже монитор, кажется, осудил меня.

А во-вторых, я еду на двадцать минут. Передам папку, возьму подпись, вернусь и продолжу свою прекрасную карьеру девочки, которая ругается с принтером.

Угу.

Что «угу»?

Ничего. Просто ты всегда так говоришь перед тем, как всё идёт не так.

Это не я виновата. Это мир ко мне предвзят.

Я схватила сумку, папку и куртку. На выходе из отдела всё-таки обернулась.

Дин.

Что?

Если я не вернусь…

Не начинай.

…не отдавай Семёнову степлер. Он его не достоин.

Она закатила глаза.

Иди уже, героиня.

Я не героиня. Мне Маргарита Павловна официально сказала.

Но на душе почему-то стало неприятно. Потому что иногда мир шутит очень криво. И почти всегда - за мой счёт.

Машина Бюро ждала у служебного входа. Чёрный седан без опознавательных знаков, грязный после ночного дождя, с тонированными стёклами. За рулём сидел мужчина в форме транспортной службы, имени которого я не знала, но лицо видела пару раз в лифте. Он посмотрел на папку в моих руках, потом на меня.

В «Северный»?

Угу.

Первый раз?

Это так заметно?

Вы папку держите как икону.

Я тут же опустила руки.

Может, я верующая.

В Бюро быстро проходят.

Он завёл двигатель. Я села на заднее сиденье, пристегнулась и попыталась не думать о том, что еду в место, где держат существ, способных перекусить человеку горло быстрее, чем я успею сказать: «Я просто привезла документы».

Город за окном жил обычной жизнью. Люди шли по тротуарам, ругались у остановок, покупали кофе, тащили пакеты из супермаркетов, смотрели в телефоны. Где-то на перекрёстке курьер на велосипеде едва не врезался в такси. Молодая мама наклонялась к ребёнку в ярко-жёлтом комбинезоне. Две студентки смеялись у витрины пекарни. Нормальный день. Нормальные люди. Нормальная жизнь, которая почему-то всегда существует параллельно с ненормальной, просто за тонированным стеклом.

Я работала в Бюро уже восемь месяцев, но до сих пор не привыкла к этой двойной реальности. Официально магический мир был вписан в человеческий: лицензии, реестры, службы контроля, специальные учреждения, правила взаимодействия, права нечеловеческих видов, обязанности нечеловеческих видов, уголовная ответственность за нарушение межвидовых соглашений. На бумаге всё выглядело прилично. На практике это означало, что где-то под обычным бизнес-центром мог находиться клуб вампиров, в соседнем салоне красоты работала ведьма без лицензии на бытовые привороты, а в трёх остановках от моего дома в подвале держали подпольные бои оборотней, пока туда не пришёл наш второй отдел и не вынес половину участников вместе со стеной.

Оборотни были отдельной головной болью. Сильные. Древние. Семейные. Стайные. Обидчивые. Очень плохо переносящие чужую власть и ещё хуже - чужие печати. Люди в Бюро любили говорить, что оборотней надо контролировать законом. Оборотни в ответ обычно говорили, что закон - это смешная человеческая попытка надеть поводок на бурю. После этого юристы писали новые протоколы, оперативники получали новые шрамы, а младшие специалисты вроде меня вносили новые данные в реестр. Моя роль в большом конфликте цивилизаций была простой: не перепутать графы. И вот теперь я ехала передавать документы на освобождение альфы с красным уровнем риска. Жизнь явно считала, что я засиделась.

Телефон завибрировал. Дина писала: «Ты жива?» Я набрала: «Пока да. Если умру, удали историю браузера». Она ответила мгновенно: «Там что-то интересное?» Я написала: «Нет. Поэтому и удали, стыдно». Через минуту пришло сообщение от неизвестного номера: «Лиза, это Артём из IT. Дина сказала, ты едешь к Громову. Я тебе скинул в личку аварийный код доступа к тревожной кнопке. Только никому». Следом пришла длинная строка символов, похожая на проклятие программиста, потом ещё одно сообщение: «И не смотри ему в глаза. Серьёзно. У альф прямой взгляд может работать как вызов». Я быстро напечатала: «А если уже посмотрела на фото?» Артём ответил: «Фото не считается. Наверное».

Замечательно. Очень профессионально. Наверное.

Я убрала телефон в сумку и посмотрела в окно. Город постепенно редел. Мы выехали за пределы центральных районов, миновали склады, серые промзоны, старые гаражные кооперативы. Небо висело низко, мутное после дождя. Асфальт блестел, как чешуя. Деревья вдоль дороги стояли голые, весна ещё не решила, вступать в свои права или продолжить издеваться над людьми холодным ветром. Специзолятор «Северный контур» находился за городом, на территории бывшей военной части. Официально - Центр временного содержания лиц с изменённой биологической природой и повышенным уровнем угрозы. Неофициально - клетка для тех, кого обычная тюрьма не удержит.

Водитель молчал почти всю дорогу. Только за пять минут до въезда сказал:

На КПП телефон заберут.

Почему?

Правила.

А если мне надо будет позвонить?

Там есть служебная связь.

А если мне надо будет позвонить, чтобы сказать последние слова?

Он посмотрел на меня в зеркало.

Не смешно.

Я не уверена.

Он больше ничего не сказал. Сначала появился забор. Высокий, серый, с несколькими рядами металлической сетки и чёрными камерами наблюдения. Потом второй забор. Потом бетонные блоки, шлагбаум, вышки и длинное приземистое здание за территорией КПП. Никаких мрачных башен. Никаких цепей на стенах. Никакого готического ужаса. Именно поэтому место выглядело ещё неприятнее. Слишком чисто. Слишком спокойно. Слишком деловито. Как больница, где никого не лечат.

Машина остановилась перед первым постом. К нам подошёл охранник в тёмной форме с нашивкой спецслужбы контроля. Человек. Наверное. Хотя после работы в Бюро я уже не была уверена даже в людях. Некоторые бухгалтеры выглядели менее живыми, чем архивные мертвецы из отдела регистрации посмертных обязательств.

Документы, - сказал охранник.

Я протянула служебное удостоверение и направление. Он долго изучал моё лицо, потом папку, потом снова лицо.

Вы одна?

Нет, со мной чувство тревоги и плохие решения.

Охранник не улыбнулся. Водитель кашлянул. Я решила, что пора заткнуться. Охранник приложил моё удостоверение к считывателю. Тот пикнул зелёным.

Выходите. Личные вещи в контейнер. Телефон, часы, украшения, любые металлические предметы, амулеты, артефакты, лекарственные препараты, косметика с неизвестным составом.

Косметика?

В прошлый раз посетительница пыталась пронести сонный порошок в пудренице.

А я думала, это только в дешёвых романах бывает.

Жизнь вообще дешёвый роман. Только редактора нет.

Вот теперь я на него посмотрела с уважением. Может, и человек.

Внутри КПП меня провели через рамку, потом через вторую рамку, потом через узкий коридор с матовыми стенами, где воздух пах озоном, мокрым бетоном и чем-то горьким. У меня забрали телефон, ключи, даже маленький серебряный браслет, который я носила просто потому, что он подходил к серьгам.

Серебро нельзя? - спросила я.

Можно. Но заключённых провоцирует.

А серьги?

Тоже.

Я сняла серьги. Без них почувствовала себя почему-то голой. Папку проверили отдельно. Печать Бюро просканировали трижды. Потом один из охранников попросил меня поставить подпись в журнале посещений. Я подписала: Светлова Е.А. Рука дрогнула всего чуть-чуть.

Нервничаете? - спросил охранник.

Нет. У меня просто почерк такой. С детства тревожный.

Он поднял на меня глаза. Молодой. Лет двадцать семь. Светлые волосы, усталое лицо, тонкий шрам на подбородке. На бейдже написано: лейтенант Орлов.

Вы из третьего отдела?

Угу.

Регистрационного?

А что, сразу видно?

Полевые так много не разговаривают.

Они выживают благодаря молчанию?

В том числе.

Я решила, что лейтенант Орлов мне не нравится. Не потому, что он был груб. Наоборот, он был слишком спокойный. А спокойные люди в местах, где держат оборотней, либо профессионалы, либо уже давно внутри умерли. Ни то ни другое не улучшало моё настроение.

Мне сказали передать документы дежурному юристу, - сказала я. - Без контакта с заключённым.

Орлов посмотрел на папку.

По Громову?

В коридоре снова стало чуть тише. Мне не понравилось, что имя этого человека везде работает как выключатель звука.

Да.

Тогда контакт может понадобиться.

Мне сказали, что не понадобится.

Вам в Бюро много чего говорят.

Слушайте, я сегодня уже ездила в машине с философом. Давайте вы не будете вторым.

Орлов впервые почти улыбнулся. Почти.

Дежурный юрист сейчас на внутреннем совещании. Придётся подождать в секторе допуска.

Сколько?

Как получится.

Самый страшный ответ в любой государственной структуре.

Бюро не государственная структура.

Именно поэтому ещё страшнее.

Он кивнул другому охраннику, и меня повели дальше. Второй коридор был длиннее. Двери по бокам - тяжёлые, серые, без ручек. Над каждой - номер и световая полоска. Где-то за стенами глухо стучало. Может, вентиляция. Может, кто-то бился головой о бетон. Я решила не уточнять.

На повороте мы прошли мимо толстого стекла, за которым виднелось помещение наблюдения. Несколько операторов сидели перед мониторами. На одном экране мелькнула камера: пустая бетонная комната, металлическая койка, цепь на стене. Потом другой экран. И я увидела его. Всего на секунду. Мужчина сидел на краю койки, сцепив руки в замок. Огромный даже на маленьком изображении. Чёрная тюремная форма натягивалась на плечах так, будто ткань совершала трудовой подвиг. Голова чуть опущена, но взгляд поднят прямо в камеру. Будто он знал, что я смотрю.

Я споткнулась.

Осторожно, - сказал охранник.

Тут пол кривой.

Пол был идеально ровный. Охранник ничего не ответил.

Меня привели в небольшую комнату ожидания. Стол, два стула, автомат с водой, камера в углу, мутное стекло вместо окна. На стене висела инструкция: «Правила поведения при контакте с лицами оборотного типа». Я, конечно, подошла читать. Пункт первый: сохраняйте спокойствие. Смешно. Пункт второй: не вступайте в личные споры. Уже сложнее. Пункт третий: не демонстрируйте подчинение, если не являетесь членом стаи. А вот это интересно. Пункт четвёртый: не демонстрируйте вызов, если не готовы подтвердить его физически или юридически. Я перечитала два раза. Физически или юридически. Прелесть какая. Пункт пятый: не используйте уменьшительно-ласкательные обращения без предварительного согласия. Я хмыкнула. Оборотням нельзя говорить «котик»? Жаль. Хотя конкретно Громову я бы, наверное, не рискнула сказать даже «уважаемый гражданин заключённый».

Я села на стул и положила папку на стол. Потом встала. Потом снова села. Потом налила воды из автомата. Вода была холодная, с привкусом пластика и обречённости. Минут через десять дверь открылась. Вошёл Орлов.

Юрист освободился?

Нет.

Тогда вы пришли развлечь меня беседой?

Начальник сектора просит пройти в контур сверки.

Я посмотрела на папку.

Зачем?

Надо подтвердить комплект документов у камеры заключённого.

Простите, что?

У Громова стоит старый родовой запрет на передачу решений без визуальной фиксации. Документы по освобождению должны быть сверены при нём.

Мне сказали…

Я помню, что вам сказали.

Это незаконно.

Нет.

Неприятно.

Да.

Опасно?

Орлов помолчал. Вот это было лишним.

Если будете соблюдать правила, нет.

А если я случайно нарушу?

Не нарушайте.

Какой простой человек.

Я взяла папку.

Лейтенант Орлов.

Да?

Вы же понимаете, что фраза «не нарушайте» в моём случае звучит как плохое пророчество?

Уже начинаю.

Он открыл дверь. Я вышла следом.

Чем глубже мы шли, тем меньше здание походило на административный центр и тем больше - на внутренности какого-то огромного бетонного зверя. Коридоры сужались, воздух становился суше, на стенах появились полосы защитных рун, впаянных прямо в металл. Они не светились, не мерцали, не создавали красивого магического эффекта. Просто были. Чёрные, тонкие, строгие. Я не разбиралась в силовых контурах, но даже мне было понятно: это не украшение.

Они работают? - спросила я, кивая на руны.

Пока да.

Обнадёживает.

Старые контуры надёжнее новых.

А новые?

Новые красивее в презентациях.

Я покосилась на Орлова.

Вы точно не из Бюро?

К счастью, нет.

Мы остановились перед массивной дверью с номером 13. Разумеется. Потому что если уж день катится в пропасть, то с чувством стиля. Орлов приложил ладонь к панели. Где-то внутри щёлкнули замки. Дверь открылась не сразу, а слоями: сначала внешняя, потом решётка, потом ещё одна прозрачная перегородка из толстого стекла.

За ней была камера. Большая. Бетонная. Чистая. Почти пустая. Металлическая койка. Стол, вмонтированный в стену. Стул без ножек, тоже часть пола. Узкая полка. Никаких личных вещей, никаких книг, никаких мелочей, за которые мог бы зацепиться взгляд. И он.

Роман Громов сидел на койке ровно так же, как на экране наблюдения. Только вживую стало понятно, что камера не врала, а, наоборот, была милосердна. Он был огромный. Не просто высокий или широкоплечий. В нём была какая-то плотная, тяжёлая сила, которая делала пространство вокруг меньше. Будто камера строилась для обычного человека, а потом туда посадили что-то из другой эпохи, где мужчины разговаривали с лесом, дрались с медведями и считали стены временным недоразумением. Тёмная форма заключённого. Закатанные рукава. Предплечья с венами и старыми шрамами. Широкие кисти. На одной руке - чёрный браслет подавления, толстый, с серебристыми вставками. Коротко стриженные волосы, тёмная борода, резкая линия скул. А глаза…

Я вспомнила инструкцию. Не смотреть. Я, конечно, посмотрела.

Серые. Не чёрные, как на фото. Серые, холодные, внимательные. Цвет мокрого камня перед грозой. От этого взгляда внутри всё неприятно сжалось. Не от страха даже. От ощущения, что меня не просто увидели, а сразу разобрали на части, прочитали мелкий шрифт, нашли все слабые места и пока решили не пользоваться. Пока.

Роман Владимирович, - сказал Орлов официальным тоном. - Сотрудник Бюро доставил пакет документов по вашему делу. Требуется визуальная сверка и подтверждение через контур.

Громов не смотрел на Орлова. Он смотрел на меня. Молчал. Я тоже молчала. Редкий, почти исторический момент. Орлов кашлянул.

Светлова Елизавета Андреевна, младший специалист третьего отдела Бюро магического надзора.

Бровь Громова едва заметно дрогнула.

Младший специалист, - повторил он.

Голос у него был низкий. Хрипловатый. Спокойный настолько, что от этого спокойствия хотелось отойти за Орлова. А лучше за бетонную стену. А лучше домой, под одеяло, с чайником и котом.

Да, - сказала я. - Но очень перспективный.

Орлов медленно повернул ко мне голову. В его взгляде читалось: «я же просил». Нет, он не просил. Но мысленно точно просил.

Громов чуть наклонил голову.

Перспективный младший специалист привёз мне свободу?

Не свободу, а пакет документов на условное освобождение под внешний надзор.

Значит, свободу на поводке.

У нас это называется правовой режим.

У людей красивые слова для ошейников.

У оборотней, говорят, тоже.

Орлов закрыл глаза. Буквально на секунду. Громов же вдруг улыбнулся. Немного. Одним краем губ. И от этой улыбки мне стало почему-то жарко в комнате, где, кажется, намеренно держали температуру для хранения овощей и особо опасных заключённых.

Смелая? - спросил он.

Нет. Нервная.

Заметно.

Тогда зачем спрашиваете?

Проверяю, врёшь ли.

И как?

Плохо.

Я сжала папку сильнее.

Хорошо, что я не в отделе лжи работаю.

Такого отдела нет.

После вашего дела, может, открыли.

Он снова улыбнулся.

Орлов шагнул вперёд.

Достаточно. Светлова, документы на стойку.

Только сейчас я заметила перед стеклом небольшую металлическую стойку с углублением для папки и встроенным считывателем. Рядом - старая печать, круглая, тёмная, с резными линиями. Не современная эмблема Бюро, а что-то гораздо древнее. Символы на ней казались неровными, почти живыми. Если смотреть прямо, они были просто узором. Если краем глаза - будто двигались. Мне это не понравилось. Вообще ничего в этой комнате мне не нравилось. Кроме, возможно, того, что между мной и Громовым было стекло. Толстое. Надёжное. Надеюсь.

Я подошла к стойке и положила папку в углубление. Сканер мигнул синим. На панели загорелась надпись: «Пакет принят. Требуется подтверждение доставки».

Приложите удостоверение, - сказал Орлов.

Я приложила. Панель послушно выдала: «Сотрудник: Светлова Е.А. Допуск: МН-3. Статус: подтверждён».

Теперь палец.

Зачем?

Биометрия.

В направлении было написано только про подпись.

Здесь внутренний протокол.

Я посмотрела на маленькую стеклянную пластину. Потом на Громова. Он наблюдал за мной слишком внимательно.

Что? - не выдержала я.

Думаю.

Болезненный процесс?

Орлов тихо выдохнул. Громов не отреагировал на колкость. Только взгляд стал чуть уже.

Ты не похожа на сотрудника, которого отправляют к заключённому с красным уровнем риска.

Спасибо?

Это не комплимент.

Тогда заберите обратно.

Тебя отправили случайно?

Меня вообще многое в жизни случайно.

Опасная привычка.

А у вас какая? Ломать людям рёбра?

Воздух стал плотнее. Я поняла, что сказала это зря, ровно в ту секунду, когда слова уже вылетели. Орлов резко повернулся ко мне.

Светлова.

Но Громов не двинулся. Не зарычал. Не бросился к стеклу. Даже не изменился в лице. И именно это было хуже. Он просто смотрел. Долго. Так долго, что у меня под кожей побежали мурашки.

Только тем, кто заслужил, - сказал он наконец.

Удобная система.

Очень.

Сами решаете, кто заслужил?

Обычно они помогают.

Чем?

Открывают рот.

Вот тут я всё-таки замолчала. Потому что даже мой язык, бессмертный герой всех идиотских ситуаций, наконец понял, что мы вышли на тонкий лёд, а под ним не вода, а челюсти.

Орлов ткнул пальцем в панель.

Палец, Светлова. И заканчиваем.

Я приложила указательный палец к стеклянной пластине. Сканер пискнул. Ничего не произошло.

Сильнее, - сказал Орлов.

Я не банку с огурцами открываю.

Просто прижмите.

Я прижала. Пластина была холодная и почему-то чуть шершавая. В следующий момент что-то острое кольнуло подушечку пальца.

Ай!

Я отдёрнула руку. На коже выступила капля крови.

Что за…

Микропрокол для подтверждения живой биометрии, - спокойно сказал Орлов.

Предупреждать надо!

Все сотрудники знают.

Я младший специалист регистрационного отдела! Я знаю, где у нас принтер жуёт бумагу и в каком ящике Семёнов прячет печенье!

Капля крови сорвалась с пальца. Я попыталась её поймать салфеткой, но, конечно, не успела. Она упала не на стеклянную пластину. Не на пол. А на старую круглую печать рядом со стойкой. На тёмный металл с резными линиями. Капля была маленькая. Совсем. Смешная. Одна красная точка на чёрном узоре. Но комната вдруг изменилась.

Сначала пропал звук. Не полностью. Просто стал глухим, будто кто-то накрыл мир толстым одеялом. Я увидела, как Орлов что-то говорит, но слова дошли до меня с задержкой. Потом печать нагрелась. Я не касалась её, но почувствовала тепло кожей. Оно ударило в ладонь, поднялось выше, по запястью, к локтю, к плечу. Не больно. Странно. Слишком странно. Будто кто-то провёл раскалённой ниткой не по коже, а под ней. Резные линии на печати вспыхнули. Не ярко. Не красиво. Тёмно-красным. Как угли под пеплом.

Орлов выругался. Очень коротко и совсем не служебно. Громов в камере медленно поднялся. Я сразу поняла две вещи. Первая: сидя он казался большим. Стоя он казался причиной, по которой человечество придумало стены. Вторая: ему это тоже не понравилось. Потому что впервые за всё время его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Взгляд стал острым, тяжёлым, почти злым.

Орлов, - сказал он.

В его голосе не было вопроса. Была команда. И лейтенант, который минуту назад спокойно инструктировал меня, дёрнулся так, будто команда сработала на уровне спинного мозга.

Назад, - резко сказал он мне. - Отойдите от стойки.

Я с радостью хотела выполнить. Правда. Но не смогла. Ноги словно приросли к полу. Печать гудела. Тихо, низко, почти неслышно. Но этот гул отзывался в груди, в зубах, в костях. На панели замигали строки: «Ошибка протокола. Родовой контур активирован. Подтверждение крови принято».

Что значит принято? - спросила я.

Голос у меня вышел тоньше, чем хотелось.

Светлова, отойдите! - повторил Орлов.

Я пытаюсь!

Это было унизительно. Я правда пыталась. Пальцы дрожали. Папка лежала на стойке. Капля крови растеклась по узору, и линии печати словно втягивали её внутрь. На стеклянной перегородке между мной и камерой пробежала трещина света. Не настоящая трещина. Световая. Красная. Потом вторая. Потом третья.

Нет, - сказал Орлов.

В этот раз в его голосе появился страх. Очень тихий. Очень человеческий. Я посмотрела на Громова. Он стоял по ту сторону стекла. Неподвижно. Руки опущены. Браслет на запястье мерцал, будто пытался удержать то, что удержать не мог. Наши взгляды встретились. На этот раз я не успела вспомнить инструкцию. Не смотреть в глаза. Не демонстрировать вызов. Не демонстрировать подчинение. Не дышать, наверное, тоже было бы неплохо.

Громов смотрел на меня так, будто я только что сделала нечто невозможное, глупое и смертельно опасное. В общем, вполне в моём стиле.

Что происходит? - спросила я.

Никто не ответил. Панель вспыхнула красным: «Гарант определён. Кровная привязка принята. Снятие первичного ограничения разрешено».

Нет, нет, нет, - прошептал Орлов и бросился к стене, где под защитной крышкой была тревожная кнопка.

Он не успел нажать. Где-то глубоко внутри двери щёлкнул первый замок. Потом второй. Потом третий. Каждый щелчок был тяжёлым, окончательным. Как удар молотка по крышке гроба. Стеклянная перегородка дрогнула и медленно ушла вниз. Я осталась стоять перед открытой камерой. Без стекла. Без решётки. Без умной мысли в голове.

Громов не сделал ни шага. Но теперь между нами не было ничего, кроме двух метров воздуха, инструкции на стене и моего врождённого таланта портить людям рабочий день.

Сирена завыла не сразу. Сначала в коридоре вспыхнул красный свет. Потом потолочные динамики хрипло ожили: «Внимание. Нарушение контура. Внимание. Нарушение контура. Сектор тринадцать. Первичное ограничение снято». Орлов выхватил электрошокер.

Заключённый, назад!

Громов даже не посмотрел на него. Он смотрел на меня.

Ты кто? - спросил он тихо.

Я? - тупо переспросила я.

Великолепно, Лиза. Просто блестящий ответ. Младший специалист года.

Да, ты.

Я же сказала. Светлова Елизавета Андреевна. Третий отдел. Младший специалист. Очень временно живая.

Он сделал шаг. Орлов вскинул шокер.

Стоять!

Громов остановился. Не потому, что испугался. Потому что решил. Это было видно. Он позволил команде существовать. Пока.

Роман Владимирович, - голос Орлова дрогнул, но он удержался. - Вернитесь на койку. Немедленно.

Не могу.

Это приказ!

Громов медленно повернул голову. И вот тогда я увидела, как смотрит альфа не на перепуганную девицу с папкой, а на мужчину с оружием, который решил, что имеет право приказать. Орлов побледнел. Совсем немного, но я заметила.

Убери игрушку, лейтенант, - сказал Громов.

Назад.

Она кровью открыла контур. Если ты сейчас ударишь меня, связь примет это как угрозу гаранту.

Она не гарант. Это ошибка протокола.

Старые печати не ошибаются.

Заткнитесь оба! - вдруг сказала я.

И сама испугалась. Потому что, кажется, крикнула не только на Орлова, но и на Громова. В секторе с красным уровнем риска. Перед открытой камерой альфы. Если бы глупость можно было измерять приборами, у нас бы сейчас сгорела вся электроника. Громов снова посмотрел на меня. Медленно. Очень медленно. Орлов тоже посмотрел, но у него взгляд был проще: «женщина, ты жить устала?»

Я подняла раненый палец.

Кто-нибудь может мне объяснить, что я только что сделала?

Вы активировали родовой контур заключённого, - сказал Орлов сквозь зубы.

Это я поняла. Я спрашиваю, насколько всё плохо по шкале от «выговор» до «мама, я в новостях».

Хуже.

Прекрасно.

Громов вдруг коротко хмыкнул.

Я ткнула в него пальцем.

Вам смешно?

Нет.

А похоже.

Я давно не видел, чтобы кто-то орал на вооружённую охрану и заключённого альфу одновременно.

У меня стресс.

Заметил.

Не надо так спокойно это говорить!

А как надо?

Не знаю! Панически! Как все нормальные люди!

Я не нормальный человек.

Да ладно?

Орлов издал звук, похожий на сдавленное рычание.

Светлова, молчите.

С удовольствием! Как только кто-нибудь объяснит, почему я не могу отойти от этой дурацкой стойки!

На самом деле я уже могла. Я поняла это в момент, когда попыталась снова. Ноги слушались. Но стоило мне сделать шаг назад, как в груди резко кольнуло. Не сильно, но неприятно. Будто сердце дёрнули за невидимую нитку. Я охнула. Громов мгновенно напрягся.

Не отходи резко.

Простите?

Медленно.

Вы мне сейчас инструкции даёте?

Да.

А вы точно тот, кого надо слушать в этой ситуации?

Нет. Но я единственный, кто понимает, что происходит.

Орлов сжал шокер так, что побелели пальцы.

Заключённый, молчать.

Громов не ответил. Просто сделал второй шаг. Теперь он был совсем близко. Не вплотную. Нет. Но близко настолько, что я почувствовала его запах. Не парфюм. Не тюремную форму. Не бетон. Тёплый, горьковатый запах кожи, дыма, холодного воздуха и чего-то дикого. Леса ночью. Мокрой земли. Опасности, которая не крадётся, потому что ей незачем. У меня пересохло во рту.

Громов втянул воздух. Едва заметно. И его взгляд изменился. Вот теперь мне стало страшно по-настоящему. Потому что до этого он смотрел на меня как на проблему. А сейчас - как на ответ.

Роман Владимирович, - сказал Орлов медленно. - Последнее предупреждение.

В коридоре уже топали люди. Много людей. Тяжёлые ботинки, команды, металлический звон. Сирена продолжала выть. Красный свет бил по стенам, делая лицо Громова резче, темнее, почти нечеловеческим. Я должна была отойти. Закричать. Спрятаться за Орлова. Сделать хоть что-то разумное. Вместо этого я спросила:

Что значит «гарант»?

Громов опустил взгляд на мой палец. Кровь уже почти остановилась, но красная точка ещё блестела на коже.

Это значит, что теперь они не смогут просто закрыть дверь.

Почему?

Потому что ты её открыла.

Я не открывала. Я истекала кровью после нападения государственного оборудования.

Одна капля - тоже ключ.

Очень поэтично. Мне уже плохо.

Будет хуже.

Спасибо за поддержку.

Орлов шагнул между нами.

Всё. Разговор окончен.

И в этот момент в сектор вбежали ещё трое охранников. Двое с электрошоковыми ружьями. Один с серебряной сетью в руках. За ними - мужчина в тёмном костюме, с гладко зачёсанными волосами и лицом человека, которого выдернули из важного совещания в тот момент, когда у него почти получалось выглядеть главным.

Что здесь произошло? - резко спросил он.

Родовой контур активирован, - отчеканил Орлов. - Кровью сотрудника Бюро.

Мужчина посмотрел на меня так, будто я не человек, а опечатка в договоре на миллион страниц.

Кто допустил?

Я подняла здоровую руку.

Я не специально.

Он даже не моргнул.

Фамилия?

Светлова.

Отдел?

Третий.

Уровень допуска?

Маленький.

Орлов тихо сказал:

МН-3.

Кто разрешил ей проводить биометрию у родовой печати?

Протокол стандартный.

У Громова нет стандартных протоколов!

Я кашлянула.

Простите, я всё ещё здесь. И я всё ещё не понимаю, что…

Молчать, - бросил мужчина.

Обычно я плохо реагировала на такой тон. Очень плохо. Прямо ужасно. Но, к моему удивлению, первой отреагировала не я. Громов. Он не зарычал. Не двинулся. Не поднял руку. Просто сказал:

Не говори с ней так.

Тихо. Даже мягко. И от этой мягкости у меня внутри всё провалилось куда-то вниз.

Мужчина в костюме медленно повернулся к нему.

Заключённый Громов, вы находитесь в секторе содержания. Любая попытка…

Она не ваш сотрудник сейчас.

Я моргнула.

В каком смысле не ваш?

Громов смотрел на мужчину.

Контур принял её кровь. До решения старшего круга она мой гарант.

Временный юридический гарант, - жёстко сказал мужчина. - Не более.

Тогда не провоцируй юридическое осложнение.

Орлов шепнул мне:

Молчите. Пожалуйста.

Вот когда охранник специзолятора говорит тебе «пожалуйста», понимаешь, что день достиг нового дна.

Мужчина в костюме достал планшет, быстро что-то открыл, провёл пальцем по экрану. Его лицо становилось всё менее приятным.

Невозможно, - сказал он.

Что именно? - спросила я.

Печать внесла вас в протокол освобождения.

Удалите.

Это не таблица Excel.

Жаль. С Excel я хотя бы иногда справляюсь.

Он поднял на меня взгляд.

Вы понимаете, что натворили?

Нет! Именно поэтому я уже пять минут прошу объяснить!

Громов вдруг произнёс:

Она не знала.

И это почему-то прозвучало хуже, чем если бы он меня обвинял. Потому что защищать меня его никто не просил. Потому что он был заключённым с красным уровнем риска. Потому что я не хотела, чтобы огромный опасный оборотень с голосом ночного пожара говорил за меня так, будто имел на это право.

Я сама могу ответить, - сказала я резко.

Он посмотрел на меня.

Вижу.

Вот и прекрасно.

Не умно, но смело.

А вы невыносимы.

Уже?

У меня талант быстро разбираться в людях.

Я не человек.

Это многое объясняет.

Мужчина в костюме шумно втянул воздух.

Светлова, замолчите немедленно.

Да что вы все так хотите, чтобы я молчала? Может, если бы кто-нибудь нормально объяснял происходящее, я бы…

Панель на стойке снова вспыхнула: «Внимание. Дистанция гаранта и объекта нестабильна. Рекомендуется стабилизация контура».

Что это значит? - спросила я.

Все замолчали. Даже сирена будто стала тише. Я медленно повернулась к Громову. Он смотрел на панель. Лицо у него было каменным, но в челюсти дёрнулась мышца.

Нет, - сказал мужчина в костюме. - Нет. Этого не может быть.

Я уже начинала ненавидеть эту фразу. Потому что обычно, когда взрослый серьёзный человек говорит «этого не может быть», оно уже происходит.

Что значит стабилизация? - спросила я.

Орлов отвёл взгляд. Мужчина в костюме молчал. Громов наконец посмотрел на меня.

Это значит, что контур требует подтвердить связь.

Как?

Он не ответил сразу. И вот это молчание было слишком красноречивым. Я отступила на шаг. В груди снова резко кольнуло, сильнее прежнего. Перед глазами на секунду потемнело. Я схватилась за край стойки. Громов тоже пошатнулся. Едва заметно, но я увидела. Все увидели.

Не отходи, - сказал он глухо.

Не командуйте мной.

Лиза.

Я застыла. Он впервые назвал меня по имени. Не Светлова. Не младший специалист. Не девочка с папкой. Лиза. И почему-то от этого стало хуже.

Не командуйте мной, - повторила я тише.

Тогда не делай себе больно.

Себе?

Он усмехнулся без веселья.

Нам.

Слово упало между нами тяжело. Нам. Как будто это уже существовало. Как будто какая-то древняя железная дрянь на стойке решила, что теперь есть «мы», и даже не спросила, удобно ли мне в ближайшие дни рушить личную жизнь, карьеру и, возможно, анатомическую целостность.

Мужчина в костюме резко развернулся к Орлову.

Вызовите старшего юриста. Немедленно. И начальника смены. Сектор закрыть. Никого не впускать без моего разрешения.

Уже вызвали.

Повторите!

Орлов кивнул одному из охранников. Я тем временем пыталась дышать ровно. Получалось плохо. Потому что стоило мне сделать ещё один маленький шаг от камеры, как боль в груди стала сильнее. Не смертельная, нет. Но такая, будто внутри натянули струну, и каждый сантиметр расстояния заставлял её звенеть. Я вернулась на прежнее место. Боль утихла. Громов это заметил. Конечно, заметил. У него вообще было лицо существа, которое замечает всё: как ты дышишь, куда смотришь, насколько сильно притворяешься, что не боишься.

Прекратите на меня смотреть, - сказала я.

Не могу.

Ответ был слишком быстрым. Слишком честным. Я не нашлась, что сказать. Такое со мной случалось редко, и обычно окружающие пользовались моментом, чтобы насладиться тишиной.

Громов шагнул ещё ближе. Охранники вскинули оружие. Он остановился.

Спокойно, - сказал он, не им, а мне.

Я спокойна.

Нет.

А вы эксперт по моему спокойствию?

По страху.

Я хотела съязвить. Правда хотела. Что-нибудь про богатый опыт, тюремную психологию и сомнительные хобби. Но почему-то спросила:

И чем я пахну?

Опять тишина. Орлов посмотрел на меня так, будто мысленно уже составлял отчёт о моей смерти. Мужчина в костюме закрыл глаза. Громов не улыбнулся. Он смотрел на меня долго. Слишком долго. В его взгляде снова появилось то странное выражение - не голод, нет. Не грубая похоть, не дешёвый интерес, не мужская самоуверенность. Узнавание. Вот что это было. Будто он искал ответ много лет и вдруг услышал его в самом неподходящем месте, от самой неподходящей женщины, через самую идиотскую бюрократическую ошибку в истории Бюро.

Не страхом, - сказал он наконец.

Я сглотнула.

А чем?

Он сделал вдох. Медленно. Глубоко. Так, что у меня подогнулись пальцы в туфлях.

Домом.

Я рассмеялась. Нервно. Неправильно. Почти истерично.

Простите, что?

Громов будто сам пожалел, что сказал это вслух. Лицо снова стало закрытым. Жёстким.

Неважно.

Нет уж. Вы не можете сказать женщине, которую видите первый раз в жизни, что она пахнет домом, и потом сделать вид, что ничего не было.

Могу.

Не можете.

Лиза.

Что?

Замолчи.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что в этот момент в сектор вошла женщина лет пятидесяти в строгом сером костюме, с седыми волосами, собранными в низкий пучок, и лицом человека, который видел всё, включая конец света, и остался недоволен оформлением документов. За ней спешил худой юрист с планшетом, красными глазами и таким видом, будто он мечтал быть кем угодно, только не юристом специзолятора для оборотней.

Кто активировал печать? - спросила женщина.

Все посмотрели на меня. Я подняла раненый палец.

Здравствуйте.

Женщина изучила меня с головы до ног.

Фамилия?

Светлова Елизавета Андреевна.

Возраст?

Двадцать четыре.

Вид?

Уставший человек.

Магическая принадлежность?

Нет.

Родовая линия?

Обычная. Кажется. Мы не храним фамильные проклятия, только долги за коммуналку.

Юрист что-то быстро вносил в планшет. Женщина повернулась к Громову.

Роман.

В её голосе не было страха. Это сразу заставило меня посмотреть на неё внимательнее. Громов чуть склонил голову.

Инесса Марковна.

Объясни.

Она активировала старый контур.

Это я вижу.

Кровью.

Это тоже.

Контур принял её как гаранта.

Временного?

Громов молчал. Женщина сузила глаза.

Роман.

Не только.

Юрист тихо застонал. Мужчина в костюме выругался. Я подняла руку.

Простите, можно мне перевод с вашего древнего оборотничьего юридического на человеческий?

Инесса Марковна посмотрела на меня. В отличие от остальных, она не потребовала замолчать. Уже плюс.

Вы доставили пакет на условное освобождение Романа Громова. Его родовой контур требовал подтверждения передачи через кровь доверенного гаранта. Обычно таким гарантом выступает представитель стаи или назначенный старший куратор Бюро.

Обычно.

Да.

А сегодня выступила я.

Да.

Почему?

Потому что ваша кровь была принята.

А почему она была принята?

Инесса Марковна перевела взгляд на старую печать.

Вот это нам и предстоит выяснить.

А что значит «не только временный гарант»?

Юрист кашлянул. Мужчина в костюме сказал:

Не надо сейчас…

Надо, - перебила я.

Голос мой дрожал, но это было уже неважно. Меня трясло не от страха даже, а от злости. Ненавижу, когда взрослые серьёзные люди разговаривают вокруг тебя так, будто ты шкаф. Особенно когда именно этот шкаф только что случайно открыл клетку с альфой.

Я имею право знать, что со мной произошло.

Инесса Марковна медленно кивнула.

Имеете.

Громов смотрел в сторону. Очень плохой знак.

Старые родовые печати оборотней иногда реагируют не только на юридические полномочия, - сказала Инесса Марковна. - Они могут распознать кровь, совместимую с линией заключённого.

Совместимую для чего?

Инесса Марковна молчала.

Для чего? - повторила я.

Громов ответил вместо неё:

Для пары.

Я моргнула. Один раз. Второй.

Для какой пары?

Никто не засмеялся. Очень жаль. Потому что я бы с удовольствием узнала, что это чья-то идиотская шутка. Скрытая камера. Проверка сотрудников на стрессоустойчивость. Новый тренинг Бюро. Что угодно. Но Громов смотрел слишком серьёзно. Инесса Марковна выглядела так, будто мысленно уже открыла бутылку чего-нибудь крепкого. Орлов держал шокер, но теперь не на Громова, а просто потому, что человеку надо было за что-то держаться.

Нет, - сказала я. Очень уверенно. Почти убедительно.

Громов поднял бровь.

Нет?

Нет. Я отказываюсь.

От чего?

От пары. От совместимости. От всего. У меня планы.

Какие?

Дожить до пятницы.

Он хмыкнул.

Достойно.

Не смейтесь!

Я не смеюсь.

Вы внутренне.

Возможно.

Я повернулась к Инессе Марковне.

Это можно отменить?

Нужно провести проверку.

Нет, вы не поняли. Я спрашиваю: можно ли это отменить прямо сейчас?

Прямо сейчас - нет.

Почему?

Потому что первичное ограничение уже снято, а вы внесены в контур как гарант. Насильственный разрыв может повредить вам обоим.

Повредить - это как?

Юрист уткнулся в планшет с видом человека, который очень надеется, что его не спросят. Я посмотрела на него.

Вы. С планшетом. Как?

Он поднял глаза.

Теоретически возможны болевые реакции, потеря сознания, нарушение сердечного ритма, агрессия объекта, неконтролируемый выброс звериной формы…

Достаточно, - сказала я.

…летальный исход при грубом снятии, - всё-таки закончил он.

Спасибо. Очень хотелось знать.

Я медленно вдохнула. Потом выдохнула. Потом снова вдохнула. Не помогло.

То есть я приехала отвезти бумажку, - сказала я. - Порезала палец о вашу дурацкую биометрию, капнула кровью на древнюю железяку, открыла камеру опасному альфе, стала его гарантом и, возможно, совместимой парой, которую нельзя просто так отцепить, потому что мы оба можем умереть?

Инесса Марковна помолчала.

В грубом изложении - да.

Отлично.

Я посмотрела на Громова.

А вы чего молчите?

Жду, когда ты закончишь кричать.

Я не кричу!

Уже нет.

У вас совесть есть?

Нет.

Ответ прозвучал так спокойно, что я на секунду сбилась.

Очень удобно.

Да.

Вы хоть понимаете, что из-за вас…

Из-за меня?

Он сделал шаг. Охрана снова напряглась. Громов остановился, но теперь в его голосе появилось железо.

Я сидел в своей камере. Никого не трогал. Свободы не просил. Сотрудников Бюро к себе не звал. Кровью в печати не капал.

Я открыла рот. Закрыла. Вот же гад. Формально он был прав. Как неприятно, когда опасный мужик прав. Сразу хочется найти новый аргумент, желательно тяжёлый и тупой.

Значит, виновата я?

Нет.

А кто?

Тот, кто отправил тебя сюда вместо старшего куратора.

Маргарита Павловна. В голове сразу возникло её лицо. Укладка. Очки. Сухие губы. «Не геройствуй, Светлова». Ах ты ж…

Мне нужно позвонить начальнице, - сказала я.

Позже, - отрезала Инесса Марковна. - Сейчас сектор закрыт до стабилизации.

Какой стабилизации?

Юрист снова зашевелился. Инесса Марковна вздохнула.

Контур должен убедиться, что гарант находится в безопасности рядом с объектом.

То есть?

Вам нужно будет подойти к Роману.

Нет.

Громов одновременно сказал:

Не надо.

И мы оба посмотрели друг на друга. Это было странно. Очень. Я ожидала, что он будет доволен. Ну конечно. Опасный альфа, внезапная связь, испуганная девица, которую древний закон подталкивает ближе. Готовая сцена для какого-нибудь дешёвого романа с обложкой, где мужчина без рубашки смотрит так, будто у него аллергия на ткань. Но Громов не выглядел довольным. Он выглядел злым. Не на меня. На ситуацию. На печать. На всех. Может, даже на себя.

Роман, - сказала Инесса Марковна жёстко. - Если контур не стабилизировать, её начнёт ломать. И тебя тоже.

Я выдержу.

А она?

Он не ответил. Спасибо, конечно.

Я подняла руку.

Она вообще-то здесь.

Инесса Марковна посмотрела на меня уже мягче.

Елизавета, никто не заставит вас делать ничего опасного.

Я огляделась. Открытая камера. Охрана с оружием. Красный свет. Сирена. Альфа в двух шагах. Древняя печать, которая решила устроить мне личную жизнь.

Мы, видимо, по-разному понимаем слово «опасное».

Вам нужно будет подойти на расстояние вытянутой руки. Не больше. Роман не причинит вам вреда.

Откуда вы знаете?

Инесса Марковна посмотрела на Громова.

Потому что если причинит, я лично прослежу, чтобы остаток жизни он провёл не в камере, а в серебряной шахте.

Громов усмехнулся.

Скучали, Инесса Марковна?

Не особенно.

Я тоже.

Я переводила взгляд с одного на другого.

У вас тут клуб старых знакомых? Может, чай принести?

Лиза, - сказал Громов.

Я резко повернулась к нему.

Что?

Дыши.

Не указывайте мне, как пользоваться лёгкими.

Ты сейчас упадёшь.

Не упаду.

И, конечно, в этот момент пол слегка качнулся. Не сильно. Так, чтобы доказать, что тело у меня тоже с чувством юмора. Громов дёрнулся вперёд, но остановился, потому что охранники вскинули оружие. Орлов успел подхватить меня за локоть.

Садитесь.

Не надо.

Садитесь, Светлова.

Меня посадили на стул, который кто-то быстро притащил из коридора. Я опустила голову, пытаясь справиться с тошнотой и звоном в ушах. Печать продолжала гудеть. Тише, но настойчивее. Будто где-то далеко билось чужое сердце. Нет. Не чужое.

Я подняла глаза. Громов стоял неподвижно. Но теперь я почему-то чувствовала его присутствие даже с закрытыми глазами. Не запах. Не звук. Не взгляд. Просто знала, где он. Как знаешь, где окно в тёмной комнате. Как чувствуешь огонь рядом с кожей.

Это ненормально, - прошептала я.

Да, - сказал он.

Впервые без насмешки. И это почему-то подействовало лучше любых успокоительных слов. Инесса Марковна подошла ближе, но держалась сбоку, не перекрывая мне Громова.

Елизавета. Послушайте меня внимательно. Старый контур уже связал вас на первичном уровне. Сейчас он не понимает, враждебна ли среда. От этого болевая реакция. Если вы добровольно подойдёте и позволите Роману коснуться вашей руки, контур должен признать отсутствие угрозы. Боль уйдёт. После этого мы сможем перевести вас в юридический сектор и оформить временный статус без риска.

Позволю коснуться руки, - повторила я.

Да.

И всё?

Для стабилизации первичного контура - да.

А потом я уеду домой?

Снова тишина. Я закрыла глаза.

Что опять?

Юрист жалобно сказал:

До решения комиссии гарант не может покинуть объект без сопровождаемого лица.

Отлично. Дайте сопровождаемое лицо, я поеду домой.

Сопровождаемое лицо - объект, - добавил он почти шёпотом.

Я открыла глаза.

Объект - это он?

Юрист кивнул на Громова, стараясь не смотреть прямо.

До выяснения обстоятельств Роман Громов может быть освобождён только под вашим внешним контролем.

То есть он поедет со мной?

Предварительно…

Он. Поедет. Со мной?

Инесса Марковна сухо сказала:

Вероятнее всего, да.

Я медленно повернулась к Громову. Он молчал. И вот на его лице снова появилась эта проклятая почти-улыбка. Маленькая. Наглая. Еле заметная.

Нет, - сказала я ему.

Я ничего не сказал.

Вы подумали.

Возможно.

Не думайте.

Поздно.

Я не повезу вас домой!

Уверена?

Абсолютно!

Печать на стойке вспыхнула. В груди снова кольнуло. Я стиснула зубы. Громов перестал улыбаться.

Хватит спорить с контуром.

Я не спорю с контуром! Я спорю с вами!

Ему всё равно.

А мне нет!

Лиза.

Что?!

Он протянул руку. Медленно. Ладонью вверх. Не хватая. Не требуя. Не приказывая. Просто протянул. И это почему-то выбило меня сильнее, чем если бы он рявкнул. Потому что в моей голове он уже был чудовищем. Зверем из клетки. Альфой с красным уровнем риска. Мужчиной, который ломает рёбра и говорит про ошейники так, будто пробовал на вкус чужую свободу. А он стоял передо мной с открытой ладонью и ждал. Не приближался. Не давил. Ждал, пока я сама решу.

Ненавижу такие моменты. В них сложнее злиться.

Если я подойду, - сказала я медленно, - вы ничего не сделаете.

Сделаю.

Я замерла.

Что?

Коснуcь твоей руки. Как сказали.

И всё?

И всё.

Не зарычите?

Постараюсь.

Это плохой ответ.

Честный.

Я посмотрела на Инессу Марковну.

Он точно не кусается?

Громов тихо сказал:

Кусаюсь.

Я ткнула в него пальцем:

Вам слово не давали.

Инесса Марковна, кажется, едва заметно улыбнулась. Или мне показалось.

Елизавета, решение за вами. Но чем дольше мы ждём, тем сильнее будет реакция.

Конечно. Вселенная всегда так делает. Сначала подсовывает тебе выбор между плохим и ужасным, а потом ещё ставит таймер.

Я медленно встала. Орлов придержал меня за локоть.

Осторожно.

Спасибо.

Не делайте резких движений.

Я уже поняла. Сегодня вообще день нерезких движений.

Я сделала шаг к Громову. Боль в груди ослабла. Ещё шаг. Ещё. Каждый сантиметр казался странным. Не страшным даже - неправильным. Словно я двигалась не к человеку, а к чему-то, что давно ждало меня в тёмном углу мира, и теперь весь этот мир затаил дыхание.

Громов стоял неподвижно. Близко. Слишком близко. Я оказалась перед ним и вдруг поняла, что едва достаю ему до плеча. В отчётах надо было писать не «альфа», а «шкаф с тяжёлым характером».

Ну? - сказала я, потому что молчать стало невозможно.

Что «ну»?

Стабилизируйте уже.

Он посмотрел на мою руку.

Ты дрожишь.

От восторга.

Конечно.

Не комментируйте.

Пытаюсь.

Плохо.

Знаю.

Я протянула ему руку. Раненую. Капля крови уже подсохла, оставив красный след на подушечке пальца. Громов не схватил. Он коснулся осторожно. Кончиками пальцев. И мир провалился в тишину.

Не исчез. Не погас. Просто всё лишнее отступило. Сирена. Голоса. Красный свет. Дыхание охраны. Гул вентиляции. Мои собственные мысли, обычно носящиеся в голове как стая испуганных куриц. Осталось только тепло его пальцев. И удар сердца. Не моего. Или моего тоже.

Я резко вдохнула. Громов сжал мою руку чуть крепче, но всё ещё осторожно. Его ладонь была горячей, сухой, шершавой от старых мозолей. Большая настолько, что моя рука почти исчезла в ней. Боль в груди исчезла мгновенно. Словно её выключили.

Печать на стойке вспыхнула ярко-красным и погасла. На панели появилась новая строка: «Контур стабилизирован. Гарант подтверждён. Дистанция связи: активна». А ниже, после короткой паузы: «Срок первичного решения: 7 дней».

Я уставилась на цифру. Семь. Семь дней. Семь дней чего?

Громов тоже посмотрел на панель. Его лицо стало мрачным.

Нет, - сказала я.

Никто не ответил.

Нет-нет-нет. Что значит семь дней?

Юрист тихо прочистил горло.

Минимальный срок проверки первичной связи до безопасного снятия или подтверждения.

То есть?..

Он сглотнул.

В течение семи дней вы и Роман Громов должны находиться в пределах допустимой дистанции.

Какой дистанции?

Первично - не более двадцати метров. После адаптации, возможно, больше.

Я медленно повернулась к Громову. Он всё ещё держал мою руку. Я выдернула её. Не резко. Я уже научилась.

Поздравляю, - сказала я ему. - Кажется, вы испортили мне неделю.

Он посмотрел на меня сверху вниз. И впервые улыбнулся по-настоящему. Медленно. Темно. Совершенно не к месту.

Ошибаешься, Лиза.

Да неужели?

Я, похоже, испортил тебе не только неделю.

Сзади кто-то выругался. Инесса Марковна сказала:

Роман.

Но я уже смотрела только на него. На огромного альфу из клетки. На мужчину, которого сегодня утром не было в моей жизни. На проблему с серыми глазами, горячей ладонью и семью днями, которые теперь висели между нами как приговор.

Ещё раз назовёте меня Лизой таким тоном, - сказала я, - и я подам жалобу.

На что?

На всё.

В Бюро любят жалобы?

Обожают. Особенно если к ним приложить три экземпляра моей истерики.

Он наклонился чуть ниже. Совсем немного. Но воздух между нами снова стал горячим и тесным.

Тогда пиши, малышка.

Я застыла. Орлов тихо сказал:

О нет.

И он был прав. О нет. Потому что если этот огромный бородатый кошмар думал, что после одной древней печати, одного случайного пореза и одного слова «пара» может называть меня малышкой, то его ждало разочарование. Большое. Шумное. С бюрократическими последствиями.

Я подняла голову и улыбнулась. Не мило. Не нежно. А так, как улыбаются женщины, у которых только что отняли спокойную жизнь, но забыли отнять язык.

Послушайте, Роман Владимирович, - сказала я сладко. - Малышка у вас, возможно, в личном деле написана. А мне двадцать четыре, у меня стаж в Бюро, просроченная квартплата, нервный кот и очень плохой характер. Поэтому следующие семь дней вы будете называть меня Елизавета Андреевна.

Громов смотрел на меня. Потом на его лице снова появилась эта невозможная улыбка.

Как скажешь, малышка.

И вот тогда я окончательно поняла: сегодня утром Маргарита Павловна отправила меня не в специзолятор. Она отправила меня в ад. Просто у ада оказались серые глаза, чёрная борода и временное освобождение под мою личную ответственность.