Утром в дом осторожно вошёл подросток. Стараясь не шуметь, он принялся вычищать очаг.

— Позови Заурбека, — не открывая глаз, тихо произнёс хаджи Рассул. Вчерашнее действо не прошло для него даром.

— Как вы себя чувствуете? — с тревогой спросил Заурбек.

— Что происходит в ауле? — старец проигнорировал вопрос.

— Вчера, когда хоронили павших воинов Зелимхана, Кадыр среди них нашёл своего сына Юнуса.

Заурбек замолчал, глядя на хаджи Расула.

— Помоги.

Заурбек помог старику сесть.

— Предупреди всех: шайтан Иван — мой гость.

— Уже. Мы не допустим нападения на него.

— Заурбек, нужно предупредить Хайбулу о случившемся и попросить его, чтобы не говорил лишнего.

— Я сам съезжу к нему.

— Нет, пошли Хамзу.

Хайбула встревожился, когда пошёл второй день с того момента, как ждал возвращения Петра.

— Хан, гонец от хаджи Расула, — доложил слуга.

— Зови.

Тревога, смутно маячившая в неопределённости, резко проявилась и сжала сердце холодной рукой.

— Ассаламу алейкум, уважаемый Хайбула, — поздоровался вошедший гонец. По его виду было заметно, что он торопился.

— Говори, — с трудом сдерживая нетерпение, произнёс Хайбула.

Гонец тихо рассказал о том, что произошло с Петром. Хайбула побледнел, слушая его.

— Что с ним сейчас?

— Он без памяти, но живой. Хаджи Расул лечит его.

— Если Зелимхан или кто-либо из его людей вернётся, чтобы добить Ивана, вы сможете защитить его?

— У нас семь десятков воинов, мы сделаем всё возможное для его защиты.

— Иди, отдохни с дороги.

Хайбула велел позвать Мелис.

Внимательно выслушав Хайбулу, Мелис задумалась.

— Я возьму людей и поеду в Хадой.

— Не торопись, — сказала Мелис. — Петра ждёт есаул Веселов. Нужно сообщить ему, а то в твоё отсутствие он может наделать ошибок, а я не смогу его удержать.

— Да, ты права. Прикажи седлать коня, я еду к нему на базу.

Командир второго батальона есаул Веселов сидел в штабе с Саввой, который вчера прибыл на базу, чтобы присоединиться к командиру. Неожиданно в штаб вошёл Хайбула. По его виду было понятно: случилось что-то чрезвычайное.

— Пётр Алексеевич тяжело ранен… — сказал Хайбула, тяжело присаживаясь на скамью.

— ЧТО⁈ — привстал из-за стола Веселов.

Хайбула подробно рассказал о происшедшем.

Молча выслушав его, Веселов сидел подобно вулкану, который вот-вот взорвётся.

— Дежурный! — рявкнул он.

— Погоди, Ерёма, — Савва схватил его за рукав.

— Чего годить, Савва? Подниму сотню и двинем в аул. Я б… выверну этот аул наизнанку, я… — эмоции буквально разрывали его.

— Да погоди ты горячку пороть, есаул. Сядь. — резко скомандовал Савва. — Аул тут ни при чём.

— Как ни при чём? — не мог успокоиться Веселов.

— А так. Командир тоже хорош: попёрся один к непримиримым, хрен бессмертный. — со злостью сказал Савва. — Вот кого надо выпороть. Целый генерал, а поступает как зелень без царя в голове. Да сядь ты уже. — с досадой посмотрел Савва на Веселова. Немного помолчав, добавил: — Сделаем так. Готовь полусотню по полной, лёгкий фургон и командирскую карету. Паёк на две недели и батальонную разведку. Я пойду с ними. Всё будет хорошо, Ерёма. Главное — командир жив. Он не из таких передряг выбирался, недаром он шайтан Иван. Как только станет возможно, перевезём его в Пластуновку.

— Сопровождение его возьми. Охрана хренова. — с досадой произнёс Веселов.

Через час отряд во главе с Саввой выдвинулся и скорым маршем проследовал в неизвестном направлении.

Вместе со светом и теплом в меня ворвались земная тяжесть и боль в груди. Сухость во рту — липкая, всепоглощающая жажда. Я хотел попросить воды, но язык, намертво прилипший к нёбу, не слушался. С трудом разлепив веки, я увидел закопчённую потолочную балку. Сместил фокус — и передо мной возникло улыбающееся лицо Аслана. Сквозь туман в голове пробилась мысль: живой. Значит, живой.

— Пить… — наконец смог прошептать я, и в этом одном слове была вся моя воля, собранная по крупицам.

Аслан осторожно поднёс к моим губам чашу с водой. Жидкость показалась ледяной, но едва коснулась языка, как обожгла — живая, долгожданная.

— Живой, камандэр! — голос Аслана звучал приглушённо, словно сквозь вату. — Тэперь харашо будет. Пэрэвязка дэлать будэм.

Особой боли при перевязке я не чувствовал — только глухое, давящее напряжение. Но стоило ему чуть приподнять меня или сместить, как грудь пронзали вспышки ослепительной боли, и перед глазами рассыпались белые искры.

— Видимо, перелом в области грудины, — мысленно поставил я себе диагноз. Голос не слушался, говорить вслух не было сил. Сделать глубокий вздох не получалось — словно грудь сдавило железным обручем. Общая слабость была такой, что я едва мог пошевелить пальцами.

— Не торопись, Иван.

Рядом тяжело опустился хаджи Расул. Я даже не заметил, когда он подошёл, — словно соткался из полумрака. Старец смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и в глазах его мерцало что-то древнее, нездешнее.

— Аслан, положи свои ладони на рану. Не прижимай сильно.

Когда Аслан выполнил его приказ, хаджи Расул накрыл его руки своими и закрыл глаза. На миг мне показалось, что в комнате стало тише, чем обычно, — даже огонь в очаге перестал потрескивать, словно время замерло.

— Не шевелись, — прошептал старец, но голос его звучал не снаружи, а где-то внутри меня.

И тогда появилось тепло.

Сначала робкое, едва уловимое — оно пробиралось сквозь боль, струилось по груди, растекалось под ладонями живительным током. Я чувствовал, как что-то чужое, но невероятно мудрое входит в меня, успокаивая боль в ране, стягивая сломанное, заживляя. Тьма за веками стала густеть, но в этой тьме мне почудились смутные очертания — чьи-то тени, тихие голоса, то ли молитва, то ли древнее заклинание, что шептали века.

Тепло разлилось по всему телу, стало тяжело, сладко, нестерпимо хорошо. Боль отступила куда-то далеко, став просто воспоминанием. Я хотел вздохнуть полной грудью, но вместо этого провалился в бездонную, чёрную тишину, даже не почувствовав, как голова упала на подушку.

Аслан смотрел на старца со страхом, в котором смешались благоговение и трепет. Он вдруг почувствовал, как тело наливается слабостью, а голова начинает кружиться. Словно что-то незримое перетекало из него в раненого командира.

Старец убрал руки и тяжело вздохнул. На миг Аслану показалось, что хаджи Расул ещё больше постарел — лицо его осунулось, под глазами залегла глубокая тень.

— Аслан, — голос старца звучал тихо, но в нём слышалась непререкаемая сила, — ты должен хорошо кушать и спать. Тебя будут кормить три раза. Не думай ни о чём.

Старец помолчал, словно прислушиваясь к чему-то, невидимому для других, и на его лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка.

— Всё будет хорошо. Иван пошёл на поправку. Он сильный, мы немного поможем. Через несколько дней ему станет лучше.

Он посмотрел на Аслана долгим, пронизывающим взглядом — тем самым взглядом, от которого, казалось, нельзя было ничего скрыть.

— Ты же хочешь, чтобы он быстрее поправился?

— Да, уважаемый, — выдохнул Аслан, чувствуя, как слабость отступает, сменяясь странным, почти незнакомым спокойствием. — Очень хочу.

Аслан вышел во двор и, заметив Заурбека, направился к нему. В голове ещё гудело от недавней слабости, но на свежем воздухе дышать стало легче.

— Заурбек, вот, возьми, — сказал он, протягивая золотую монету.

Заурбек взглянул на лиру, но не спешил брать.

— Зачем это?

— Хаджи Расул сказал, что мне и командиру нужно хорошо кушать. Купи хороших продуктов, — Аслан настойчиво держал руку, не собираясь убирать её.

— Аслан, мы и без твоих денег прокормим вас, — твёрдо, но мягко ответил Заурбек. В его голосе прозвучала лёгкая обида — словно ему предложили заплатить за долг, который он считал своей честью.

— Я прошу тебя закупить хороших продуктов. Возьми деньги, Заурбек, — Аслан шагнул ближе и почти силой вложил монету в ладонь горца. — Неизвестно, сколько мы пробудем у вас.

Он не добавил, что не привык быть в тягость, что каждое подаяние — даже от чистого сердца — тяготило его, особенно теперь, когда он чувствовал себя беспомощным. Заурбек, кажется, понял это без слов.

Заурбек сжал монету в кулаке, глядя на Аслана долгим, внимательным взглядом.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Сделаем так, как ты просишь. Но запомни: в нашем доме гости не платят за хлеб. Это твой подарок нам, а не плата. Договорились?

Аслан, чувствуя, как внутри отпускает невидимая пружина, коротко кивнул.

— Договорились.

Я уже находился в ауле восемь дней. Хаджи Расул ещё дважды проводил с Асланом эти… даже не знаю, как назвать подобную процедуру. Не волшебство — скорее что-то на грани экстрасенсорики. Хотя чему удивляться? Перенеслось же моё сознание в Петра, а тут такое, казалось бы, простое врачевание. Так или иначе, острая боль ушла, перейдя в тупую, вполне терпимую.

Вечером дверь распахнулась, и в комнату вошёл Савва в сопровождении Заурбека. Он настороженно окинул взглядом помещение — человека, который привык входить первым и оценивать обстановку. Увидев меня, лежащего у очага, Савва на миг замер, и из его груди вырвался едва слышный выдох — такой глубокий, словно он всё это время не дышал.

— Здравия, командир, — сказал он, и тут же, спохватившись, повернулся к хаджи Расулу: — Здорово вечеряли, уважаемый!

— Хвала Аллаху, пречист Он и возвышен, — спокойно ответил старец.

Савва перевёл взгляд на меня, и я увидел, как напряжение сползает с его лица, уступая место той самой смеси облегчения и усталой радости, которая бывает у людей, долгое время находившихся в напряжении.

— Ну и напугал же ты нас, командир, — выдохнул он, осторожно присаживаясь рядом. — Жив, чертяка! — Он с короткой, почти братской лаской потрепал Аслана за плечо.

— Много вас приехало? — спросил я.

— Полусотня второго батальона, батальонная разведка, ну и твоё сопровождение. Тут, недалече от дома, лагерем встали. — Савва помолчал, и в его голосе вдруг прорезалась знакомая мне досада: — Веселов чуть было всем батальоном на аул не пошёл. Еле с Хайбулой отговорили. Так и норовил сам сюда вломиться. Сам понимаешь — Ерёма, когда за своё переживает, с ним каши не сваришь.

Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой — слишком свежи были пережитые часы ожидания.

Савва перевёл взгляд на хаджи Расула, и в голосе его прозвучала та осторожная уважительность, с какой казаки говорят со старыми людьми, чья мудрость проверена годами:

— Уважаемый, когда мы можем командира домой отвезти?

— Дня через три, не раньше, — ответил старец. — Ему нужен отдых. Завтра придёшь.

Савва внимательно посмотрел на меня, словно прикидывая что-то своё, кивнул — спорить с хаджи Расулом он не стал. Поднялся, ещё раз взглянул на меня, и в этом коротком взгляде было всё: и облегчение, и благодарность, и твёрдое обещание, что теперь он рядом.

— Поправляйся, командир, — тихо сказал он. — Мы тут, подождём.

Попрощавшись, он вышел, и я услышал, как за дверью он с кем-то заговорил — голос его звучал уже бодрее, увереннее.

Всё население аула изрядно напряглось, когда к селению подошла колонна пластунов. В полном снаряжении, молчаливые и суровые, они обошли аул по дуге, словно принюхиваясь, и встали лагерем в сотне метров от дома хаджи Расула, что находился на дальней окраине. Место выбрали с умом — оттуда просматривался и сам аул, и все подступы к нему.

Лагерь разбили быстро, с той спокойной слаженностью, которая бывает только у людей, привыкших к военному быту. На жителей они не обращали никакого внимания, словно тех и не существовало, — занимались своим делом, переговаривались короткими, отрывистыми фразами, и от всего их вида веяло сдержанной, но ощутимой угрозой.

Десяток всадников растворился в вечерних сумерках, бесшумно уйдя в сторону горных троп. Кто они — разведка или секреты, выставленные на ночь, — оставалось только гадать. Двое из сопровождения командира пристроились под навесом у входа в дом. Молчаливые, они настороженно следили за каждым, кто появлялся поблизости, и взгляды их не сулили ничего хорошего тем, кто вздумал бы приблизиться без спроса.

По аулу пополз тревожный шепот. Женщины затягивали детей в дома, мужчины хмуро переглядывались, но никто не спешил выяснять отношения с незваными гостями. Слишком серьёзными были эти люди, слишком уверенно они себя чувствовали на чужой земле.

Заурбек, понимая, что напряжение может вылиться в беду, обошёл соседей, предупредил всех, чтобы не волновались и не провоцировали хмурых пластунов. Он говорил спокойно, но настойчиво, и в голосе его чувствовалась та непоколебимая уверенность, которая заставляла слушаться.

— Через несколько дней они уйдут, — заверил он. — А пока — не лезьте на рожон. Это наши гости, хоть и незваные. Всё будет хорошо.

Сам он, однако, ещё долго стоял за домом, глядя на лагерь. В сгущающихся сумерках лицо его казалось напряжённым и встревоженным — он не мог отделаться от тяжёлого предчувствия, сжимавшего грудь.

— Не волнуйся, Заурбек, — раздался голос за спиной. — Никого просто так не тронут. После нападения на нас они не доверяют вам.

К нему подошёл Аслан, бесшумно ступая по сухой траве. Заурбек даже не услышал его приближения.

— Я знаю, Аслан. — Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была усталость человека, который пытается удержать мир там, где вот-вот начнётся буря. — Пришёл Зелимхан и посеял вражду между нами, а сам спокойно ушёл к себе. Ему всё равно, что будет с другими. Ему всё равно, что потом расхлёбывать нам.

— Его время настанет. — В голосе Аслана прозвучала холодная, непоколебимая уверенность. Он помолчал. — Зелимхан не понимает, на кого поднял руку.

Глаза Аслана сверкнули в быстро темнеющих сумерках — на миг Заурбеку показалось, что в них отразилось что-то нечеловеческое, древнее, то, что не прощает обид и не забывает предательства. Он невольно поёжился, хотя ночь стояла тёплая.

Аслан положил руку ему на плечо, и от этого прикосновения тревога, казалось, отступила, укрывшись где-то в глубине, чтобы не исчезнуть окончательно, но хотя бы перестать давить на сердце.

— Всё будет хорошо, Заурбек, — повторил Аслан слова, которые тот совсем недавно говорил соседям. — Дай им время. И дай время нам.