До Петербурга мы добрались двадцать третьего января. Пронизывающий ветер, мелкий колючий снег и прочие прелести зимнего города встретили нас. После бурной встречи Катя сразу заметила мои непроизвольные ужимки и то, как я стараюсь оберегать грудь.

— Петя, что случилось? — с тревогой спросила она.

— Лёгкое ранение в грудь. Уже почти всё зажило. Не волнуйся, — постарался я свернуть разговор со скользкой темы.

Но Катерина до позднего вечера была встревожена — пока не осмотрела свежий звездчатый шрам. Осторожно потрогав его пальчиком, она села рядом и посмотрела на меня грустными, потемневшими глазами.

Моё знакомство с дочерью произошло тихо и без лишнего шума. Татьяна Петровна изволили спать. В кружевном чепчике, с розовым личиком, она сладко сопела, улыбаясь своим младенческим снам.

— Знаешь, Петя, она такая спокойная, — тихо сказала Катя. — Ест, спит и не причиняет никакого беспокойства. Ада говорит — крепкая и здоровая. Я смотрю на неё и не пойму: на меня непохожа, на тебя — тоже.

— Наверное, рано судить, Катенька. Чуть подрастёт. Да пока будет расти — ещё не раз поменяется. Волосики совсем светлые…

Зато остальная «банда» разом атаковала меня с криками и толканием, пытаясь привлечь к себе внимание. Даже Дмитрий не выдержал и отпихивал брата с сестрой — с важностью старшего, которому позволено больше других.

Дмитрий Борисович выглядел на удивление хорошо и достаточно бодро. Обычно поздней осенью и зимой он хандрил, у него обострялись боли в суставах. Но сейчас — словно весна заглянула в дом раньше срока.

Радостная Роза щебетала без умолку, делясь впечатлениями с Анфисой и Груней. Груня делала вид, что слушает, а сама не сводила счастливых глаз с Аслана. Как ни пытался Аслан сохранить каменное лицо, но каждый раз, встречаясь глазами с Груней, скупо улыбался — и тщательно скрывал эту улыбку, будто она подрывала его мужской авторитет.

А за окном всё так же летел колючий январский снег, но в доме было тепло — тепло от встречи, от голосов, от детского смеха и от того невысказанного счастья, которое поселяется только в стенах родного дома, где тебя любят и ждут.

Утром я с трудом разлепил глаза и заставил себя выбраться из-под тёплого одеяла. Катерины в спальне не было. Я глянул на часы — почти десять утра. После завтрака мы закрылись в кабинете Дмитрия Борисовича.

— Я знаю о твоём лёгком ранении, Пётр. Оно действительно лёгкое?

— Не переживайте, Дмитрий Борисович, я в порядке. Что у нас новенького в Европах? Про восток я имею представление.

— Всё, как ты прогнозировал. Котёл кипит и в скором времени взорвётся. Я подробно докладывал Бенкендорфу о положении во Франции, Германии, Австрии.

— И какова его реакция?

— Проявил крайнюю озабоченность и опасается бурной реакции государя. В этом я с ним согласен. Император может ввести наши войска для подавления революционных выступлений. Особенно Австрия — она уже сейчас всячески пытается заручиться его поддержкой. Сам понимаешь, как Австрия обделывает подобные дела.

— Дмитрий Борисович, а вы или Бенкендорф не пытались донести до императора, что наше участие должно быть минимальным?

— Я не пытался. Бенкендорф опасается вспышки гнева государя. Ты ведь знаешь, как государь болезненно относится ко всем этим революциям. Пётр, прошу тебя: будь крайне осторожен в высказываниях на эту тему.

— Постараюсь, Дмитрий Борисович.

По прибытии в Гурово меня встретил, как всегда, сдержанный и безупречный в своём мундире генерал Леднёв.

— Здравия желаю, Пётр Алексеевич! С прибытием. Признаться, заждался вас. Слишком много накопилось дел, требующих непосредственно вашего участия и решений.

Я с тоской посмотрел на стопки папок, лежащих на моём столе. Мы удобно расположились, распорядились насчёт чая и приступили к разбору накопившихся дел. А их было — лучше не считать. Я слушал Леднёва, быстро прочитывал донесения, сводки и краткие пояснительные записки генерала. В очередной раз похвалил себя за такого умного и распорядительного офицера.

— Здесь секретные донесения, — Леднёв положил папку. — В данный момент в Петербурге штабс-капитан Струев. Прибыл из Парижа. Сумел отличиться. Он сам вам обо всём доложит. По поводу капитана Ливанова Николая Яковлевича: согласно вашему распоряжению отозвали из Московского гвардейского полка.

Я вопросительно посмотрел на Леднёва, ожидая продолжения.

— Не могу понять, Пётр Алексеевич, как вы умудряетесь находить подобные кадры? — не на шутку возбудился генерал. — Хочу сразу предупредить: я не отдам вам его ни под каким предлогом. Никакой оперативной работы. Этот офицер создан для штабной.

— Так уж хорош, Алексей Дмитриевич?

— Пётр Алексеевич, дайте мне ещё одного такого офицера — и работа моего отдела станет как лучший часовой механизм. Феноменальная память, аналитические способности, умение работать с людьми…

— Хорошо, Алексей Дмитриевич. Вы проверили его со всех сторон?

— Так точно.

— Пригласите ко мне, будем знакомиться.

Я взял личное дело Ливанова и стал изучать его биографию. В своё время тогда ещё подполковник Шувалов посоветовал мне присмотреться к его однокашнику.

— Светлая голова, Пётр Алексеевич, а прозябает в штабе Московского гвардейского полка. Скажите спасибо.

В кабинет вошёл капитан в форме Московского гвардейского полка.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! Капитан Ливанов по вашему приказанию прибыл.

— И вам не хворать, капитан. Как вам ваша новая должность?

— Всем доволен, ваше сиятельство.

По виду капитана было видно, что он действительно доволен.

— Может, что-нибудь поживее, Николай Яковлевич? Скажем, агентурная работа за границей. Вы имеете понятие, чем мы тут занимаемся?

— Так точно, ваше сиятельство. Если сочтёте меня годным, то с удовольствием.

— Ваше сиятельство, Пётр Алексеевич! — с укором и осуждением посмотрел на меня Леднёв.

— Алексей Дмитриевич утверждает, что вы годны только для штабной работы? — продолжил я, не обращая внимания на возглас генерала.

Леднёв крякнул от досады, понимая, как я вывернул вопрос об использовании капитана, задев его самолюбие.

Слегка усмехнувшись, Ливанов скромно заметил:

— Готов служить в вашем ведомстве в любом месте и на любой должности, ваше сиятельство.

Умело обошёл острый угол капитан.

— Ваше сиятельство, капитан среди повседневных сводок, которые прошли через третью экспедицию господина Куликова выделил интересное дело. Доложите капитан.

— В Горный департамент поступила заявка купца Скворцова о получении разрешения на добычу золота в бассейне реки Лены. В настоящее время там происходит незаконная добыча — причём в хищническом порядке. Английская компания «Голден Компани» за копейки выкупила девять участков, а разработала не меньше тридцати. Все свободные искатели сдают добытое этой компании в три раза дешевле положенного. Но никто не может противиться установленному порядку: недовольные просто исчезают. Местное управление покрывает компанию. Всё там очень сложно. Скворцов после того, как подал заявку на разработку южных участков, опасается возвращаться домой — уверен, что его убьют.

— А вот это уже интересно. Николай Яковлевич, возьмитесь за разработку этого дела и доложите мне. Всю подноготную — и что можно сделать. Суть дела вам понятна?

— Так точно, ваше сиятельство.

Ливанов вышел из кабинете.

— Что-то ещё, Алексей Дмитриевич?

— Да, Пётр Алексеевич. Запросы нашего закрытого сотрудника растут. В прошлом году на удовлетворение всех его заявок ушло около пяти тысяч рублей. Его перевели в отдельно стоящее здание. Получили печатный станок по его чертежам — и ещё какой-то станок. Очень дорогой гравёрный набор из Германии. Заказывали и пересылали через третьи лица. Он просит встречи с вами. Очень хочет помощника — да не абы какого, а специалиста-печатника. Дал поручение поискать среди арестантов, пока результата нет.

— Хорошо, сейчас пройдусь до него.

Моисея расположили в отдельном каменном строении. Часовой — из взвода охраны. Взвод, к слову, набирали из подходящих бывших матросов и солдат, находившихся на попечении в инвалидных командах и домах. После тщательной проверки их обучили, вооружили — и теперь они ревностно несли службу. Не каждому так везло: попасть на полный кошт и с таким солидным жалованием. Командовал взводом отставной подпоручик, который выбился из солдат в офицеры.

Моисей встретил меня с радостной улыбкой.

— Ваше сиятельство, — он поклонился с почтением. — Рад, что вы нашли время навестить меня.

— Здравствуй, Моисей. Рассказывай, как живётся, ну и показывай свои достижения.

Мы осмотрели новую мастерскую. Чисто, аккуратно.

— Станок печатный — просто чудо. Чуть довёл до ума, немного дополнил, — принялся пояснять Моисей. — Ну, это сугубо специальные приспособления. И вот вам результат.

Он выложил на стол образцы своего производства. Надо было признать: успехи Гаврилова налицо. Качество продукции стало на уровень выше прежнего. Рассматривая настоящие и поддельные банковские билеты, я поймал себя на мысли, что они не только не отличимы, а даже наоборот — выделяются более качественным исполнением.

— Содержание золота и серебра в монетах строго выдержано, — добавил Моисей.

Я вертел в руке турецкую лиру, французский франк, английский фунт.

— Бумагу нашли качественную, но её не так много. Делать билеты из явно низкопробной не стал. Спалимся — не сразу, но к чему лишние проблемы?

Я посмотрел на Моисея. Похоже, он весь погрузился в работу и был доволен своей жизнью.

— Что же, Моисей, отличная работа. Даже более чем. Ты всем доволен? Или что-то ещё?

— Всем доволен, — ответил он. — Только хорошо бы помощника — знакомого с печатным делом. Хотя главное, наверное, его умение как художника. Остальному обучу.

— Работают над этим. Но сам понимаешь: абы кого не возьмёшь. — Я помолчал. — Думаю, в виде поощрения разрешить тебе раз в месяц посещать женщину, оказывающую определённые услуги.

Моисей даже смутился.

— Не помешало бы, конечно…

— Надеюсь, всё обойдётся без глупых поступков, Моисей?

— Не сомневайтесь, ваше сиятельство. Я с понятием. — Он посмотрел на меня. — Кто ж в своём уме будет менять такой пансион на каторгу?

Я кивнул. Удовлетворённо.

— Добро. Тогда работаем дальше.

Вечером прибыл Струев.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — поздоровался он, привычно вытягиваясь.

— Здравствуй, Александр. Проходи, присаживайся. Рад тебя видеть. — Я кивнул на кресло напротив. — Ознакомился с твоими делами. Теперь доложи сам. Подробно.

Струев начал докладывать — обстоятельно, с цифрами, именами, датами. Разговор постепенно расширялся, захватывая не только русскую революционную эмиграцию, но и немцев с французами.

— Обстановка очень серьёзная, Пётр Алексеевич. — Струев подался вперёд. — Одними демонстрациями дело не обойдётся. Собирают оружие, готовят боевые группы. Наверняка будут провокации — с целью, чтобы среди митингующих оказались жертвы. И, естественно, последуют ответные действия со стороны толпы. — Он помолчал. — Я неоднократно присутствовал при планировании и обсуждении таких планов. Многие из наших активно участвуют во французских кружках и обществах.

— «Наших»? — переспросил я, чуть прищурившись.

— Простите, ваше сиятельство, — Струев смутился, — вжился в образ.

— Не смущайся, Александр. Это правильно. Самое главное — чтобы образ не задавил в тебе твоё «я». — Я посмотрел на него внимательно. — Будь внимателен и осторожен. Тебя могут использовать втёмную.

Я сделал паузу.

— То, что ты в цивильном, — это правильно. Наверное, хочется облачиться в мундир, да при параде? — усмехнулся я.

— Не то слово, Пётр Алексеевич, — погрустнел Струев. В его голосе послышалась неподдельная тоска по погонам, по чести, по открытой службе.

— Александр, — сказал я уже серьёзно, — продумай своё возвращение. Всё должно выглядеть убедительно и правдоподобно. Ты арестован — ну и всё остальное, вытекающее из этого обстоятельства.

— Слушаюсь.

— Не срочно, но особо не затягивай.

Струев кивнул. В его глазах мелькнуло облегчение — и одновременно понимание, что самое трудное ещё впереди.

— Разрешите идти? — спросил он.

— Иди, — разрешил я. — И береги себя, Александр. Ты мне нужен живым и здоровым.

Он вытянулся, кивнул и вышел. Я остался один, глядя на закрывшуюся дверь.

— Хороший офицер, — подумал я. — Долго ли протянет в этой игре? И выдержит ли, когда легенда начнёт стирать грани и заполнять душевную пустоту?

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Впереди была встреча с Бенкендорфом и Государем.