Полина

Аллею парка запорошил первый искрящийся снег. Морозный воздух врывается в легкие, обжигая и заставляя покрепче укутаться в теплый шерстяной шарф. Каждый день, вот уже почти неделю, я прогуливаюсь здесь совсем одна, пока Сашка терпеливо ждет меня дома в надежде на то, что уж в этот раз я обязательно привезу хорошие новости. Но каждый день я, замерзшая до инея в волосах, приезжаю домой с неизменным «новостей нет».

Аллея возле больницы всегда пуста. Я хожу туда-сюда, нарезая круги в ожидании чуда. Ведь пошел же первый снег в тот страшный вечер, словно знамение, что все только начинается и ничего еще не кончено. Разве это не чудо?

Мамы Влада не стало вчера и я, кусая губы до крови, то и дело придумываю, как скажу ему об этом, когда он очнется. А он очнется, иначе и быть не может. Я всегда держу телефон в руке в ожидании звонка с поста медсестры. Она позвонит, она обязательно позвонит.

Перед глазами постоянно стоит тот вечер, когда скорая забрала его из моих рук и увезла сюда, в городскую больницу. Ножевое ранение оказалось несерьезным, а вот в удар по голове Стас видимо вложил все свои силы.

Мамы Влада, Анны не стало, а Влад все еще жив. И будет жить...

Стаса найдут, и в это я тоже верю. Ему некуда деваться, мир не такой большой как кажется. В этом я убедилась на собственном опыте.

Грею замерзшие пальцы дыханием, на время прячу телефон в карман, чтобы и он отогрелся. Звонок раздается неожиданно. Не глядя нажимаю прием и слышу Сашкин крик:

— Нашли, Полина! Его поймали!

Мне не надо спрашивать, что она имеет ввиду. Я знаю, что Саша говорит про Стаса и тут же сердце сжимается, не в силах все это перенести. Кажется, что вот-вот, еще немного и оно остановится. Но нет... оно стучит, как прежде и только теплые слезы катятся по красным, замерзшим щекам.

Захожу в фойе погреться. Несмотря на поздний час меня никто не гонит. Все знают, кто я и зачем здесь. Таких как я всегда все знают. Бросаю взгляд в узкий коридор, где на лавке, привалившись к стене, спит женщина. Знаю, что ее сына вчера привезли после аварии.

Ждем.

Сажусь неподалеку. Немного согреюсь и поеду домой. Там Саша ждет. Звонок раздается неожиданно громко. Женщина вздрагивает, в нетерпении смотрит на меня, и я выхватываю телефон из кармана.

Принять вызов...

— Полина Сергеевна?

— Да...это я...

— Он очнулся...

Женщина в коридоре смотрит с такой надеждой, будто это не мне, а ей сейчас звонят с радостной вестью. Кивает ободряюще, когда видит моё лицо, полное надежды, и в этот момент сердце сжимается от боли за нее. Знаю, что её мальчик в очень тяжелом состоянии, в реанимации, и врачи не дают никаких прогнозов.

Вместо того, чтобы тут же броситься наверх, медленно подхожу и молча её обнимаю. Так мы и стом, пока она не шепчет одними губами «иди...он ждет...».

Откуда-то она знает, что это именно ОН, впрочем, я ведь тоже знаю о её горе.

— Всё будет хорошо, — так же тихо отвечаю ей, и она понимающе улыбается. Знает, что слова это просто слова. Хоть и слова поддержки. Кажется, она уже и сама не верит и это очень плохо.

— Надо верить... — добавляю я и быстро, не оборачиваясь, ухожу.

Медсестра слегка улыбается при виде меня, но все же преграждает путь.

— Нельзя туда. Не пускаем. Рано еще...

Смотрю на Влада, опутанного прозрачными трубками, словно ядовитыми змеями и твердо верю, что он выберется. Ради меня, ради нас он будет жить, по-другому просто и быть не может.

— Завтра приезжайте, доктор будет после обхода, он вам все расскажет. А сейчас нельзя.

— Но он... он приходил в себя?

— Да, — она гладит меня по руке и тут только я замечаю, что она дрожит. Почему-то только правая. — Но сейчас уснул. Я больше ничего не могу сказать вам, езжайте домой.

Непрошенные слезы слепят глаза, хоть я и не раз обещала себе не плакать. Медсестра качает головой. Она привычная ко всему, но лишний раз и ей неприятно смотреть на чужую боль. Опускает голову и разворачивается, чтобы уйти. Я хватаю ее за рукав, понимая, что не должна так, но...

— Как вы думаете, он выберется?

Она смотрит с немым укором, поджимает губы и морщится, словно от зубной боли. Наконец, внимательно вглядывается мне в глаза серьёзно и строго отвечает:

— Надо верить!‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍