Балет. Я никогда в жизни не ходил в театры. Почему она выбрала именно балет? Эти скучные танцы, где кучка людей прыгают по сцене в трико. Они даже не разговаривают! Что там можно понять и разобрать в этих их движениях. Если я пойму, что будет происходить на сцене, то можно официально заявить, что я видел все в этой жизни. Нормальных девушек интересуют танцы совсем другого характера, в которых трясешь пятой точкой и крутишься вокруг трубы, а это балет. Даже название какое-то. матюкнуться хочется, чтоб его.

Я стоял перед зеркалом в гардеробной, на пол была вывалена куча рубашек, брюк. В чем там ходят в театры? Нужно выглядеть прилично, или можно прийти в спортивном костюме?

Я посмотрел на часы.

— Вот же хрень.

Время сегодня определенно было не на моей стороне, я опаздывал. Пропустив через себя пару отборных матов, нацепив первую попавшуюся рубашку, темные брюки, сверху пальто, я буквально вылете из дома, на ходу застегивая наручные золотые часы.

Мой новенький Мерс стоял припаркованный возле дома. Подарок отца на день рождения, от которого веяло пафосом. Да, с такой машиной расставаться не особо хотелось. 612 лошадиных сил, элегантный внешний дизайн, полностью черного цвета, роскошный кожаный салон, ультрасовременная информационно-развлекательная система, спортивный выхлоп, рык от которого будоражит кровь, кайф в чистом виде.

Я завел двигатель, и тот тут же среагировал превосходным звуком, от которого по моей спине пробежали мурашки адреналина. Сорвав машину с места, я разогнал ее до предельной скорости.

У входа в театр я очутился на пять минут позже договоренности. Лиза уже ждала меня. Что-то в ней было необычное сегодня. Возможно, все дело было в образе. Хоть это и был брючный костюм, но это явно отличалось от того, в чем она ходила обычно на пары. Я на несколько секунд замер, рассматривая ее на расстоянии: широкие брюки, благородного темно-зеленого цвета, шелковая блуза с V-образным вырезом, который подчеркивал ее линию шеи, пальто, наброшенное на плечи, аккуратно собранные на затылке волосы, и легкий вечерний макияж. Ее шея, я пялился на нее, будто там был магнит для глаз: длинная и утонченная, захотелось дотронуться до нее, ощутить тонкую кожу.

«Давно в клубах не был. Это же хромая»

— Привет, — сказал я, подходя ближе, в нос ударил аромат персика.

— Привет, — сказала она, ее голос немного дрогнул.

Я видел, что она нервничала. На это и был расчет, моя идея, пригласить ее в театр на ту самую «Жизель», которую должна была танцевать она. Я представлял, как она будет сидеть и смотреть на сцену с таким видом, будто ей снова и снова сыпят соль на рану.

Мы вошли в театр молча, так же молча прошли к своим местам. Никогда бы не подумал, что будет забит почти весь зал, неужели столько людей любят балет? Или просто все понтуются, делая вид, что постигают искусство.

Я упал в кресло, и залип в телефоне, мельком поглядывая на Лизу. Для меня почему-то все балерины казались страшными, но эта девчонка, я задержал взгляд чуть дольше: большие глаза темно-синего цвета, тонкий аккуратный нос, не полные, но четко очерченные губы с приподнятыми уголками, и густые волосы цвета шоколада, была довольно милой. Она сидела, и внимательно изучала программку, которую нам выдали, вчитываясь в каждое слово. Скукотень.

Наконец погас свет, и поднялся занавес. Теперь я в упор смотрел на сидящую рядом Лизу. Ждал, когда она разрыдается или сбежит, при первых звуках музыки.

Но ничего этого не произошло.

При первом аккорде она … исчезла. Вернее, ее тело осталось сидеть на месте. Но я видел в прямом смысле слова, как ее душа улетела на сцену. Она не плакала, она … горела.

В полумраке я наблюдал, как бессознательно сжимались ее пальцы в ритм музыки, как едва заметно двигались ее плечи, и шептали что-то губы, вероятно, счет. Ее глаза были прикованы к сцене с такой силой, с такой жадностью, будто она хотела впитать в себя каждый вдох танцующих там людей, каждый взмах руки и каждое движение.

Но больше всего меня поразило то, что на ее лице не было боли. Было лишь сопереживание. Она проживала каждый такт, каждое движение вместе с артистами. Когда на сцене умирала Жизель, она замирала, а когда души виллис поднимались в своем танце, в ее глазах вспыхивал неукротимый огонь.

Это зрелище настолько меня огорошило, что выбило из колеи. На минуту я забыл, зачем позвал ее сюда.

«Идиот, — одернул я себя. — Ты должен выиграть этот спор. Соберись»

Я заставил себя внутренне усмехнуться. «Ну что, принцесса, — мысленно обратился я к ней, — хорошо устроилась? Нравится смотреть, как другие делают то, что тебе никогда больше не повторить?»

Когда все закончилось, и зал взорвался овациями, она еще минуту сидела неподвижно, как будто возвращаясь в реальность.

— Эй, принцесса, — окликнул я.

Она повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел слезы, но они были похожи на благодарность, как будто я подарил ей самый важный подарок в ее жизни.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Я не знал, что ответить. Моя стратегия не сработала. Я понял, что воюю не просто с девчонкой, которая, даже пугаясь отвечала на мои выпады, я воюю с силой, которая зарыта намного глубже, которая копилась годами, и мне надо постараться, чтобы ее сломать.

Лиза

Когда погас свет, и поднялся занавес, наступил миг между мирами. На несколько секунд я обманула себя. Вот-вот прозвучит мой выход, вот-вот мои мышцы напрягутся для первого прыжка.

Но иллюзия рушилась, сменяясь другой — более жесткой и прекрасной одновременно. Я не была больше Лизой, сидящей в зрительном зале с больной ногой. Каждая клетка моего тела, мое создание переносилось туда, на сцену, где каждый толчок от пола был моей памятью. Когда солистка готовилась к пируэту, мой корпус инстинктивно ловил равновесие, посылая импульс в мою правую ногу, когда она взлетала в прыжке, моя диафрагма сжималась, вбирая воздух. Это было похоже на танец парализованного — идеальный танец, видимый только для меня.

Я знала цену каждому движению. Я знала, сколько часов боли, слез стоит за этой кажущейся легкостью. В этом знании была странная гордость. Гордость, что я была частью этого мира, даже сидя сейчас в зале, я оставалась своей.

Но за этим следовало осознание, осознание дистанции. Я была как узник, прикованный правой ногой к кандалам и сидя в темнице, и могла только наблюдать, как за решеткой порхают птицы. Я помнила, как это, чувствовать свободу прыжка, власть над своим телом, которое сейчас стало моей темницей.

Когда на сцене началась сцена безумия Жизели, во мне что-то сломалось. Я вспомнила ту репетицию, на которой все закончилось. На сцене я представила себя, себя, которой не было, но могла бы сейчас танцевать.

По моей щеке скатилась слеза. Не только от боли, но от благодарности, хотя бы за то, что я могу видеть это, знать, что мое искусство продолжает жить.

А потом — финал, овации, и медленное мучительно возвращение в реальность. В тело, которое не могло повторить даже самое просто движение, в ногу, которая тупо ныла, в тишину внутри, где больше не было музыки.

Я посмотрела на Алекса. На его ничего не выражающее лицо. Он думал, что привел меня сюда, чтобы причинить боль. Но вместо этого, он вселил в меня яд. Яд надежды. Потому, что пока я сидела здесь, я окончательно поняла одну вещь.

Я не хочу быть просто зрителем. Мое место там, где пахнет канифолью и потом, где бьются такие же безумные сердца, как и мое. Мое место — в балете. В любой роли, и любой ценой.