Наблюдаю за стариком.
Решает кроссворды, нога под столом лежит на ноге. Ритмично качает ею, играя тапком. Хм... Еще недавно пошевелиться не мог — каждое движение давалось с болью. Ну, во всяком случае, именно так говорил мне.
А еще говорил, что в голове мутно, что "ничего не соображает", что постоянные боли. А ты погляди сейчас — телек одним глазом смотрит, кроссворд вторым разгадывает, при этом еще не забывает следить за сообщениями, приходящими в ватсап. И с кем это он постоянно переписывается, а?
— Отец, давай, я доктора вызову? Пусть посмотрит тебя. Вдруг тебе полегчало уже?
Замирает. Ноги под столом становятся ровненько рядом друг с другом.
Такое чувство, что сейчас и спина его, и ноги, и аура вся выражают мне один большой упрек!
— Не чаешь, как от отца сбежать? — говорит убитым голосом.
И вот ведь странное дело! Мне второй раз за два последних дня становится невыносимо стыдно!
Первый раз вчера. С Алинкой. За то, что когда-то был мудаком, и теперь уверить девушку в том, что изменился, не получится!
А второй вот сейчас. Потому что усомнился в болезни отца. Потому что он хотел бы, чтобы я был рядом, а я всё тороплюсь сбежать, уехать, вернуться в привычную, живую жизнь.
— Вызывай, вызывай, сынок! Мне, и вправду, лучше стало. Вон, глянь, вторые сутки уже в скорую не звонишь! Пора сваливать! А штош поделать, если родной отец на старости лет никому не нужон стал...
Фух.
Ну, и что делать?
Нахожу в интернете платную клинику, записываю его на завтра на прием к терапевту, кардиологу, онкологу, гастроэнтерологу и еще к куче всяких там врачей — благо, можно онлайн выстроить время приема так, что буквально переходи из кабинета в кабинет и всё.
— Я прокачусь тут недалеко? — спрашиваю у него разрешения, как в юности.
— Прокатись. И заодно кефирчику купи. Желудок что-то побаливает.
Он отвлекается на очередное сообщение, пришедшее на телефон.
А я, сделав себе мысленную зарубку обязательно посмотреть, с кем она там так увлеченно общается, выхожу за дверь.
Полночи не спал. Думал.
Пришел к выводу, что, вероятнее всего, Алинкина девочка — не моя дочь, как я уже успел подумать.
Ну, если бы была моей, наверняка же Алинка потребовала бы алименты? Так? Ну, даже если она не планировала жить со мной, то растить ребенка на что-то надо же было? Значит, кто-то другой ей эти алименты платит.
Но зерно сомнений было посеяно.
И я решаю всё проверить, тем более, что сделать это проще простого! Я помню, что Маринка, моя двоюродная сестра, дочка материного брата, работает в ЗАГСЕ. К ней и отправляюсь, жалея, что не додумался попросить ее телефон у отца. У меня-то, естественно, ничьих телефонов из местных родственников не было.
Казалось бы, зачем мне это...
Я толком не знаю ещё и сам.
С одной стороны, ещё месяц назад в бесконечной суете своей московской жизни, в постоянной круговерти дней, я не задумывался даже о детях. И неплохо жил, надо сказать!
Но с другой... Ведь приходило же на ум вот то самое, о чем постоянно твердит отец. Что годы идут, а после меня на земле ничего не останется.
Но... Что если да? Что я делать буду?
Вот на эти вопросы ответа у меня нет.
И, честное слово, я очень надеюсь, что все-таки нет...
Маринка узнаёт меня моментально и тут же выскакивает из кабинета, который делит ещё с двумя женщинами.
— Тимурчик, сколько лет сколько зим! А чего ты здесь, у меня? С Сергеем Васильичем что-то?
— Нет, Марин, у меня к тебе дело другого рода...
До этого момента мне казалось проще простого решить этот вопрос. А теперь вот стою перед человеком, с которым лет пятнадцать не общался и... не могу понять, как ЭТО у неё спросить.
Но она вдруг как-то странно опускает глаза...
И я ещё не понимая, почему, уже ловлю странный вайб — волнение и предчувствие... Что-то такое... Когда кажется, что зудят зубы и хочется судорожно сжать пальцы на руках.
— У меня к тебе вопрос об Алине Сладковой. Помнишь такую?
Она бросает молниеносный взгляд на меня и тут же снова его опускает.
Это настораживает! Но, с другой стороны, Марина мне — практически чужой человек, я почти ничего не знаю о том, как в принципе, она обычно себя ведёт.
— Помню. А что с Алиной?
— Да ничего с ней! Ну, чего ты такая пугливая стала? Что не скажу, сразу думаешь стряслось что-то.
— Ну, мало ли! Не позвонил, приехал. На работу. Ладно, бы домой явился, а то прям сюда.
— Потому что здесь, может, у тебя есть возможность посмотреть Алинкины документы. Есть же у вас копии того, что людям выдаёте. Я хочу знать о её ребёнке. Фамилию, отчество и когда родилась.
— Зачем? Ты ж понимаешь, что такую информацию посторонним людям мы не даём?
Ну, что, Громов? Надо бы расколоться. Иначе просто ничего не узнаешь...
— У меня есть подозрения, что её дочка от меня.
Маринка долго молчит. Переваривает, видимо, информацию. Ну, всё! Теперь будет о чем посплетничать с роднёй и общими знакомыми! Но, собственно, когда это волновало меня?
— Может, ты потихонечку посмотришь там, у себя, и мне скажешь? Мне никакие документы, бумажки там всякие, не нужны, — уговариваю я.
И она внезапно решается.
Вскидывает на меня глаза. Внимательно и серьёзно вглядывается в моё лицо.
— Знаешь, я обещала Лидии Гавриловне не говорить, но думаю, она бы меня простила. Все-таки ребёнок без отца растёт. У Алининой девочки отчество Тимуровна. Дату рождения я не помню, но по срокам там ровно девять месяцев с момента твоего отъезда было. Поэтому Лидия Гавриловна и заподозрила...
Я не слышу продолжения.
У меня в ушах стоит гул. Такое ощущение неприятное бывает иногда, когда голова после пьянки болит. И вот ты наклоняешься шнурки завязать, а потом резко голову поднимаешь... И накрывают боль, гул и ощущение, что темнеет в глазах.
Ася — моя дочка?
Алинка сказала, что она — Александровна специально.
Почему она мне не сообщила?
Почему не сказала мать, если знала?
А отец? Тоже знает?
Пиздец.