На Дмитрия Солунского[114] она проснулась. Заплела косы, надела рубаху грубого льна, замесила тесто для пирога с рисом и изюмом в большой-большой квашне. Надо накормить всех: и детишек, и гостей, и покойного мужа.

А когда пирог был готов, вытащила из печи и молвила самой себе глупое:

– Не воскреснет он. Не воскреснет.

Готовила и кашу, и рыбную похлебку, и горох. Жаль, до дюжины блюд не хватило. Зачем их столько? То казалось ей расточительством. Дочка и сынки помогали: мыли, таскали водицу, утешали мать. Фомушка, что не гнушался бабьей работы, чистил да потрошил рыбу. Даже Тимоха был тих и задумчив вопреки обычному.

К обеду сготовила всего, что надобно. И принялась ждать.

– Выходи! – гаркнул у ворот молодой голос.

Сусанна выскочила, по пути завела детишек к доброй соседке, чтобы приглядела.

До кладбища ехали на санях: в одних, запряженных гнедым жеребцом, теснились Богдан, Домна да Сусанна с Оленой, в других – с черным, увесистым мерином под хомутом, – Ромаха, Ивашка и Афоня.

Домна обнимала подругу, шептала что-то ласковое. Когда показались укрытые снегом могилы, заморгала так часто, что ясно было: прогоняет слезы.

Сусанна поклонилась мужу, поцеловала крест на его могиле, оставила светоч и пирог – тот самый, что он любил. В часовенку близ Знаменского кладбища стекался люд, начиналась панихида. Голос батюшки Варфоломея разносился по округе, окутывал благостью живых и усопших.

В этот день поминали сердечной молитвой тех, кто защищал землю русскую от ворогов, кто шел вослед за Дмитрием Донским, атаманом Ермаком, Дмитрием Пожарским.

Не сосчитать, сколько здесь, в Тобольске, да иных городах схоронили воинов – тех, чье имя дорого было лишь семьям их да сослуживцам. Прах скольких из них рассеян был по сибирским лесам да рекам, а здесь осталась пустая могила – как у Петра Страхолюда.

Муж, что погиб в стычке с татарами, почитался в этот день вместе с иными защитниками. О Петре Страхолюде отец Варфоломей говорил сейчас горячими словами. Гордость вперемешку со слабостью бабьей, запоздалым желанием уберечь мужа от смерти, стекали горячими реками по ее лицу.

Сусанна молилась. Одесную стоял Богдан, ошую[115] – Домна. А когда она не нашла глазами Ромаху, то удивилась. Да тут же о нем забыла.

Потом, долгое время спустя, она вышла из церкви, утирая слезы. И увидала Ромаху на могиле. Склонив голову, о чем-то просил он старшего братца. Увидав вышедших из часовни, тут же оборвал свою речь, будто холодный хиус мог донести до них слова.

* * *

В Петровой избе сели за стол, вспомнили хозяина добрым словом. Все утешали Сусанну и осиротевших детишек. Ромаха больше молчал, только косил темным глазом, вздыхал громко-громко, от души ел пирог.

Детишки не ревели, пережили уже горе горькое, только Полюшка кусала нижнюю губу до красных пятнышек. Она все косилась – на другом конце стола лежала отцова ложка. Петр Страхолюд должен был трапезничать с ними в последний раз.

– Почивай с миром, друг мой честный, – сказал Афоня.

– Ежели бы не Петр, я… – молвил неясно Волешка.

Его женка, Евся, гладила мужа по крепкой руке, обтянутой небеленым льном, и, услыхав что-то ведомое ей одной, побежала к зыбке – там мирно спала дочь.

Внезапно отворилась дверь, безо всякого стука – так и надобно являться к столу, где поминают.

– Всем здравия… Уж простите, ежели не вовремя… Сусанна Степановна!

Она сквозь туман, живший в голове, увидала Никифора Бошлы. Удивилась, чего ему надобно, ведь не знаком был с Петром. Но благодарно кивнула, молвила что-то, позвала к столу.

Казаки косились на гостя в дорогом кафтане. Ромаха сказал Тараске что-то неясное на ухо, мелькнуло «жених», тот залился диким, неуместным смехом. И не мог угомониться, пока Афоня не шикнул на них.

Бабы, казачьи женки суетились, убирали кости да обгрызенные корки, ставили новые блюда с яствами, кувшины с медовухой. А Сусанна словно барыня сидела – так решила Домна, добрая подруга.

– Помощь надобна будет, проси, – молвил Никифор.

Грохот перебил его слова, брызги полетели во все стороны, особенно на богатого гостя. А следом запричитала Евся: «Какая неуклюжая». Бабы принялись утешать ее.

– Всегда рад услужить… – продолжал Никифор, спокойно отряхивая брызги с кафтана, шитого серебром.

Сусанна отчего-то вспомнила, как муж настойчиво предупреждал: «Слухи про него дурные идут по городу». Как ревновал тогда Петр, как ярился… Она тряхнула головой, чтобы отогнать прилипчивые воспоминания, а Ромаха, решив, что хозяйка отказывается от назойливой заботы чужака, молвил:

– И без того есть кому позаботиться о вдове Петра Страхолюда.

Никифор усмехнулся, но остался за столом. Он посидел недолго – лишь чтобы поднять ковш за почившего. Ушел, вновь молвив хозяйке про помощь свою и расположение. Будто бы нарочно позорил Сусанну – а ей до того дела не было. Все глядела на мужнино место под иконами, на блюдо с кутьей, на ложку – и будто чего ждала.

Дальше все шло спокойно, как заведено.

Кивали стрижеными головами казаки из Петрова десятка и другие его товарищи – иных знала только по лицу – и говорили немало хорошего. Поминали, как честен был, как храбр Петр Страхолюд. Скольких спас он, скольким дал верный совет.

– А Прокофий, боярский сын, отчего ж не явился, – сказал на прощание кто-то из казаков, словно нельзя было помянуть почившего где-то в ином доме. Скорбь-то в сердце.

И только о том молвили, как в избу Сусанны, пригнув косматую голову, зашел Прокофий Войтов, боярский сын – его видала только издали, знала, что муж его уважает… «Уважал», – подумала Сусанна и громко выдохнула – лишь бы не залиться горючими слезами.

Прокофий сел к столу, отведал кутьи и блинов, выпил медовухи, отказавшись от хлебного вина, и, вставши, молвил:

– Добрым воином был Петр Страхолюд, всякому пример… Ты, женка, гордись им, в чести воспитывай сынков.

Он махнул короткопалой рукой на ребятишек, прижавшихся к печке.

– Подрастут, станут казаками. Глядишь, вместе успеем на ворогов сходить. Да и вот еще… Ежели в чем нужда будет, приходи.

Сусанна поклонилась, молвила благодарственные слова. А когда Прокофий вскоре засобирался в Кремль, не жалела о том. Ей вовсе не хотелось думать, как будет она провожать в поход сынков, тревожиться и лить слезы о них… Так растравила себя, что попросила прощения у гостей, вышла на холодный воздух, прогоняя тоску и страх перед грядущим.

Кто-то обнял ее за плечи – увидала, рядом Домна и Богдан, верные друзья.

* * *

Допили-доели. Иные служилые, выходя, еле стояли на ногах, горланили вовсе не поминальные песни, развеселые – а иначе не бывает.

Ромаха остался последним. Он ерошил волосы своему сынку, Тимошке, и Фомушке, толковал о чем-то с ними, словно со взрослыми, позволил Полюшке взобраться на колени – в младшем отцовом братце она искала защиты и утешения. За одно это Сусанна готова была простить родичу прошлые грехи.

– Спасибо тебе за хлеб, соль. Пойду.

Изменился он, серьезным стал, сильным, думала Сусанна. Ни одного пустого слова, ни одного намека или неподобающего взгляда за эти месяцы.

Ромаха медленно натягивал кафтан – нового сукна, багряный, но с огромной дырой под мышкой. И так несуразна была эта прореха, что Сусанна забрала у него кафтан, велела посидеть с детишками. Отыскав в сундуке яркие лоскуты, принялась штопать, напевая что-то про добра молодца.

Когда алые заплатки поселились под обоими рукавами, она протянула Ромахе кафтан и молвила:

– Теперь иди.

Он послушно оделся. У самого порога вдруг спросил:

– Ежели потом, когда минет время… Будешь?.. Ты да я?

И беспомощно умолк.

Сусанна подошла к столу, где было убрано все оставшееся после празднества. Все, кроме одного: миски с варевом, ложки и канопки у красного угла – там, где должен был сидеть Петр.

– Не ведаю, – сказала она и взяла в руки ложку.

Эх, ежели бы та могла сохранить тепло мужниных пальцев. А так холодна и равнодушна…

– Иди, Ромаха. Добрых тебе снов.

Тем вечером Сусанна пела колыбельную деткам своим, словно стали они малыми, скребла миски и горшки. Не плакала, только глядела сухими глазами на лик апостола Петра.

Муж мертв.

Как камни тонут, так он ушел на дно – озерное, илистое, чужое.

Не воскреснет он.

Не вернется к любимой семье.

Ей, дочери Степана Строганова, вдове Петра Страхолюда, надо жить дальше: растить детей, вести хозяйство, каждое утро встречать солнце и просить Богородицу о заступничестве.

И верить: счастье однажды вернется в ее дом.