Мы занимаем деревню, отбитую у неприятеля. Это маленькое пикардийское селеньице – прелестное и скромное. Нашей роте досталось кладбище. Вокруг нас сломанные распятия, куски надгробных памятников, плиты, развороченные молотом неведомого осквернителя. Истлевшие трупы вываливаются из гробов, разбитых снарядами. Картина достойна тебя, Микельанджело![124]

Солдату не до мистики. Поле черепов превращено в траншеи. На то война. Мы живы еще. Если нам суждено увеличить население этого прохладного уголка, что ж – мы сначала заставили гниющих стариков поплясать под марш наших пулеметов.

Снаряд приподнял одну из надгробных плит. Это сделано для того, чтобы предложить мне убежище, никакого сомнения. Я водворился в этой дыре, que voulez-vous, on loge, où on peut[125].

И вот – весеннее, светлое ясное утро. Я лежу на покойниках, смотрю на жирную траву, думаю о Гамлете. Он был неплохой философ, этот бедный принц. Черепа отвечали ему человеческими словами. В наше время это искусство пригодилось бы лейтенанту французской армии.

Меня окликает капрал:

– Лейтенант, вас хочет видеть какой-то штатский.

Какого дьявола ищет штатский в этой преисподне?

Персонаж делает свой выход. Поношенное, выцветшее существо. Оно облачено в воскресный сюртук. Сюртук забрызган грязью. За робкими плечами болтается мешок, наполовину пустой. В нем, должно быть, мороженый картофель; каждый раз, когда старик делает движение, что-то трещит в мешке.

– Eh bien[126], в чем дело?

– Моя фамилия, видите ли, монсье Мареско, – шепчет штатский и кланяется. – Потому я и пришел…

– Дальше?

– Я хотел бы похоронить мадам Мареско и все семейство, господин лейтенант!

– Как вы сказали?

– Моя фамилия, видите ли, – папаша Мареско. – Старик приподнимает шляпу над серым лбом! – Может быть, слышали, господин лейтенант!

Папаша Мареско? Я слышал эти слова. Конечно, я их слышал. Вот она – вся история. Дня три тому назад, в начале нашей оккупации, всем мирным гражданам был отдан приказ эвакуироваться. Одни ушли, другие остались; оставшиеся засели в погребах. Бомбардировка победила мужество, защита камня оказалась ненадежной. Появились убитые. Целое семейство задохлось под развалинами подземелья. И это было семейство Мареско. Их фамилия осталась у меня в памяти – настоящая французская фамилия. Их было четверо – отец, мать и две дочери. Только отец спасся.

– Мой бедный друг, так это вы, Мареско? Все это очень грустно. Зачем вам понадобился этот несчастный погреб, к чему?

Меня перебил капрал:

– Они, кажется, начинают, лейтенант…

Этого следовало ожидать. Немцы заметили движение в наших траншеях. Залп по правому флангу, потом левее. Я схватил папашу Мареско за ворот и стащил его вниз. Мои молодцы, втянув головы в плечи, тихонько сидели под прикрытием, никто носу не высунул.

Воскресный сюртук бледнел и ежился. Недалеко от нас промяукала кошечка в 12 сантиметров.

– Что вам нужно, папаша, говорите живее. Вы видите, здесь кусаются.

– Mon lieutenant[127], я все сказал вам, я хотел бы похоронить мое семейство.

– Отлично, я прикажу сходить за телами.

– Тела при мне, господин лейтенант!

– Что такое?

Он указал на мешок. В нем оказались скудные остатки семьи папаши Мареско. Я вздрогнул от ужаса.

– Хорошо, старина, я прикажу их похоронить.

Он посмотрел на меня, как на человека, выпалившего совершенную глупость.

– Когда стихнет этот проклятый шум, – начал я снова, – мы выроем им превосходную могилу. Все будет сделано, père Marescot[128], будьте спокойны…

– Но у меня фамильный склеп…

– Отлично, укажите его нам.

– Но, но…

– Что такое – но?

– Но, mon lieutenant, мы в нем сидим все время.