Было это года два тому назад на забытой Богом станции, неподалеку от Пензы.

В уголку вокзала собралась компания. Подошел и я. Оказалось – провожают солдата на войну.

Кто-то, пьяный, подняв голову к небу, играл на гармонии. Икающий парень – мастеровой по виду, – трясясь худым телом, простирал к играющему руки и шептал:

– Рассусаливай, Вань…

Потом он отходил и, поворачиваясь спиной к людям, сосредоточенно капал одеколону в грязный стакан с ханжой.

Бутылка с мутной жидкостью ходила по рукам. Все перепились. Отец солдата сидел на полу в сторонке – бледный и молчаливый. Брата отъезжавшего все время рвало. Он свалился, ткнулся лицом в свою блевотину, и так и заснул.

Подошел поезд. Стали прощаться. Отец солдата все не хотел вставать – ни глаз раскрыть, ни встать.

– Вставай, Семеныч, – сказал мастеровой. – Благослови сына.

Старик не ответил. Принялись тормошить. Пуговка на меховой шапке болталась. Подошел жандарм.

– Хамло, – промолвил он, – человек мертвый, а они тормошат.

Оказалось – правда, заснул и помер. Солдат растерянно оглядывался. Гармошка дрожала в его руках и от сотрясения поигрывала.

– Ишь ты, – сказал он, – ишь – ты…

И добавил, протягивая гармонию:

– Гармонь Петьке.

На перрон вышел начальник станции.

– Гулянки… – пробормотал он, – нашли где собираться… Прохор, сукин ты сын, давай второй…

Большим железным ключом от станционной уборной жандарм два раза ударил в колокол (язык колокола давно вырвали).

– Ты бы с отцом простился, – сказали солдату, – стоишь дурак дураком.

Солдат нагнулся, поцеловал отцовскую мертвую руку, перекрестился и тупо пошел к вагону. А брат его – тот все спал в своей блевотине.

Старика увезли. Народ стал расходиться.

– Вот те и трезвость, – сказал стоявший подле меня старичок-купец, – мрут, как мухи, сукины дети…

– Ну, брат, трезвость, шалишь… – твердо выговорил подошедший бородатый мужик. – Народ наш – народ пьющий. Глаз надобен ему мутный…

– Чего? – недослышал купец.

– Погляди, – ответил мужик и рукой указал на поле – черное и бесконечное.

– Ну?

– Ничего – ну. Муть видишь? Вот и глаз народу надобен – мутный.