Двудольные Dicotyledones, или Magnoliopsida – самая разнообразная группа цветковых. Они включают до двух десятков одних только надпорядков, в противовес одному у однодольных.
По одной из систематик в двудольных входят следующие надпорядки (от примитивных к прогрессивным): амборелловые Amborellanae, нимфейные Nymphaeanae, австробэйлиевые Austrobaileyanae, магнолиевые Magnolianae, роголистниковые Ceratophyllanae, лютикоцветные Ranunculanae, протейные Proteanae, троходендровые Trochodendranae, самшитовые Buxanae, миротамновые Myrothamnanae, диллениевые Dillenianae, камнеломковые Saxifraganae, розовые Rosanae, санталовые Santalanae, берберидопсисовые Berberidopsidanae, гвоздичные Caryophyllanae и астроцветные Asteranae. Они, в свою очередь, подразделяются на примерно пять десятков порядков. Впрочем, как обычно, существует множество иных вариантов систематики, в которых ранги и объединения групп оказываются совсем другими.
Некоторые систематики считают двудольными не все перечисленные группы. Примитивные надпорядки – амборелловые, нимфейные, австробэйлиевые и магнолиевые – отделились от прочих цветковых раньше выделения внятных дву- и однодольных, а потому рассматриваются особняком. Роголистниковые вроде как возникли уже после разделения дву- и однодольных, но слишком примитивны и одновременно специализированы, так что тоже стоят особняком. Прочие же надпорядки в таком случае называются «истинными двудольными». Они делятся на три большие группы, не имеющие нормальных линнеевских рангов: примитивные двудольные – от лютикоцветных до диллениевых, суперрозиды – камнеломковые и розовые, а также суперастериды – от санталовых до астерин.
Амборелловые Amborellanae – самая примитивная группа цветковых из нынешних. В неё входит всего один порядок Amborellales с одним родом и одним видом: амборелла волосистоножковая Amborella trichopoda – высокий кустарник, растущий на Новой Каледонии. Судя по всему, амборелла почти не поменялась с раннего мелового периода, когда остров стал островом и с тех пор не присоединялся ни к каким материкам. У амбореллы совсем нет трахей, только трахеиды, что может быть как примитивнейшей особенностью, так и поздней специализацией. Выглядит амборелла непримечательно, как и полагается всем архаичным существам: листья цельные или с зубцами по краю; цветы невыразительные, блеклые, с 5–8 частично сросшимися недолепестками, зато с большим нектароносным стаминодием для привлечения опыляющих жуков; плоды – маленькие костянки.
Это тот самый невыразительный образцовый куст, на который обычные люди никогда не обратят внимания.
Нимфейные, или кувшинковые Nymphaeanae – ещё одна крайне архаичная, родственная амборелловым, но гораздо более распространённая группа цветковых. Сюда входит один порядок кувшинкоцветных Nymphaeales. Вероятно, они сохранили не только первобытный облик, но и исходный образ жизни. Тогда как голосеменные с самого начала были специалистами по засухоустойчивости, первые цветковые нашли своё место в водоёмах. В частности, для этого они обрели толстые подводные корневища, клубни и втягивающие корни, погружающее всё растение под воду на ночь. Корневой чехлик и корневые волоски кувшинковых больше похожи на таковые однодольных, что лишний раз демонстрирует и примитивность кувшинковых, и условность разделения двух главных групп цветковых.
Кувшинковые появились как минимум в середине мела, что определяет их большие яркие одноцветные цветы с неопределённым числом лепестков – тогдашние опылители были просты и незамысловаты, привлекать их надо было издалека и надёжно, большим фонарём, чтобы ни один примитивный жук не усомнился, что тут хорошо. Чтобы эта незамысловатость не выливалась в пожирание цветов и семян, кувшинковые умеренно ядовиты, хоть и без фанатизма. Примитивнейшие кувшинки – Brasenia schreberi и несколько видов рода Cabomba (например, жёлтая C. aquatica и белая C. caroliniana). Конечно, самые известные кувшинковые – кувшинки и кубышки; на самом деле, в обоих родах по нескольку десятков видов. Среди них названием замечательна Nymphaea lotus – не тот лотос, который священный в Индии, а тот, что священный в Древнем Египте, посвящённый Осирису и Изиде из-за того, что открывается вечером и закрывается ранним утром, а с виду – достаточно обычная кувшинка. Умели древние египтяне навести пафосу на ровном месте.
Каждому жителю Средней полосы России знакомы кувшинка белая Nymphaea alba и кубышка жёлтая Nuphar lutea. Любопытно, что те же два вида росли в израильском озере 780 тыс. л. н., где ныне раскопано местонахождение Гешер Бенот Йяков. Список флоры оттуда вообще впечатляет и радует; среди прочего, он включает и эвриалу устрашающую Euryale ferox. Многочисленные семена и скорлупки этого вида в Гешер Бенот Йякове занимают второе место по численности среди орехов (всего определены пять наземных видов орехов и два – водяных). Кололи орешки местные питекантропы на плоских камнях, причём так старательно, что на плитках образовались характерные ямки. Радовались кувшинкам и кубышкам и неандертальцы: крахмальные зёрна с зубного камня Спи I в Бельгии с древностью 35,8 тыс. л. н. принадлежат какому-то из их видов. Между прочим, мнения современных знатоков насчёт съедобности корневищ кувшинок и кубышек расходятся: одни уверенно говорят о их ядовитости, другие же незамутнённо вспоминают: «А мы в детстве ели – и нормально».
Обычные кувшинки скромны, а вот южноамериканские виктории Victoria бьют все рекорды. Три вида – V. cruziana, V. amazonica и V. boliviana – уникальны своими гигантскими круглыми листьями с высокими бортиками и рифлёно-армированным низом. У первых двух видов – более обычных – листья вырастают до двух метров в диаметре, а у редкостного боливийского – до 3,2 м! Такие листья выдерживают вес до 35 и даже до 50 кг, то есть не только ребёнка, но даже некрупного взрослого! А Дюймовочке хватило и обычной кувшинки… Цветок викторий тоже немаленький – до трети метра в поперечнике и с пятиметровой цветоножкой.
БОТАНИЧЕСКИЕ ПУТАНИЦЫ
Виктория боливийская была описана лишь в 2022 году, хотя в британских Королевских ботанических садах Кью её выращивали уже 177 лет. Всё это время её не отличали от обычной виктории амазонской. Оказалось, что отличия, хоть и не яркие, но постоянные и многочисленные, всё же позволяют выделить новый вид. В природе ареал виктории боливийской оказался очень небольшим.
Гидателловые Hydatellaceae раньше считались однодольными родственниками злаков и выделялись в свой порядок Hydatellales, но оказались почти кувшинками. Растут гидателловые на озёрах Австралии, Тасмании, Новой Зеландии и западной Индии. Внешне несколько видов Trithuria крайне невзрачны и похожи на крошечную – 3 см – осоку. Неспроста один из видов называется гидателлой незаметной T. inconspicua (раньше – Hydatella inconspicua). Их розоватые «цветы» на самом деле представляют головчатые соцветия, собранные из множества крайне редуцированных настоящих цветов, даже без лепестков, окружённых лишь невнятной плёночкой.
Мужской цветок состоит из одной-единственной тычинки, женский – из одного-единственного плодолистика, на коем может быть несколько столбиков, но развивается лишь одно семя.
Австробэйлиевые Austrobaileyanae почти столь же примитивны и, вероятно, родственны амборелле. Иногда в них включают лишь один порядок Austrobaileyales с австралийской австробэйлей Austrobaileya scandens, но в расширенном варианте сюда входят также бадьян Illicium (например, I. verum и I. floridanum), лимонник Schisandra (самый известный – китайский Sch. chinensis), кадсура Kadsura (в частности, K. japonica) и тримения Trimenia (одна из них – T. weinmanniifolia; иногда тримению включают в лавроцветных). Бадьян и лимонник имеют характерный разорванный ареал: часть видов пребывает в Юго-Восточной Азии, а часть – на юге Северной Америки. Всё это кустарники или лианы, растущие большей частью в субтропическом и тропическом климате. Все эти растения отличаются сильным запахом – неприятным у австробэйлии и сносным у бадьяна и лимонника. Конечно, исходный смысл выделения пахучих веществ совсем не тот, что кажется людям: австробэйлия вонью гнилой рыбы привлекает мух-опылителей, а бадьян и лимонник ароматом специй отпугивают вредителей – грибов, насекомых и грызунов (в том числе алкалоидом скиммианином, анетолом, анизатином, шикимином, сикимитоксином и большой группой эфирных масел и лигнанов). Как обычно, люди поставили всё с ног на голову: теперь характерные плоды-звёздочки бадьяна стали приправой, пригорошня красных ягод лимонника помогала нанайцам гнать соболя целый день без устали, а кадсура используется в народной китайской и вьетнамской медицине как тонизирующее снадобье.
Любопытное свойство австробэйлии – непостоянство членов цветка: невнятно отличающихся лепестков и чашелистиков может быть разное число (чаще двенадцать), тычинок – от двенадцати до двадцати пяти (причём среди них фертильных – от шести до девяти, а остальные – стаминодии между тычинками и плодолистиками), плодолистиков – от шести до четырнадцати (чаще восемь). При желании в такой неопределённости можно углядеть примитивность; она характерна и для прочих архаичных цветковых.
Магнолиевые Magnolianae – едва более продвинутые цветковые, нежели предыдущие группы. В них включают отряды-порядки канелловых Canellales, хлорантовых Chloranthales, перцевых Piperales, магнолиевых Magnoliales и лавровых Laurales.
В порядке канелловых Canellales два семейства имеют странные ареалы. Виды семейства Canellaceae – Canella winterana, Capsicodendron, Cinnamodendron, Cinnamosma, Pleodendron и Warburgia – растут во Флориде, на Карибах и атлантическом побережье Бразилии, а также в Восточной Африке и на Мадагаскаре, а представители семейства Winteraceae – Takhtajania perrieri, Drimys, Tasmannia, Bubbia, Pseudowintera и Zygogynum – на Мадагаскаре, Филиппинах, в Индонезии, Меланезии, на востоке Австралии, на Новой Зеландии, а также в Центральной и Южной Америках. Винтеровые крайне примитивны, они не имеют сосудов, а их плодолистики не подразделены на завязь, столбик и рыльце и имеют несросшиеся края, пыльца же улавливается волосками на этих краях.
Опыляются винтеровые мухами, трипсами и жуками.
Порядок хлорантовых Chloranthales с единственным семейством Chloranthaceae распространён странно: в Южной Америке, Юго-Восточной Азии, Индонезии, Меланезии с Полинезией и на Мадагаскаре, но отсутствует в Африке и Австралии. Сюда входят одни из самых примитивных цветковых – бессосудистые Sarcandra (S. glabra и S. chloranthoides), растущие в Индии, Индокитае, Индонезии и Меланезии. У других родов этого порядка – Ascarina, Chloranthus и Hedyosmum – сосуды есть, но очень примитивные, со скошенными заострёнными концами. Цветы хлорантовых крайне невзрачные, то ли исходно примитивные, то ли сильно редуцированные. Зато плоды – красивые красные и чёрные ягодки, отчего саркандра очень похожа на рябину.
Перцы Piperales – ближайшие родственники канелловых и в несколько меньшей степени – магнолий. Обычно это травы, лианы и кустарники, большая часть растёт в Южной Америке и Индии, откуда люди расселили их по всему свету. Ксилема перцев сочетает примитивность со специализацией: проводящие пучки не образуют колец, а хаотично разбросаны, похоже на однодольных, но, в отличие от них, имеют действующий камбий.
Листья, как у всех архаичных цветковых, простые цельнокрайние, довольно сочные, иногда с дуговидным жилкованием. Цветы перцев обычно мелкие и блеклые, опыление происходит как попало – и насекомыми, и ветром, и даже дождями; в этом бардаке можно углядеть наследие первобытной анархии. Плодоносят перцы чаще ягодами, иногда костянками, в любом случае семена очень мелкие, что помогает расселять их птицам, летучим мышам и даже муравьям. Филиппинский Piper myrmecophyllum даже образует специальные полости у основания листа – удобные квартиры для муравьёв.
Конечно, самый известный из всех перцев – чёрный перец Piper nigrum (из семейства Piperaceae), его ближайшие конкуренты – индийский длинный перец P. longum и узколистный матико P. angustifolium. Чёрные зёрнышки были наиценнейшей мечтой каждого богача Средневековья. Во времена, когда пища была однообразна, пресна, а часто и несвежа, мощные раздражители вкусовых рецепторов были в буквальном смысле на вес золота. Перец приходилось везти из Индии на кораблях по Индийскому океану, перегружать на караваны аравийских верблюдов, а потом опять на барках – но уже по Средиземному морю в Венецию и Геную (великолепие дворцов которых в немалой степени – заслуга перцев), либо же – по Великому Шёлковому пути через горы и пустыни Средней Азии и опять же в Италию.
Неспроста через все дневники Христофора Колумба проходят две сквозные красные нити: перец и золото! Великий мореплаватель вовсе не был романтичным мечтателем о западном морском пути в Индию, он был насквозь практичным искателем западного морского пути к источнику несметных богатств, о чём прямо и много писал. «Золото и пряности! Пряности и золото! Вот уж мы видели на туземцах золото, пусть немного, но дальше будет больше. Вот уж мы попробовали местный перец, он не такой, как мы ждали, но дальше будет лучше. А из индейцев рабы получаются что-то совсем плохие, быстро умирают, неплохо бы завозить рабов из Африки – уж те-то умеют вкалывать.» Да-да, идея африканских рабов тоже принадлежит Колумбу. Великие открытия велись жаждой наживы и беспощадным истреблением помех в лице карибских индейцев, кои на некоторых островах кончились ещё при жизни Колумба, хоть вроде он и не так уж много раз – всего четырежды – добирался до тех архипелагов.
Колумб так и не нашёл чёрного перца, так как приплыл не на тот континент. Местные перцы, принадлежащие к паслёновым, в то время были оценены средненько и как-то не особо впечатлили спонсоров экспедиций, Колумб их разочаровал. Тем забавнее, что ныне американские паслёновые перцы стали главной пряностью; по объёмам выращивания, продаж и использования они далеко обгоняют азиатских классических перцев. Колумб этому уже не порадуется, но таковы извивы истории, экономики и человеческих вкусов. Чёрный же перец, столь драгоценный в Средневековье, теперь продаётся за сущие копейки в любом затёртом магазинчике. Для очень многих так и вовсе противен вкус чёрных зёрнышек, богато и непрошенно напиханных кулинарами в блюда, некстати попадающихся на зубы и портящих вкус еды. Невольные противники средневековой роскоши с отвращением вылавливают горькие шарики из пюре и супов, раскладывая на край тарелки и мысленно ругаясь, когда те скатываются обратно.
Люди нашли и иные применения ядовитости перцев. По всей Юго-Восточной Азии, Филиппинам, Индонезии и Меланезии распространён наркотик бетель. Это смесь перца Piper betle с семенами пальмы катеху Areca cathechu и гашёной известью; дополнительно туда же входит Uncaria gambir (из семейства Rubiaceae порядка Gentianales). От жевания бетеля слизистая рта становится ядовито-красной, а зубы сначала чернеют, а потом и вовсе разрушаются и выпадают. Вместе с общим одурением резко усиливается слюноотделение, так что все места обитания бетелевых наркоманов густо загажены красными плевками. Люди стали травиться таким образом как минимум в бронзовом веке, примерно четыре тысячи лет назад, по крайней мере, следы бетеля именно такого возраста показал биомолекулярный анализ зубного камня из таиландского Нонг Ратчавата. Во времена проклятого английского колониализма непреодолимое плевание даже было оригинальным способом протеста: когда сахиб в белом пробковом шлеме, шнурованных ботинках и со стеком прогуливался по кривым аборигенским улочкам, просто прибить его было чревато карательной экспедицией, а вот харкнуть ему на лакированные боты отвратительным красным пятном – вполне законно, ведь бетелевый наркоман не может не плевать, тут уж ничего не поделаешь, законы и возмущения белых господ совершенно бессильны.
В Полинезии местный перец P. methysticum шёл на производство ритуального одурманивающего напитка – кавы. Миссионеры поколениями боролись с кавой, но безуспешно; наркоманию ещё никто не смог победить убеждением. Ритуалы давно потеряли сакральность, а кава осталась.
Между прочим, не только люди заценили опьяняющие свойства ядовитых листьев. На полинезийском острове Норфолк попугаи-какарики Cyanoramphus cookii намазываются перцем P. excelsum. Для этого они размусоливают кусочки коры и тщательно втирают яд в перья (исследователи посчитали – 24 раза!). Перцевыми алкалоидами попугаи избавляются от насекомых, а заодно ловят наркоманские приходы.
О РОДСТВЕННИКАХ
Орнитологи периодически видят что-то подобное и в иных вариациях: как минимум четыре других вида какариков из Новой Зеландии и ближайших островов натирают перья кунцеей вересковой Kunzea ericoides, тонкосемянником метловидным Leptospermum scoparium и каллистемоном Callistemon, когда кровососы очень уж одолевают. В Австралии лазурные травяные попугайчики Neophema pulchella в природе и в неволе иногда засовывают под перья или под крылья разорванные на полоски листья тонкосемянников. В апреле, на пике брачного периода, самцы дроф Otis tarda регулярно объедаются ядовитыми маком-самосейкой Papaver rhoeas и синяком подорожниковым Echium plantagineum. Рыжие воробьи Passer cinnamomeus, дабы извести клещей, тащат в гнёзда полынь Artemisia verlotiorum.
Вообще же, в род Piper входят 2100 видов! Это уверенное второе место среди всех цветковых растений. Каких среди них только нет! Некоторые перцы не полагаются на ядовитость, а обретают дополнительные гарантии. Например, коста-риканские P. fimbriulatum, P. cenocladum, P. obliquum и P. sagittifolium симбиотируют с муравьями Pheidole bicornis. Для этого они отращивают специальные одноклеточные питательные тельца на черешках листьев, которые служат основной пищей муравьям. Перцам же полагается защита в виде злых кусачек.
Кирказоны рода Aristolochia (из семейства Aristolochiacea) обладают очень странными и весьма разнообразными цветами, часто пёстро-бурыми, очень некрасивыми и, более того, вонючими с человеческой точки зрения. Но мухам именно это и нравится, они видят в этих полосатых смердящих трубках и отгибах гниющее мясо. Некоторые кирказоны заходят ещё дальше. Например, A. bridgesii и A. clematitis отращивают цветы-кувшинчики с белыми скользкими волосками внутри, направленными вниз, к камере с тычинками и пестиками: соскользнуть-упасть в такой смердящий бокал легко, а выбраться обратно – сложно. Пока муха барахтается там, она вся облепляется пыльцой, а потом, когда увядшие щетинки выпускают её на волю, не в силах устоять перед следующим цветочным унитазом, в котором история повторяется. У южноамериканских A. lindneri и A. grandiflora цветок состоит из трёх камер: пёстрого наружного раструба с длиннейшим хвостиком, тёмной ловушки со слизистыми волосками и, после узкого горлышка, как в верше, внутренней тюрьмы со светлыми стенками, тычинками и пестиками. У мух не остаётся выбора, как только скользить из тьмы к призрачному свету тюрьмы, в коей вынуждены провести два дня: на первый они опыляют пестики, а на второй облепляются новой пыльцой и по увядшим волоскам вылезают в посветлевшую ловушку и дальше – наружу.
Для людей кирказоны ядовиты, отчего, конечно, богато использовались в народной медицине по всему миру с античных времён в самых разных целях: для исцеления мочевого пузыря, гастритов, артритов, гонореи, головных болей, выведения паразитов, похудения, против отравлений и змеиных укусов, для родовспоможения и стимуляции иммунитета. Наука показывает, что кирказоны действительно антибактериальны и антигрибковы, но все остальные эффекты эфемерны. Зато кирказоны и людей убивают не хуже, чем микробов и грибов.
БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ
Иногда люди травятся кирказоном, не зная этого. Порой это происходит случайно, а временами и по глупости. В китайских медицинских трактатах под названием «му-тун» подразумевались некие лианы, но какие точно – понять затруднительно. Скорее всего, это были акебии Akebia quinata, A. trifoliata и разные виды ломоноса Clematis. Однако в середине XX века под тем же именем стал использоваться кирказон маньчжурский Aristolochia manshuriensis, потому что по-китайски он называется созвучно и внешне тоже похож на картинки из манускриптов. И вот жеж совпадение: с 1980-х до 2010-х годов на Тайване, где китайская медицина в большом фаворе, фиксируется бешеный – трёхкратный – рост рака мочевой системы. Каждый третий житель острова оказался отравлен кирказоном! Кто бы мог подумать, что древняя восточная мудрость может дать такой досадный сбой…
С 1950-х по 1990-е годы «балканская эндемическая нефропатия» поражала некоторые деревни в Югославии, а местами, вероятно, поражает и поныне. Долгие годы её причины были большой загадкой, а в итоге выяснилось, что причиной были растущие на влажных лугах кирказоны A. clematitis, вернее, их мелкие семена, примешивавшиеся в пшеничный хлебушек, тот самый домашний, свежевыпеченный, ароматный, который, без сомнения, гораздо лучше магазинного, куда ещё неизвестно что добавляют. Правда, от этого доморощенного хлебушка у местных жителей отваливаются почки, и никакое лечение, кроме пересадки органов, не помогает, зато всё как в старые добрые времена.
По Брюсселю с 1989 по 1997 годы прокатилась эпидемия почечной недостаточности, поразившая посетителей одного местного спа-салона. Выяснилось, что в травяные сборы для похудания вместо порошка из стеблей стефании четырехтычинковой Stefania tetrandra попал кирказон фаньцзи Aristolochia fangchi, поскольку их названия на китайском очень похожи, а кто-то не шибко сведущий в китайской грамоте методично заказывал не то снадобье.
Причиной всех этих бед является аристолохиевая кислота, не только прямо разрушающая почки, но и приводящая к мутациям ДНК: в одном месте гена TP53 аденин и тимин в соседних цепочках меняются местами, отчего кодируемый этим геном белок p53 перестаёт нормально работать, а белок этот призван подавлять развитие опухолей.
На удивление близкородственны экзотическим кирказонам наши банальные копытни Asarum, чьи полукруглые листья покрывают подлески по всей северной Евразии и Северной Америке. Семена копытня снабжены белыми придатками, предназначенными муравьям, которые хватают их и тащут в муравейник, по пути вкусняшку съедают, а семя бросают, что и нужно копытню. Как и кирказоны, копытни применялись в народной медицине европейцами (A. europaeum), китайцами (А. sieboldii) и индейцами (А. canadense).
Родственные перцам африканско-мадагаскарские Hydnora (тоже из семейства Aristolochiacea; например, H. africana) и южноамериканские Prosopanche (например, P. americana) – паразитические растения крайне странного облика, и по логике «все растительные уродцы на один цветок» долгое время считались роднёй раффлезии. Нормальных стеблей и даже минимальных рудиментов листьев у гидноровых нет. Проросток гиднор и прозопанхе выдаёт во все стороны направляющие корни-ризоматоиды, которые ищут хозяев, а нашедши, – впиваются в них короткими корешками с присосками. Из-за этого поначалу они вообще были признаны за грибы, даже несмотря на цветы, а вернее благодаря чрезвычайно своеобразным цветам, похожим скорее на дольчатый гриб или яйцо ксеноморфа-чужого, откуда того и гляди должен бы выскочить лицехват («Уверяю Вас – это безопасно!»). Три, четыре или иногда пять толстых долей-чашелистиков цветка имеют бурую шероховатую наружность, белёсые ворсинки по краям и ароматно-гнилостную сочную розовую середину; лепестков нет вовсе; тычинки срастаются с странные синандрии, гигантское рыльце пестика закрывает шарообразную завязь со свисающими внутри неё бесформенными плацентами, усеянными бесчисленными семязачатками. Цветы обладают термогенезом – заметно нагреваются. Цвет, запах и тепло привлекают жуков и мушек, которые радостно заползают в щели между дольками, откладывают там яйца и даже питаются разлагающимися цветами. Жёсткие ягоды гидноровых содержат до 35 тысяч семян; их охотно едят павианы, шакалы и дикобразы в Африке и броненосцы в Южной Америке. Люди не хуже шакалов и броненосцев: и бушмены, и мальгаши, и индейцы тоже очень любят плоды гидноры и прозопанхе.
Порядок магнолиевых Magnoliales – образец примитивных цветковых.
Фиджийская Degeneria vitiensis, составляющая своё семейство Degeneriaceae, уже имеет сосуды, но крайне примитивные. Число лепестков, тычинок и плодолистиков в её цветах меняется индивидуально. Тычинки дегенерии крайне примитивны: лентовидные, без разделения частей, а между ними и плодолистиком расположены стаминодии, привлекающие жуков-опылителей. Края плодолистика не срастаются полностью и, подобно винтеровым, ловят пыльцу железистыми волосками-сосочками. Зародыш дегенерии имеет три или даже четыре семядоли, что выглядит как воспоминание о голосеменных предках.
Два вида австралийских эвпоматий – Eupomatia laurina и Е. bennettii семейства Eupomatiaceae – отличаются крайне примитивными сосудами, похожими на трахеиды, а также ситовидными трубками с заострёнными концами, как у ситовидных клеток. У них же роль отсутствующих лепестков в цветке выполняют большие, красивые и пахучие стаминодии. Нераспустившийся цветок до поры до времени закрыт аккуратным полусферическим куполом, коий открывается, как крышка, выпуская цветок на свободу.
Магнолии семейства Magnoliaceae на фоне предыдущих растений выглядят даже вроде бы прогрессивно.
Как часто бывает с архаичными растениями, их ареал разорван Тихим океаном: часть растёт в Южной и Юго-Восточной Азии (тут живут самые примитивные представители), а другая – на юго-востоке Северной Америки, в Центральной Америке и на Карибах. Наиболее известные магнолии рода Magnolia включают массу видов, например, M. liliiflora, M. obovata, M. campbellii, M. tripetala, M. stellata, M. denudata; в семейство входят и другие роды и виды. Магнолии, возможно, сохранили ещё один из вариантов древнейшего облика покрытосеменных – это большие деревья с большими цветами: тюльпанное дерево Liriodendron tulipifera вырастает до 75 м высотой и 10 м в обхвате, а у магнолии крупнолистной M. grandiflora листья до 1 м длиной и цветы в диаметре достигают 32–46 см, то есть от трети до почти полуметра! Чаще всего магнолии растут в горных лесах – ещё одно предполагаемое место возникновения цветковых. Как и у всех примитивных цветковых, листья магнолий самые простые, лавровидные, почти всегда с цельным краем. Цветы магнолий очень просты: огромные белые или розовые лепестки привлекают насекомых; внятных чашелистиков нет; тычинки очень многочисленные, примитивные, без выраженной нити, почти как у дегенерии. Плодолистики с пестиками собраны на выпуклом подобии шишки, так что и плод-многолистовка максимально похож на шишку с торчащими из продольных щелей красными семенами-«ягодками». Опыление, как у многих примитивных цветковых, совершается жуками, которые прилетают на цветы, чтобы поесть, причём грызут они всё подряд – не только нектар, но и цветоложе, и пестики, и пыльцу. Красные, ароматные и очень питательные (эндосперм наполовину состоит из масла) семена магнолий охотно поедаются и распространяются птицами.
Magnolia grandiflora
Анноновые Annonaceae родственны магнолиям, только редко бывают большими деревьями, чаще это кустарники и лианы. Они крайне многообразны – 111 родов и 2300 видов, широко распространены по всем тропикам – как влажным лесам, так и сухим саваннам – и весьма разнородны во всех своих частях. Цветы анноновых обычно имеют толстые мясистые лепестки с завёрнутыми концами; из-за этого, например, испанцы называют Cymbopetalum penduliflorum «orejuela» – «ушко». Очень часто цветы развиваются прямо на стволе или больших безлистных ветвях; такое явление называется каулифлория. Иногда такой цветок сидячий, а иногда висит на длиннющей цветоножке. Рекордны южноамериканские дугетии Duguetia: от основания ствола тянутся и стелются по земле огромные плети-цветоножки с соцветиями буро-розовых цветов (такой вариант называется флагеллифлорией). У D. flagellaris такие плети достигают десяти метров, у неё же и у D. cadaverica цветы издают мощное трупное амбре, привлекая и обманывая падальщиков-опылителей; так же воняют красно-бурые цветы североамериканской асимины Asimina triloba и центральноамериканских сапрантусов Sapranthus. Лучше дело обстоит с юго-восточноазиатскими иланг-илангом Cananga odorata, Artabotrys uncinatus и Desmos chinensis: из их лепестков добывают благоуханное масло для духов. Многие другие анноновые источают разные фруктовые ароматы; кстати, пахнут обычно именно лепестки. Замечательны плоды-псевдосинкарпии главного рода Annona: они похожи на яйцо дракона, так как отдельные сросшиеся плодики образуют подобие чешуи, иногда даже с колючками; внутри содержатся большие гладкие блестящие семена. Плоды анноны часто съедобны и даже очень вкусны; особенно знамениты среди них перуанская черимойя Annona cherimola, «сметанное яблоко» A. muricata, «сахарное яблоко» А. squamosa и «кремовое яблоко», оно же «бычье сердце» A. reticulata. Такие плоды обычно крайне привлекательны для плодоядных животных. Сплошь и рядом семена анноновых распространяются именно обезьянами: так обстоит дело с азиатским Cananga odorata, африканской Duguetia staudtii (она же Pachypodanthium staudtii) и бразильской Porcelia macrocarpa (она же P. goyazensis). Плоды этих же и многих других анноновых разносят также птицы, свиньи и летучие мыши.
У видов со стелющимися плетевидными соцветиями закономерно образуются лежащие на земле плоды (базикауликарпия), доступные для приземлённых существ, в том числе черепах, игуан и даже аллигаторов. Например, эти гады растаскивают плоды гладкой мангровой анноны, или «аллигаторова яблока» Annona glabra, которые для человека ядовиты – вызывают наркотический эффект. Между прочим, алкалоиды – артаботрин, берберии, лириоденин, альфонсеин и прочие – содержится и в стеблях, и в листьях анноновых; из корней и коры амазонского Unonopsis veneficiorum местные индейцы добывают курареподобный яд, коим смазывают стрелы. Только анаксогорея яванская Anaxagorea javanica не полагается на нюхачей с гурманами и справляется с расселением сама: её листовка высыхает и, растрескиваясь, выщёлкивает два семени-пули на 2–3 м. Семена, кстати, часто также содержат активные вещества: в преддверии открытия торговых путей в Индонезию и Америку и до торжества чёрного и красного перцев в Африке и Европе была очень популярна пряность «эфиопский», или «гвинейский перец» – перетёртые зёрнышки из стручков Xylopia aethiopica; это растение и ныне выращивается в Западной Африке. Заодно древесина ксилопии используется в строительстве, а в прошлом ветки шли на луки. Не только за рабами отправлялись португальцы в Гвинейский залив.
Лавровые Laurales – куда более привычные и при этом тоже примитивные родственники магнолиевых. Всем знакомы простые листья лавра, настолько типичные для архаичных цветковых, что такая форма называется «лавровидной», или «лавролистной». Другая дремучая особенность – ароматность; у лавровых она выражена особенно хорошо, душисты практически все части этих растений. Ещё 38–77,2 тыс. л. н. люди в южноафриканской пещере Сибуду выстлали спальное место листьями криптокарии Cryptocarya woodii, чтобы жилось приятнее. Кулинарный успех лавра Laurus nobilis стоит на том же. В античные времена приятный запах даже сделал лавр священным деревом: венками из лаврушки награждались самые выдающиеся деятели – поэты и атлеты, герои и полководцы. В особо торжественных случаях лавровый венок мог быть и золотым. Носил лавровый венок и Юлий Цезарь, хотя злые языки (всегда найдутся хулители великих, особенно после их смерти) плели, что им он скрывал плешь. Даже в русском языке закрепились стойкие выражения «увенчать лаврами» и «почивать на лаврах», а также слова «лауреат» и «бакалавр». Ныне же история с лавром повторяет историю с перцем: пакетик сушёных листьев может годами лежать забытым в кухонном шкафчике, а многие вовсе не любят их – как из-за запаха, так и из-за необходимости вылавливать жёсткие листья из супа.
Примитивная ароматность некоторых других лавровых, призванная привлекать примитивных мезозойских жуков, повлияла на цивилизацию ещё сильнее. Особенно мощно сказалась на судьбах человечества корица Cinnamomum verum (она же C. zeylanicum): в частности, именно за ней отправлялся Фернан Магеллан в своё великое и последнее путешествие. Первое в мире кругосветное плавание было совершено, чтобы привезти ящики с корой архаичного цветкового! И, несмотря на то, что плавание длилось три года – с 1519 по 1522 г., большая часть команды умерла в муках от цинги при тягостном преодолении заштилевшего Тихого океана, сам Магеллан был убит в стычке на Филиппинах, из пяти стартовавших кораблей с 265 людьми до желанных Молукк добрались два, а домой финишировала лишь одна «Виктория» с 18 измученными морячками, – несмотря на все эти ужасы, привезённых пряностей хватило, чтобы с лихвой окупить всё предприятие. Конечно, всю выгоду получили организаторы, которые никуда не мотались.
А на вернувшихся бедолаг была наложена епитимья за то, что справляли церковные праздники не в те дни и читали молитвы не по воскресеньям, а субботам – о ужас, как евреи! Про смещение календаря кругосветных путешественников на сутки назад тогда никто не догадался.
А не хотели бы пиренейские богачи вкушать свою полбу не пресной, а с корицей, так, может, и до сих пор Земля была бы блином на черепахе и слонах, а не шариком.
БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ
И Магеллан, и многие мореплаватели после него стремились на острова пряностей – Молуккские, бывшие в те времена главным источником ценнейших приправ. Из 1027 островов самые большие – Хальмахера, Серам и Буру, а самые богатые – Амбон и Тернате. Здесь, в восточной половине Индонезии и преддверии Меланезии, растёт огромнейшее количество экзотических растений, например, мускатный орех Myristica fragrans (из семейства Myristicaceae магнолиецветных Magnoliales) и гвоздика Syzygium aromaticum (из семейства миртовых Myrtaceae порядка Myrtales). Между прочим, именно благоуханность сих дивных берегов дало латинское название зелёному голубю с острова Буру – Treron aromaticus.
Стоимость пряностей была столь велика, что вызвала небывалый прогресс точных наук и механики, причём сразу по двум направлениям. Во-первых, было необходимо находить конкретные острова в бескрайних неведомых морях; так появились карты, астролябии и прочие секстанты. Во-вторых, надо было уметь сверхточно взвешивать купленные пряности, ведь они ценились в буквальном смысле на вес золота; так были разработаны скрупулёзные измерения и меры веса, созданы весы, способные определять доли грамма. Да и перебарщивать с пряностями бывает нехорошо: тот же мускат в больших дозах откровенно ядовит, а в крайних случаях – даже смертелен.
Другие виды того же коричного рода имеют схожие свойства. Китайская, или индонезийская корица-кассия Cinnamomum aromaticum выступает в качестве корицы едва ли не чаще, нежели настоящая корица. Торговля этими пряностями с Дальнего Востока через Индию и Аравию до Египта и Греции происходила ещё во времена Древних Египта, Греции и Рима.
Ещё одна версия корицы – также ароматное камфорное дерево Cinnamomum camphora. Получаемая из него камфора особенно ценилась в медицине. В Китае за самовольную вырубку камфорного дерева вообще полагалась смертная казнь.
Подобного накала исторических страстей вокруг американских лавровых никогда не было, хотя для древней экологии и современной экономики они значат куда больше. Например, авокадо Persea americana и в выращенных тоннах, и в деньгах примерно в 30 раз превосходит корицу. Это центральноамериканское дерево знаменито своими большими маслянистыми плодами с огромной гладкой косточкой. Такие косточки явно должен бы глотать кто-то очень большой, но ныне в обеих Америках нет тварей с такой лужёной глоткой. Вероятно, ещё не так давно авокадо распространяли мастодоны, токсодоны, гигантские ленивцы мегатерии и милодоны, а может – гигантские броненосцы глиптодоны. Прекрасна была мегафауна обеих Америк плиоцена и плейстоцена! Только вот предки индейцев оказались слишком прожорливыми, а оставшиеся после их охотничьих успехов олени и капибары слишком мелки, чтобы расселять авокадо. Благо, эту задачу взяли на себя сами люди. А сколько других подобных растений исчезло до появления ботаников?
Как обычно, химическое богатство может быть применено по-всякому: из семян и коры южноамериканской Ocotea (в частности, O. venenosa) индейцы племени ко-фан добывают алкалоид родиазин – один из компонентов ужасного яда кураре.
Конечно, в семье не без урода: лианы Cassytha (например, Cassytha filiformis) – единственные паразитические лавровые. Они прорастают в почве как нормальные растения и поначалу фотосинтезируют зелёными стеблями (листья у них редуцированы до мизерных чешуй), но тут же начинают искать растение-хозяина, а найдя, – присасываются гаусториями и получают всё нужное, от собственных же корней отсыхают. Описан даже двойной паразитизм: на листьях, стеблях и почках дуба Quercus geminata паразитируют осы и мухи, в том числе Belonocnema treatae и Callirhytis quercusbatatoides, они гормонами вызывают образование пузырей-галлов, в которые откладывают яйца, чтобы вылупившиеся личинки питались тканью галла; а уже на этих галлах паразитирует Cassytha filiformis, причём делает это хотя и редко, но вполне целенаправленно, выбирая галлы повкуснее.
Роголистниковые Ceratophyllanae с единственным порядком Ceratophyllales включают всего несколько видов одного рода Ceratophyllum, из коих самый известный – роголистник погруженный C. demersum. Внешне роголистник похож не то на харовую водоросль лучицу, не то на хвощ: тонкий стебель с многочисленными мутовками ещё более тонких веткоподобных листьев. Растёт роголистник под водой, отчего его проводящая система сильно редуцировалась: трахеиды вовсе не занимаются транспортом, а запасают крахмал. Нет у роголистника и корней, а закрепляется он особыми корнеподобными ветвями, которые даже покрыты листьями-якорями.
Цветы, как и всё прочее в растении, сильно редуцированы, мелки и невзрачны, околоцветник весьма условный, тычинок может быть от трёх до пятидесяти, семязачаток всегда один. Опыление подводное, течением воды. В семени орешка нет ни эндосперма, ни перисперма, а питательные вещества запасаются в двух больших семядолях. Несмотря на простоту, роголистник весьма живуч и легко вытесняет другие растения из водоёмов, не зря он стремился к этому десятки миллионов лет.
Первая, самая примитивная группа «истинных двудольных» – надпорядки лютикоцветных Ranunculanae, протейных Proteanae, троходендровых Trochodendranae, самшитовых Buxanae, миротамновых Myrothamnanae и диллениевых Dillenianae.
Лютикоцветные Ranunculanae с единственным порядком Ranunculales – самые примитивные «истинные двудольные». У большей их части простота вполне зрима: классический и вездесущий лютик едкий Ranunculus acris – просто образец цветочка-цветочка. Больше шести сотен видов только этого рода, а также тысячи три других составляют цветочный фон лесов и лугов всей планеты. Например, в нашей флоре очень похожи на лютики горицветы Adonis, чистяки Ficaris, анемоны-ветреницы Anemone и калужницы Caltha. Большая часть лютикоцветных – травы и лианы, кустарников немного, а полноценных деревьев – совсем наперечёт. Редкостные лютиковые деревья – китайские Decaisnea fargesii и D. insignis с очень странными, но даже съедобными чёрно-фиолетовыми плодами – сочными листовками.
Decaisnea fargesii
ВЕЛИКИЕ ДЕЛА МАЛЕНЬКИХ СОЗДАНИЙ
Чилийские лютиковые лианы Boquila trifoliolata (из семейства Lardizabalaceae) совершенно эксклюзивны. Сами по себе они невзрачны, но невзрачны уникально благодаря своей способности к мимикрии. Листья бокилы незамысловатые, лавровидные, но меняют свои показатели – размер (с разницей почти в 10 раз!), цвет, жёсткость, жилкование, вытянутость, форму края (цельную, вогнутую, извилистую или зазубренную, причём край геометрически может быть цельным, но за счёт рисунка по краю листа бокила создаёт впечатление зазубренности), закруглённость или приострённость кончика – в зависимости от формы листьев растений, мимо которых бокила тянется. Мимикрируют бокилы под самые разные растения, например, Myrceugenia planipes, Rhaphithamnus spinosus, Eucryphia cordifolia, Mitraria coccinea, Aextoxicon punctatum, Aristotelia chilensis и Luma apiculata. Более того, листья, расположенные на соседних ветвях бокилы, могут иметь разную форму, если они расположены напротив разных растений с отличающимися листьями. И ещё более того, бокила может изображать даже искусственное пластиковое растение, если ей его подсунуть.
Как так получается – совершенно непонятно. Некоторые ботаники предполагают, что дело в фитогормонах, испускаемых растениями, но соседей в тропиках много; непонятно, как бы это работало в таком богатом окружении. А возможно, бокила пользуется горизонтальным переносом генов, но это плохо объясняет изменчивость листьев на одном растении, и в таком случае была бы невозможной имитация искусственных растений.
Создаётся чёткое ощущение, что бокила видит и целенаправленно имитирует соседние листья. Но растения не имеют глазок! Конечно, фотосинтез – тоже фоторецепция, чисто гипотетически может как-то восприниматься форма тени от чужих листьев, но, во-первых, имитируются мелкие детали, а во-вторых, нет никаких соображений о механизме, который мог бы перевести эту информацию в специфический рост листьев бокилы. А может быть, выпуклые клетки эпидермиса листьев передают изображение на нижние паренхимные слои – это уже совсем похоже на зрение. Показательно, что эту гипотезу впервые выдвинул ещё в 1905 году ботаник Готлиб Хаберландт, а после её поддержали Френсис Дарвин (сын Чарлза Дарвина) и Гарольд Уоджер. В принципе, технически в этом нет ничего невероятного. Оценивают же яркость и свет цианобактерии Synechocystis sp. PCC 6803 преломлением через выпуклую мембрану клетки и проецированием на противоположную клеточную стенку. Одноклеточные динофлагелляты так и вовсе имеют довольно сложные протоглаза-окелоиды, где аналогом роговицы служат митохондрии, хрусталика – эндоплазматическая сеть, а сетчатки – пластиды. Резуховидка Таля Arabidopsis thaliana (из семейства крестоцветных Brassicaceae) мало того что старается не расти в сторону соседей, так ещё и распознаёт родственников и неродственников по профилям красного и синего цвета, стараясь не конкурировать с родственниками и располагая листья так, чтобы не затенять своих, но так, чтобы превзойти чужих.
Отдельный вопрос – зачем бокила вообще имитирует чужие листья? Какие такие невероятные преимущества это ей даёт? Логично предположить, что это защита от растительноядных животных. В принципе, подобные примеры в ботанике известны: губоцветные яснотка белая Lamium album и чистец лесной Stachys sylvatica бывают необычайно похожи на листья крапивы, но с ними-то всё понятно, тут действует обычный естественный отбор. Изображают чужие вкусные цветы некоторые безнектарные орхидеи, например, пальчатокоренник бузинный Dactylorhiza sambucina, а также разные виды Ophrys, Caladenia, Chiloglottis, Cryptostylis и Drakaea, но и тут механизм возникновения сходства вполне очевиден. Бокила же делает это куда хитрее. Очевидно, что у растений нет нервной системы и даже вообще какого-либо центра обработки информации, так что бокила не может захотеть и решить закруглить лист или вырастить на его кончике пимпочку, но по факту мы видим эту разницу листьев.
Пример бокилы показывает, что мы ещё очень плохо понимаем поведение растений.
Яркость цветов лютикоцветных очевидно свидетельствует о насекомоопылении. Между прочим, лепестки лютикоцветных, судя по проводящей системе, не вполне настоящие, а переделанные тычинки. Тычинок и плодолистиков обычно много.
БОТАНИЧЕСКИЕ ПУТАНИЦЫ
Всем известно, что лютики – жёлтые, даже само название говорит об этом: «luteo» – и значит «жёлтый». Однако регулярно встречаются отдельные пегие бело-жёлтые особи или даже с полностью белыми лепестками. Казалось бы, отчего бы не быть лютику и белым? Но тут начинается отбор, ведь на самом деле лютик вовсе не жёлтый: внутренняя часть его лепестков насыщенно-инфракрасная, а наружная – умеренно-ультрафиолетовая, ведь рассчитана такая окраска не на человека, а на насекомых-опылителей, у которых зрение настроено на другие, нежели наши, длины волн. В той части спектра, что доступна нашему глазу, лютик почти бесцветный, мы видим самый край спектра, отражаемого цветком. Если же пигмент пропадает, для насекомых белый лютик становится если и не невидимым, то уж всяко непривлекательным, так что вероятность его размножения резко снижается. Так и остаются отдельные белые лютики «белыми воронами» без особых шансов на эволюционный успех.
Между прочим, за счёт чашеобразного расположения лепестков и хитро-чешуйчатой структуры их поверхности цветок лютика работает как рефлектор – отражает очень много света и довольно ярко светится на общем травяном фоне. Если, например, поднести лютик к подбородку, он как лампочка озарит его жёлтым светом.
Оригинально решает проблему опыления барбарис Berberis (он же Odostemon). Его тычинки направлены пыльниками к центру, очень чувствительны и имеют спусковой механизм; как только пчёлка влезает лапками или рылом в цветок и касается основания тычиночной нити, тычинки подпрыгивают и стучат пчёлку по голове и лапкам, облепляя пыльцой. Пчёлы сразу обижаются и улетают, унося пыльцу на следующий цветок. И только твердолобые шмели готовы терпеть шмякания по кумполу раз за разом, упорно копошась в одном и том же цветке.
Некоторые лютикоцветные специализированы намного сильнее. Например, североамериканские водосбор прекрасный Aquilegia formosa и канадский А. canadensis опыляются колибри Selasphorus platycercus; для этого их цветы красно-жёлтые (такой цвет лучше видят пташки), поникшие (колибри могут подлететь и зависнуть снизу), с короткими шпорцами – сложенными в рожок частями лепестков с обильным нектаром внутри (длина клюва и языка пернатых соответствует длине цветка, а энергии высокозатратным колибри надо много), без запаха (птички не имеют обоняния). По соседству могут цвести водосбор голубой А. caerulea и опушённый А. pubescens, но их цветы заточены под бражников семейства Sphingidae: цветки белые или жёлтые, прямостоячие (бабочки подлетают сбоку), с длинными шпорцами и малым количеством нектара (у бражников очень длинный хоботок, а масса и обмен веществ у них сильно меньше птичьих), с приятным запахом (бабочки славны своей хеморецепцией).
ДЛЯ ПУЩЕЙ ТОЧНОСТИ
Даже родственные лютикоцветные могут иметь две внешне совсем разные формы цветка: либо актиноморфную, правильную – радиально-симметричную, звездочкой, либо зигоморфную, неправильную – билатерально-симметричную, с явными верхом-низом и правой-левой сторонами. Обычно актиноморфные цветки располагаются по одному на верхушке цветоножки, чтобы опылитель подлетал сверху, а зигоморфные – по бокам вертикального стебля в составе соцветия, чтобы опылитель подлетал сбоку. Например, идеально актиноморфный цветок у лютика, а зигоморфный – у живокости.
Бывают и другие формы цветов: дисимметричные имеют две части, у каждой из коих есть вертикальная ось симметрии; спиральные закручены винтом; асимметричные циклические имеют вроде бы части, расположенные по кругу, но перекошенные. Иногда разные части цветка могут быть определены по-разному: цветок камнеломки-лептарены вроде бы актиноморфный, но пестик состоит из двух частей, расположенных по отношению к лепесткам наискосок, а цветок фасоли вроде бы зигоморфный, но его нижний лепесток-лодочка закручен спирально, так что в целом такие цветы оказываются асимметричными.
Семена лютиковых распространяются самыми разными способами, иногда они отличаются даже у близких видов.
Например, семена лютика едкого Ranunculus acris, полевого R. arvensis и мягкоигольчатого R. muricatus крючочками цепляются за шерсть зверей, а у длиннолистного R. lingua и ядовитого R. sceleratus специальные клетки-пузыри позволяют семенам плавать; семена лютиков ползучего R. repens, гиперборейского R. hyperboreus, ледникового R. glacialis, лапландского R. lapponicus, а также других видов и родов едят и распространяют северные олени.
Семена многих лютиковых распространяются муравьями: например, у перелески благородной Hepatica nobilis в дубравах и адониса весеннего Adonis vernalis в степях.
Почти универсальная особенность лютикоцветных – ядовитость: их корни, кора и плоды содержат алкалоиды берберин, коклаурин, тетрандрин, даурицин, д- и л-тубокурарины и многие прочие. А стало быть – универсально и применение лютикоцветных для отравления стрел.
Этим занимались самые разные люди в самых разных местах. Любили за это лютики айны, ительмены, алеуты и чукчи; как писал С. П. Крашенинников в «Описании земли Камчатки»: «Все объявленные народы толчёным корнем лютика намазывают стрелы свои, чтоб раны их неизлечимы были неприятелем; и сиё самая истинна, что раны от такой стрелы тотчас синеют, и всё вкруг оной пухнет, а по прошествии двух дней всеконечно и смерть последует, естьли не будет употреблено надлежащей осторожности, которая в одном том состоит, чтоб яд из раны высосать. Самые большие киты и сивучи будучи легко поранены, не могут долго быть в море, но с ужасным рёвом выбрасываются на берег и погибают бедственно».
На Камчатке ительмены и айны знали как минимум три вида лютиковых аконитов – самый крупный, Aconitum maximum, самый распространённый A. fischeri и сравнительно редкий A. delphinifolium с альпийских лугов. Древние греки и китайцы травили стрелы ядом аконита Aconitum, аборигены Малайи – Coscinium fenestratum, Индии – Anamirta cocculus, Южной Америки – корой лианы Chondro-dendron tomentosum (очередной вариант кураре с алкалоидом д-тубокурарином, вызывающим паралич скелетной мускулатуры) и других родственных видов и родов – Sciadotenia, Curarea, Telitoxicum, Abuta, Anomospermum…
Aconitum maximum
Робкие непальцы аконитом – то есть алкалоидом аконитином – отравляли колодцы при нападении врагов, а мясо коз и овец – при охоте на леопардов и тигров.
ВРЕДНЫЕ СОВЕТЫ
А ещё достоверно известно, что аконит (он же борец, он же волчий корень, волкобой, пёсья смерть, пёсье зелье, чёрное зелье) вырос из слюны адского трёхголового Цербера, а потому является стопроцентным средством против оборотней. Думается, лучший вариант из трёхсот видов – Aconitum lycoctonum vulparia.
Алкалоиды типа кураре есть и в банальной живокости Delphinium, растущей у нас повсеместно (например, D. elatum и D. dyctyocarpum). Ей же родственны и похожи на неё вороний глаз красноплодный Actaea erythrocarpa с многочисленными красными «ягодками» (на самом деле – сочными листовками), воронец колосистый A. spicata – с чёрными, вороний глаз четырёхлистный A. quadrifolia – с одной чёрной. Не надо есть все красивые ягодки, которые смотрят на Вас с травинок и кустов!
Конечно, ядовитость можно использовать и иначе: название клопогона Cimicifuga (часто его тоже включают в род воронец Actaea) говорит само за себя.
БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ
Общеизвестны ядовитые свойства мака Papaver somniferum.
О них люди узнали ещё в древности, как минимум в неолите, а скорее всего, намного раньше. Семена дикого мака найдены на израильском поселении Атлит Ям эпохи докерамического неолита C с датировкой 7,5–8 тыс. л. н. В раннем неолите мак знали в итальянском Ля Мармотта (7,48–7,62 тыс. л. н.), бельгийском Ремикур-Фон де Момалле (6,85–7,30 тыс. л. н.), французском Буше-лес Терри (6,55–6,84 тыс. л. н.), создатели поздней линейно-ленточной керамики в поселениях Альденховенер Платт на северо-западе Германии, Мейндлинг на юге Германии, в Зеславице, Смольск 4 и Волица Нова 1 в Польше и многих других местах. В швейцарском неолитическом свайном поселении Цюрих-Паркхаус Опера с датировкой 3170 лет до нашей эры обнаружена смесь семян дикого мака P. s. setigerum и уже окультуренного P. s. somniferum, так что можно видеть процесс одомашнивания. Существенно, что в неолите юго-восточной Европы и Ближнего Востока окультуренный мак нигде не обнаруживается; получается, он был одомашнен не в Плодородном Полумесяце, а во «втором круге» земледелия – в Центральной Европе и Западном Средиземноморье.
Как лекарство мак применяли в Древней Греции, да и сейчас морфий – одно из наилучших обезболивающих.
К сожалению, гораздо шире известен злой наркотик опий, о чём есть даже статьи 228 и 231 УК РФ. В истории человечества опий сыграл огромнейшую роль. Им торговали на Ближнем Востоке уже в Средневековье, а чем ближе к современности, тем эта зараза принимала только всё более катастрофичные масштабы.
В первой половине XIX века опийная наркомания захватила Китай настолько, что здоровые местами оказывались в меньшинстве. Бедствие искусственно подогревалось Англией, которая везла опиум из Индии в Китай и получала за него огромные деньги. Китайское правительство пыталось изображать независимость и бороться с чумой, но выходило плохо, в том числе потому, что в самом правительстве сплошь были либо наркоманы, либо те, кто зарабатывал на торговле и контрабанде опиума. Англия же, с поддержкой Франции, и вовсе устроила Китаю Опиумные войны 1840–1842 и 1856–1860 гг., главной целью которых был запрет запрета опиума. Окончательно победить опиумную наркоманию в Китае смогло лишь коммунистическое правительство спустя ещё сто лет. Зато к этому времени – в конце XX века – выращивание мака для добычи наркотиков стало основой экономики Афганистана. Особенно мощно оно развернулось после вывода советских войск – под чутким патронажем американцев, наладивших каналы сбыта в Европу и Россию через Среднюю Азию. Фантастические доходы и отравление целых поколений потенциальных противников – два в одном!
Впрочем, вся эта жуть не отменяет булочек с маком.
На фоне ужасных ядовитых родственников барбарис Berberis выглядит радостным исключением: его красные или чёрные плоды не только съедобны, но очень приветствуются и птицами, и людьми. Впрочем, и барбарис содержит берберин и ещё четыре десятка алкалоидов, просто не в плодах, а в древесине. Из шести сотен видов барбариса наиболее обычен B. vulgaris.
С другой стороны, всё те же растения и их родственники широко применяются в медицине – для наркоза, в психиатрии, как противолихорадочное и противоядие от змеиного яда. Например, в народной медицине широко известен прострел, он же сон-трава, он же – подснежник Pulsatilla; его низенькие весенние цветочки с узнаваемыми вытянуто-острыми пушистыми лепестками самой разной окраски радуют нас по весне (самые известные виды P. patens и P. vulgaris). Из многих лютиковых – включая косциниум, анамирту и барбарис – добывают жёлтую краску. Любопытно, что цвет задаётся всё теми же ядовитыми алкалоидами; всё же неспроста лютиковые носят своё название, даром что цветы у половины синие, а у части – красные или белые. За красивые цветы, кстати, садоводы очень любят лиану ломонос Clematis, причём любят настолько, что среди 300–400 видов некоторые известны только в культуре. Ломоносы весьма изменчивы: типовой C. vitalba усыпан белыми многолепестковыми цветами-звёздочками, C. alpina – цветами с четырьмя лиловыми вытянутыми лепестками, C. jackmannii – с четырьмя синими ромбическими лепестками, C. florida – с шестью бело-зелёными широкими лепестками, а C. rehderiana – мелкими желтоватыми колокольчиками.
О РОДСТВЕННИКАХ
Медицинские свойства лютиков известны не только людям. Один суматранский орангутан натирал листьями лютикового Fibraurea tinctoria (из семейства Menispermaceae) рану под глазом. Берберин помог, рана за пять дней полностью зажила. Используют лекарственные растения и шимпанзе в угандийском лесу Будонго, причём сразу приличный набор – 13 видов с антибактериальными свойствами, прежде всего древесину Alstonia boonei (из семейства кутровых Apocynaceae порядка горечавкоцветных Gentianales), а также кору и смолу дерева Khaya anthotheca (из семейства мелиевых Meliaceae порядка сапиндоцветных Sapindales). В частности, один шимпанзе, мучимый паразитами, ел кору Scutia myrtina (из семейства крушиновых Rhamnaceae порядка розоцветных Rosales). Другой самец с повреждённой рукой жевал листья многолетнего папоротника Christella parasitica, чтобы уменьшить отёк и боль.
Конечно, использование растений не обязательно сугубо реалистично-практичное, может быть и мистично-практичное. Например, достоверно известно, что в шарике цветка купальницы Trollius живёт тролль, который питается нектаром (хоть бы этот нектар и ядовитый, но на то и тролль – не человек). Если его поймать, можно заказать у него исполнение желаний.
Протейные Proteanae, включающие единственный порядок Proteales, – удивительные растения, крайне разнообразные и часто чрезвычайно экзотичные и красивые. Больше половины растёт в Австралии, на Тасмании и в Индонезии, примерно треть – в Южной Африке, прочие – в остальных частях Африки и в Южной Америке.
О РОДСТВЕННИКАХ
Капское флористическое царство – самое маленькое и самое удивительное из флористических царств. А их, между прочим, всего-то и есть шесть штук: Голарктическое в Северной Америке, на большей части Евразии и крайнем севере Африки, Палеотропическое в Африке, Аравии, Южной и Юго-Восточной Азии и Океании, Австралийское в Австралии, Неотропическое в Южной Америке и Антарктическое в Антарктиде и на юго-западе Южной Америки.
Капское же царство занимает самый кончик Южной Африки между морем и горами. На этой узкой и неширокой полоске обретаются не менее 210 эндемичных родов растений, а видовой эндемизм составляет 80–90 %! Как так получилось – загадка. Казалось бы, Капское побережье ничем особо не отделено от прочей Африки, однако в реальности изолировано жёстче, чем какой-нибудь затерянный в океане остров. Дело в том, что около моря климат влажный, а севернее располагаются либо засушливые плоскогорья, либо вообще пустыни, из коих Калахари ещё хоть сколько-то саванна, а Намиб так и вовсе бездна песка. В эпохи оледенений климат был заметно засушливее современного, так что пустыни простирались от Атлантического океана до Индийского и полностью отсекали юг Африки. Эта полоса работала не хуже, чем симметричная Сахара в Северном полушарии, только вот в Магриб проникали растения и животные с Ближнего Востока и из Европы, а на юг Африки проникать было неоткуда. Чуть менее, нежели флора, эндемична фауна капских насекомых и зверей. Но и они прекрасны: стебельчатоглазые мухи Diopsidae, голубые антилопы и бонтбоки, полуполосатые зебры-квагги и южноафриканские белые носороги, капские землерои и пескорои.
Приматов эндемизм тоже не обошёл стороной. Южноафриканские павианы-чакмы Papio ursinus – самые крупные и одновременно самые безгривые среди всех павианов. В прошлом тут возникали и иные локальные мартышкообразные – огромные ужасные и клыкастые Dinopithecus ingens и Gorgopithecus major, самый древний в своём роде Papio izodi, мелкий Cercopithecoides haasgati. Загадочный среднемиоценовый человекообразный Otavipithecus namibiensis был несколько похож на афропитековых проконсуловых, но очень своеобразен.
Наконец, и люди поддались на магию изоляции. Из местных грацильных австралопитеков Australopithecus africanus появились свои массивные Paranthropus robustus. Australopithecus sediba 2 млн. л. н. и Homo naledi 236–335 тыс. л. н. – вообще одни из самых загадочных видов гоминид. Их мозги не росли, зубы крайне уменьшились, а пальцы рук искривились до шимпанзиных значений, тогда как в прочей Африке тенденции были прямо обратными.
Современные бушмены с готтентотами тоже максимально генетически обособлены от остального человечества. Другими словами, современные люди делятся на две половины: бушмены-готтентоты и все остальные. Своеобразие южноафриканских аборигенов складывалось несколько десятков тысяч лет и настолько велико, что расисты прошлого регулярно предлагали выделять бушменов в отдельный вид, а байка о том, что они не могут иметь потомства с другими людьми, жива до сих пор. На самом деле, настолько преувеличивать обособленность южноафриканской расы, конечно, не имеет смысла. В Южной Африке живут как минимум пара миллионов метисов готтентотов и бушменов с самыми разными другими расами, у них есть даже официальное название «цветные». Рождаемость в их семьях больше, чем в среднем по стране. Генетически они оказываются самыми разнообразными среди всех людей планеты.
Только вот самым южным бушменам с Капского побережья совсем не повезло. Раньше эти береговые бушмены-страндлоперы представляли самую многочисленную группу южноафриканской расы, ведь именно тут климат идеален для человека. Только вот и голландцам, а за ними и англичанам местный климат тоже очень понравился, так что уже к началу XIX века от береговых бушменов остались только кости в могилах. Бушмены Калахари никогда не могли быть многочисленными, так как там ресурсов совсем немного, зато пустыня была никому не нужна, отчего именно здесь бушмены сохранились до сих пор.
Протейные неспроста получили своё название: как Протей не имел формы тела, так и протейные имеют крайне изменчивую форму стволов, листьев, цветов и плодов.