Я решил отправиться путешествовать по России зимой, потому что от тех, кто когда-либо путешествовал по Польше, Лифляндии[1] или Курляндии[2], слышал, что дороги в этих странах очень плохи и бывают в сравнительно сносном состоянии зимой благодаря снегу и морозу.

Транспортным средством я выбрал лошадь, поскольку путешествие верхом избавляет от докучных столкновений с хозяевами почтовых карет и от риска нарваться на ямщика, который, вечно томимый жаждой, станет завозить вас в каждый шинок[3].

Жаль только, что я слишком легко оделся для этой северной страны: по мере продвижения на северо-восток всё сильнее давал знать о себе холод.

Представляю, каково было несчастному старику, которого я, проезжая через Польшу, встретил на пустынной дороге, на пронизывающем ветру. Едва прикрытый плохой одежонкой, бедный старик, полуживой от стужи, сидел на обочине.

От души пожалев беднягу, я, хотя сам продрог до костей, бросил ему плащ и продолжил путь. Дальше ехал без остановок, пока не стемнело.

Передо мною расстилалась бесконечная снежная равнина. Царила глубокая тишина, и нигде не было видно ни малейшего признака жилья. Я не знал, куда держать путь.

Страшно уставший от долгой езды, я решил остановиться на ночлег. Привязав лошадь к остроконечному колу, торчавшему из-под снега, на всякий случай я положил рядом с собой пистолеты, улёгся неподалёку от неё и тотчас заснул крепким сном.

Проснулся я белым днём и, к величайшему своему изумлению, увидел себя на деревенском кладбище! Моей лошади нигде не было видно.

Вдруг где-то высоко в воздухе раздалось ржание. Я взглянул вверх: мой конь, привязанный за повод, висел на верхушке колокольни. Я сразу понял, в чём дело: накануне снег засыпал деревню и окрестности так густо, что образовалось обширное поле, по которому я вчера ехал. Ночью внезапно наступила оттепель, и снег стаял. Пока спал, я незаметно опускался всё ниже и ниже, пока не достиг твёрдой земли. Таким образом и очутился на кладбище, а то, что принял вчера за кол и к чему привязал лошадь, оказалось шпилем колокольни.

Недолго думая я выстрелил из пистолета по ремённой привязи, и спустя минуту лошадь стояла возле меня. Оседлав её, я поехал дальше.

До русской границы всё шло благополучно, но, к сожалению, в России зимой не принято ездить верхом. Я никогда не нарушал обычаи стран, где побывал, – не изменил своему правилу и на этот раз: приобрёл небольшие сани, запряг свою лошадку и бодро и весело направился прямо в Петербург.

Не могу сказать наверняка, где это было, – скорее всего, в Эстляндии[4]. Хорошо помню, что я ехал дремучим лесом. Как-то оглянулся и вижу – за мной бежит громадный матёрый волк, явно голодный. Хорошо понимая, что от его острых зубов не спастись, я бросил вожжи и лёг в сани. И предчувствия меня не обманули: волк перепрыгнул сани и набросился на лошадь, которая от страха и боли пустилась бежать что есть мочи.

Всё ещё не веря, что избежал неминуемой гибели, я тихонько приподнял голову и с ужасом увидел, как голодный зверь терзает зубами бедную лошадь. Я огрел его кнутом изо всей силы. Волк с перепугу и от боли рванул вперёд, лошадь упала на землю, он очутился в её упряжи и оглоблях. Я же продолжал нахлёстывать его плёткой, так что мы благополучно добрались до Петербурга.

Не желая утомлять юных читателей, я не коснусь описания государственного устройства, искусств, наук и всевозможных достопримечательностей великолепной столицы Российской империи. Лучше расскажу о лошадях и собаках – моих лучших друзьях, а также о лисицах, волках, медведях и других зверях, которыми, как ни одна страна в мире, богата Россия. Хочется мне поведать ещё о русском веселье, об охоте и о разных подвигах, которые украшают честного дворянина больше, чем самый модный и богатый наряд и изысканные манеры.

Поступить на службу в русскую армию мне удалось не сразу. Пока ждал, было много свободного времени, и я провёл его так, как и подобает благородному дворянину: весело и беспечно. Стоило это немалых денег, но всё же я с удовольствием вспоминаю лучшее в моей жизни время.

Суровым климатом и обычаями страны можно объяснить (но нельзя целиком оправдать) тягу населения к вину. В России есть прямо-таки виртуозы в искусстве пития, но всех в этом отношении превзошёл генерал с седой бородой и медно-красным лицом, который часто обедал с нами.

Старик за столом всегда сидел в фуражке, за что чистосердечно извинялся перед всяким новым лицом. А не снимал он её, чтобы скрыть недостаток на голове, происшедший от потери черепных костей вследствие ран, полученных в турецкую войну. Почтенный воин за обедом выпивал несколько бутылок алкогольных напитков, однако никогда его не видали пьяным.

Это может показаться неправдоподобным: я сам долго недоумевал, – и только случайно понял, в чём дело.

Генерал изредка приподымал фуражку – сначала я не обращал на это внимания – весьма естественно, время от времени нуждаясь в том, чтобы освежить голову. Но вот однажды, в то время как он приподнял фуражку, я заметил, что вместе с ней поднялась и серебряная пластинка, которая заменяла ему недостающую черепную кость. В это образовавшееся отверстие клубом выходили винные пары.

Тут-то я всё понял.

Я тотчас рассказал про своё открытие двум лучшим моим друзьям, и мы решили проверить мои наблюдения на опыте, благо был вечер, самое удобное для этого эксперимента время.

Я незаметно подошёл к генералу с курительной трубкой в руках и, выждав момент, когда он приподнял фуражку, быстро поднёс к его голове клочок бумаги, который зажёг от трубки. И в тот же миг все увидели чудное явление: винные пары загорелись огненным столбом. Те же пары в волосах старика зажглись голубым огнём и образовали великолепный лучистый венок.

Генерал отнёсся добродушно к моей проделке и впоследствии не раз позволял повторять эти невинные опыты.

Не буду говорить о других шалостях, которыми мы забавлялись, а перейду прямо к рассказам о моих охотничьих приключениях, во всех отношениях более интересным.

Страстный любитель охоты, я отдался ей всей душой. Для меня ничего не было лучше на свете, чем поохотиться в дремучих лесах, которые тянутся в России на сотни вёрст[5].

С величайшим удовольствием я вспоминаю те времена, когда пережил немало опасностей и рискованных приключений, но всё как-то сходило с рук и всё удавалось.

Как-то, проснувшись рано утром и выглянув в окно, я заметил на пруду, раскинувшемся перед домом, великое множество диких уток и, недолго думая, схватил ружьё. Бросившись со всех ног к двери, на свою беду я не заметил притолоки и с разбега так сильно ударился о неё лбом, что из глаз посыпались искры. Потерев лоб, я побежал к пруду, но в ту минуту, когда прицелился, заметил, что нет кремня: он соскочил от сильного толчка.

Каждая минута была дорога: я не знал, как быть, – но, к счастью, вспомнил о своей ушибленной голове и, хорошенько прицелившись, со всей силы ударил себя по лбу. От удара из глаз посыпался сноп искр. Порох воспламенился, и грянул выстрел. Я убил одним выстрелом пять пар уток, четырёх хохлаток и двух лысух. Да, много значит не растеряться в решительную минуту. Находчивость – великое дело! Как известно, только благодаря ей удача сопутствует воинам, мореходам и охотникам.

Вот какой ещё был со мной случай. Как-то мне довелось охотиться на уток на большом озере. Птицы плавали не скученно, а на значительном расстоянии друг от друга. Посмотрел я и подумал: выстрелом никак не положить больше одной, а у меня в патронташе[6], как на грех, остался всего один патрон. Что делать? А я, как нарочно, пригласил к себе большое общество! Было бы недурно угостить друзей жареными утками.

К счастью, вспомнив, что от завтрака в ягдташе[7] остался кусочек свиного сала, я вытащил из кармана собачий поводок, рассучил, чтобы сделать длиннее, и привязал к нему сало.

Спрятавшись за камыш, я бросил в воду конец поводка с наживкой и почти в тот же миг, к величайшей моей радости, увидел, что одна из уток быстро подплыла, жадно схватила сало и проглотила. За какие-нибудь две-три минуты сало прошло по всем внутренностям утки и снова очутилось в воде. Его проглотила другая, за ней – третья и так далее до самой последней.

Когда утки нанизались на верёвку, как бусы, я осторожно притянул всю стаю к берегу, обмотался поводком с утками шесть раз и пошёл домой.

Груз оказался довольно тяжёлым. С трудом одолев полдороги, я почувствовал, что не донесу домой свою добычу, и стал было раскаиваться в жадности, но тут случилось неожиданное обстоятельство, повергшее меня в величайшее изумление. Все утки оказались живыми, и, едва освоились со своим новым положением, разом взмахнули крыльями и подняли меня высоко в воздух. Всякий на моём месте растерялся бы, но только не я: распустив по ветру полы камзола, я стал ими, как рулём, направлять полёт уток к дому.

Теперь надо было обдумать, как бы безопаснее спуститься на землю. И я принялся сворачивать уткам голову, что позволило постепенно и медленно приземлиться. Почувствовав под ногами дымовую трубу, я спустился по ней в кухонный очаг, на моё счастье, ещё не топившийся. Моё внезапное появление очень испугало повара и всех домочадцев, но когда они увидели, что я жив-здоров и принёс немало добычи, испуг сменился радостью.

Другой в этом же роде случай вышел у меня с куропатками.

Как-то пошёл я в поле опробовать новое ружьё, и один за другим расстрелял все заряды. Оставалось только вернуться домой, но как раз в этот момент из-под самых ног взлетела стая жирных куропаток.

Сильное желание подстрелить птицу на ужин подсказало мне счастливую мысль прибегнуть к одному средству, успех которого превзошёл все мои ожидания. Заметив то место, куда опустились куропатки, я зарядил ружьё шомполом, конец которого наскоро заострил. После этого, дождавшись момента, когда птицы поднимутся, я выстрелил по ним и, к своему величайшему удовольствию, увидел, что на некотором расстоянии от меня упал шомпол с нанизанными семью куропатками, которые казались очень удивлёнными, что неожиданно попали на вертел.

Выше я говорил, какое великое значение имеет для охотника находчивость.

Однажды в России попалась мне на охоте в лесу великолепная чернобурая лисица. Я бы мог убить её из ружья, но тогда неизбежно испортил бы чудный мех. На моё счастье, кума лиса стояла рядом с деревом. В одну минуту я вынул из ружья заряд, заменил пулю гвоздём, выстрелил и попал так удачно, что пригвоздил хвост лисицы к дереву. Та принялась дёргаться, да так, что вскоре вылезла из своей шубы.

Нередко охотник обязан своей удачей случаю. Я это испытал на себе. Однажды в лесной чаще мне попалась дикая свинья с поросёнком, который бежал впереди, а мать не отставала от него ни на шаг. Выстрел оказался неудачным – пуля пролетела между поросёнком и свиньёй. Поросёнок убежал, а свинья осталась на месте точно вкопанная.

Подойдя ближе, я всё понял: свинья была слепая. Изо рта у неё торчал кусочек хвоста поросёнка, который, точно по чувству долга, служил ей поводырём. Моя пуля перебила хвостик убежавшего поросёнка, и свинья осталась без поводыря. Она беспомощно стояла на месте, не зная, куда двинуться. Взяв за кончик хвостика, который свинья крепко держала в зубах, я легко повёл её домой. Старое животное шло без всякого сопротивления.

Как ни страшны дикие свиньи, но иметь дело с кабаном неизмеримо опаснее: на него я неожиданно и наткнулся в лесу. К несчастью, у меня не было с собой оружия и пришлось спрятаться за дерево. В тот же миг разъярённое животное прыгнуло на меня, но промахнулось и вонзилось клыками в дерево, да так глубоко, что кабан не мог никак их вытащить.

«Голубчик, теперь ты от меня не уйдёшь!» – сказал я себе и, схватив валявшийся на земле камень, стал изо всех сил бить по клыкам, чтобы ещё глубже вошли в дерево. Теперь кабан оказался у меня в плену и не мог убежать. Сходив в соседнюю деревню за верёвками и телегой, я привёз кабана домой живым.

Или вот ещё случай. Шёл я как-то лесом после удачной охоты с ружьём без единого заряда. Вдруг, помимо всякого ожидания, из лесу вышел олень изумительной красоты, какого я ещё никогда не видел. Он взглянул на меня так спокойно и доверчиво, словно знал, что у меня нет зарядов. Вмиг проявив смекалку, нарвал вишен, вычистил и вместо дроби насыпал пригоршню косточек в ружьё. Мой заряд попал оленю в лоб, между рогами, и, оглушённое выстрелом, животное упало, но в ту же минуту вскочило и убежало.

Года через два мне пришлось охотиться в той же местности – смотрю, из лесу вышел красивый олень, и между рогов у него вишнёвое деревце, футов[8] десяти вышиной. Тогда я вспомнил ту встречу с оленем и на сей раз не сплоховал.

На деревце висели спелые вишни, вкуснее которых я никогда не ел.

В критические минуты, охотнику приходится пользоваться всем, что попадает под руку, лишь бы не упустить добычу. Не раз мне приходилось оказываться в таком положении.

Как-то раз в Польше я охотился на птиц. Охота была удачная, и зарядов не осталось. Вечерело. Я стал собираться домой, как вдруг откуда ни возьмись громадный медведь – идёт прямо на меня, широко раскрыв страшную пасть. Напрасно я шарил по карманам – там, кроме двух запасных кремней, ничего не оказалось. Схватив один, что было силы я бросил в открытую пасть зверя и угодил в самую глотку. Мишка заревел, опустился на все четыре лапы и повернулся ко мне задом. В тот же миг я всадил в него другой кремень. И произошло нечто необычное: от удара кремней посыпались искры, раздался оглушительный треск, и медведя разорвало.

Могу сказать, что на сей раз я вышел из беды благополучно, но повторения не хотел бы. Никому не пожелаю встретить медведя, не имея оружия.

Судьба меня преследовала безжалостно: стоило оказаться безоружным, я непременно встречался с каким-либо опасным зверем, точно он угадывал это чутьём.

Так, неожиданно однажды бросился на меня в лесу огромный голодный волк. И, разумеется, у меня не оказалось оружия, однако я не растерялся: сунул ему в пасть кулак, да так глубоко, что у волка аж глаза повылазили.

Ну и что дальше?

Положение пренеприятное.

Так стояли мы друг против друга. Глаза волка горели злобой: казалось, он только и ждал, чтобы я вынул руку, но я не сплоховал: засунул руку ещё глубже и вывернул волка наизнанку как перчатку. Зверь тут же испустил дух.

Тогда всё обошлось, но как-то раз встретился я с бешеной собакой в узком переулке в Петербурге и прибегнуть к этому приёму я не решился.

«Надо бежать», – подумал я и, чтобы было легче, сбросил меховой сюртук.

Вещь была дорогая, подбитая ценным мехом – сам добыл его на охоте. Мне было его жаль, и я послал за ним слугу.

На следующий день меня страшно перепугал неистовый крик:

«Господин барон, ваш сюртук[9] взбесился!»

В ту минуту как я вошёл в гардеробную, мне представилась такая картина: взбесившийся сюртук, покусанный бешеной собакой, трепал и рвал моё парадное платье. Мы со слугой с трудом привели всё в порядок.

Я всегда легко выходил из трудного положения и из-за счастливо сложившихся обстоятельств, которыми умел так находчиво пользоваться, и благодаря тому, что никогда не терял присутствия духа. Все перечисленные условия крайне необходимы тому, кто хочет быть хорошим охотником, воином или мореходом. Однако в высшей степени безрассудно поступит тот охотник, адмирал или полководец, который будет полагаться только лишь на свою счастливую звезду, личную храбрость и находчивость, а не позаботится приобрести необходимые познания, материальные средства и хорошее оружие, нужные для успеха начатого предприятия. Лично я такой упрёк в нерадении не заслужил. Лошади, собаки и всякого рода оружие были у меня самые лучшие. А моё искусство стрелять и дрессировать животных вызывало всеобщее удивление знатоков: могу смело заявить, не хвастаясь, что воспоминание обо мне как об охотнике долго будет жить в лесах, полях и лугах. Не стану затруднять внимание читателей подробным описанием моих конюшен, псарен и оружия, как любят это делать пустоголовые хвастуны, а расскажу мимоходом только про двух собак, которые так верно мне служили и были так хороши на охоте, что воспоминания о них прочно поселились в моей памяти.

Одна из них была легавая. Своим умом, неутомимостью и чутьём она вызывала общую зависть моих многочисленных приятелей-охотников. Я охотился с нею днём и ночью: когда становилось темно, вешал фонарь ей на хвост.

Как-то (это случилось вскоре после моей женитьбы) жена вздумала пойти со мной на охоту. Я поехал вперёд, чтобы поискать дичь, и скоро мой верный пёс поднял целую стаю куропаток. Стрелять без баронессы не хотелось: с минуты на минуту, должна была подъехать с моим адъютантом и грумом[10], – однако время шло, а их всё не было.

Сильно обеспокоенный её отсутствием, я повернул коня назад, и на полпути услышал тихие, жалобные стоны, которые раздавались, как мне показалось, недалеко от меня. Внимательно осмотревшись, я как ни приглядывался, никого не увидел.

Я слез с лошади, приложил ухо к земле и понял, что стоны раздаются из-под земли, причём ясно различаются голоса жены, адъютанта и грума. Осмотревшись, неподалёку я заметил отверстие каменноугольной шахты. Не оставалось никаких сомнений, что они провалились в шахту.

Вскочив на лошадь, помчался я в ближайшую деревню за рудокопами, и те с большим трудом и спустя долгое время вытащили несчастных из глубокой, девятнадцатисаженной[11], шахты: сначала грума с лошадью, потом адъютанта и, наконец, мою жену и её турецкую лошадку.

Замечательно, что ни люди, ни лошади нисколько не пострадали, несмотря на значительную высоту, с которой упали, и отделались лишь небольшими ушибами, зато испуг, пережитый ими, был так велик, что не поддаётся никакому описанию.

О дальнейшей охоте, как вы хорошо понимаете, нечего было и думать. Отдавшись спасению пострадавших, я, естественно, забыл о собаке, как и вы, мои дорогие читатели, а потому, вероятно, не станете на меня за это пенять.

На другой день мне пришлось уехать из дому по делам службы. Вернулся я только через две недели и сразу же заметил отсутствие моей Дианы. Никто о ней не беспокоился: все были уверены, что она отправилась за мной следом. Мы всюду её искали, но нигде, к великому моему горю, не могли найти.

Вдруг у меня мелькнула мысль, не осталась ли собака сторожить куропаток в поле. Волнуемый то ли страхом, то ли надеждой, я поскакал туда, где охотился в последний раз. И, к своему несказанному удовольствию, нашёл её там.

Я крикнул ей «фас!». Диана прыгнула, согнав куропаток с места, и одним выстрелом мне удалось положить двадцать пять штук.

Бедное животное так ослабло от голода и усталости, что едва доползло до меня. Дойти до дома собака не могла, и поневоле пришлось везти её в седле. Излишне говорить, с каким удовольствием и радостью я перенёс это маленькое неудобство.

Благодаря хорошему уходу Диана скоро поправилась и спустя несколько недель помогла мне разгадать удивительную загадку, которая без её помощи навеки осталась бы неразрешённой.

Два дня собака беспрерывно гонялась за одним и тем же зайцем, причём несколько раз выгоняла на меня, но выстрелить не удавалось, так как косой не подпускал к себе близко.

Что за наваждение? Каких только приключений мне не приходилось переживать, а такого случая ещё не было. Я терялся в догадках.

Наконец заяц подвернулся-таки: я его подстрелил. Не описать удивление, которое меня охватило, когда я подошёл к нему. Вы и представить себе не можете то, что я увидел! Кроме обычных лап у него было ещё четыре на спине. Когда уставали нижние, он переворачивался на ходу и бежал на верхних. Словом, делал так, как искусный пловец, который, устав плавать на животе, переворачивался на спину. Теперь понятно, почему Диана не могла догнать этого диковинного зверя.

Восьминогих зайцев я больше никогда не встречал, да и этого не пришлось бы увидеть, не будь у меня такой чудесной собаки. Я мог бы сказать, что Диана – единственная собака, обладающая столь редкими качествами, если бы у меня не было другой – борзой.

Эта собака была замечательна не столько красотой, сколько удивительной резвостью и в этом отношении не имела соперниц. Всякий, кто видел её на охоте, приходил в восторг. Знакомые понимали, за что я её люблю и почему так часто с ней охочусь. Моя борзая так много, долго и часто бегала на своём веку, что стёрла себе лапы почти до живота. Состарившись, она уже не могла гонять зайцев и служила мне только при охоте на барсуков.

В пору своей молодости – кстати, надо заметить, это была самка – как-то раз гналась она за зайцем. Я едва поспевал за ней на лошади. Вдруг слышу издали, будто гонится целая свора собак, но лай такой слабый и нежный, что я стал в тупик, а подъехав поближе, увидел чудо из чудес.

Во время гона[12] зайчиха и собака разрешились от бремени и принесли по одинаковому количеству детёнышей. Инстинктивно новорождённые зайчата пустились бежать, а щенята – за ними вдогонку. Таким образом, оказалось, что я, начав охоту с одной собакой, закончил с шестью и вместо одного зайца загнал шесть.

С неменьшим удовольствием вспоминаю я превосходную во всех отношениях лошадь литовской породы, которой не было цены. Эта животина досталась мне благодаря счастливому случаю, который дал возможность показать искусство верховой езды, в котором я соперников не имел.

Это было в Литве, в чу́дном имении графа Пржбовского. Всё дамское общество и я сидели за чайным столом, а мужчины вышли на крыльцо полюбоваться на породистого коня, недавно приведённого в графское имение.

Вдруг в открытое окно до нас донеслись крики. Я выскочил на крыльцо и увидал страшный переполох на дворе. Конь бешено носился по двору, брыкался и никого к себе не подпускал. Все ужасно перепугались, и никто не решался к нему подойти. Самые смелые наездники не знали, что делать; на лице были написаны испуг и озабоченность. Тут я ловко, одним прыжком, вскочил на спину коня. Он было отпрянул, взвился на дыбы, стал бить копытами, но скоро, почувствовав умелую и сильную руку, смирился.

Мне очень хотелось показать дамам искусство верховой езды, но, чтобы их не беспокоить, я заставил коня вскочить в столовую через открытое окно и принялся демонстрировать то шаг, то рысь, то галоп, после чего, уже на чайном столе проделал всю школу верховой езды, чем привёл дам в неописуемый восторг. Конь оказался настолько ловким, что не разбил ни одной чашки, ни одного стакана.

Граф также пришёл в восхищение от моего необыкновенного искусства и со свойственной ему любезностью подарил мне коня и пожелал успехов в военной службе, куда я собирался поступить под начальство графа Миниха.

Лучшего подарка я не мог и желать, а потому с нетерпением ждал выступления нашей армии в поход против турок и начала военных действий, где мне предстояло получить первое крещение огнём. Мне нужен был именно такой путь: смирный как ягнёнок и горячий как Буцефал[13], чтобы напоминать о долге честного солдата и великих бранных подвигах Александра Македонского.

Казалось, наш поход был предпринят с целью восстановить честь русского оружия, пострадавшую в неудачном походе на Прут[14] под начальством царя Петра Великого. Наша армия, со знаменитым Минихом[15] во главе, после трудных и славных походов одержала блестящую победу над турками.

Скромность не позволяет подчинённым приписывать себе великие победы, слава которых обыкновенно достаётся одним полководцам. Вот и я не претендую на честь победы, одержанной нашей армией над неприятелем. Все мы исполняли, как могли, свой долг. А это слово на языке патриота, солдата, да и просто честного человека, имеет более глубокий смысл, чем обыкновенно думают. Я служил в гусарах, командовал отдельным корпусом. Не раз мне поручали ходить в разведку и всецело доверялись моему уму и храбрости. Следовательно, я вправе сказать, что мне и доблестным гусарам, которых я вёл к славе и победе, следует приписать счастливый исход всех возложенных на нас поручений.

Однажды, это было под Очаковом, мы отбросили турок к крепости. В авангарде закипел горячий бой. Мой быстроногий литовец опередил всех и унёс меня в самое пекло.

Я был вне линии огня и видел наступление неприятеля. Турки подняли громадное облако пыли, и оно мешало угадать их силы и намерения. Я мог бы скрыть своё присутствие, воспользовавшись тем же прикрытием, но это замедлило бы выполнение возложенного на меня поручения, поэтому приказал своим гусарам развернуться пошире на обоих флангах и поднять как можно больше пыли, а сам пошёл в атаку на неприятеля с фронта. Турки, видя нападение с трёх сторон и не будучи в состоянии угадать численность нашего отряда, не выдержали и бросились наутёк. Мы этим и воспользовались. Преследуемый нами неприятель бежал частью в крепость, частью ещё дальше.

Я мчался впереди всех на своём скакуне, но заметив, что турки устремились к воротам крепости, остановился на базарной площади, чтобы приказать трубить сбор.

К моему величайшему изумлению, поблизости не оказалось ни трубача, ни вестового – словом, ни единой живой души. Я подумал, что гусары либо скачут по другим улицам, либо с ними что-то случилось. По моим расчётам, они не могли оказаться далеко и вскоре должны были меня догнать.

Ожидая их, я повернул к колодцу, который располагался здесь же на площади, чтобы напоить моего усталого скакуна. Конь жадно припал к воде, и сколько ни пил, никак не мог напиться. Объяснилось это просто. Я обернулся назад посмотреть, не скачут ли гусары, и каково было моё удивление, когда увидел, что у лошади отсутствует задняя половина туловища. Понятно, вода не удерживалась и вытекала на землю, не принося бедному животному ни прохлады, ни облегчения.

Я не мог себе объяснить, как такое случилось. В этот момент с той стороны, откуда меньше всего ожидалось, прискакал мой вестовой. Поздравив меня с победой, он рассказал, как, преследуя по пятам бегущего неприятеля, вскочил в крепостные ворота. В ту же минуту неожиданно опустили тяжёлую железную решётку, которая и отрубила зад моему коню. Вестовой ничего не заметил и поскакал дальше, а отрубленный зад остался на месте, стал бить ногами, чем произвёл среди неприятеля страшное смятение, а затем ускакал на ближайший луг, где, как сказал вестовой, я, вероятно, его и найду. Я тотчас повернул назад и помчался на луг, и там, к моей величайшей радости, нашёл заднюю половину моего скакуна, которая мирно расхаживала.

Итак, не оставалось никакого сомнения в том, что обе половины моего коня живы. Я поспешил послать за коновалом[16]. Недолго думая, он сшил обе половинки вместе молодыми побегами тут же росшего лаврового дерева. Рана очень хорошо зажила, но тут произошло нечто удивительное, что могло случиться только с таким необыкновенным конём. Побеги пустили корни в тело и разрослись. Образовалась беседка, в тени которой я совершил весь остальной поход. Лавры пришлись кстати, так как вся компания была рядом блестящих побед.

Упомяну ещё об одном случае, который произошёл со мной после жаркого боя с турками. Я так привык на войне рубить врага, что рука помимо воли неустанно размахивала вправо-влево и, несмотря на все мои усилия, никак не останавливалась.

Чтобы не причинить себе и окружающим увечий, пришлось подвязать её и так проходить целую неделю, точно руку мне отрубило по локоть.

Я, сумевший объездить такого дикого скакуна, как мой литовец, заслуживаю доверия, если скажу, что мог показать чудеса ловкости по части вольтижировки[17] и верховой езды. В устах кого-либо другого эти рассказы казались бы совершенно неправдоподобными.

Мы осаждали, уж не припомню какой, город. Фельдмаршал пожелал во что бы то ни стало знать, что происходит у неприятеля. Проникнуть в крепость мимо форпостов, бдительно охраняемых многочисленными часовыми, казалось делом чрезвычайной трудности, да и не нашлось надёжного человека, которому можно было бы это поручить.

Преисполненный храбрости, горя служебным рвением, я взялся за это дело и, недолго думая, стал возле жерла самой большой пушки в ожидании, пока из неё не выстрелят. В тот момент, когда вылетело ядро, я вскочил на него верхом, рассчитывая таким образом попасть в крепость.

Пока летел, раздумывал: «Положим, попаду я в крепость, но как вернуться обратно? Наконец, что ждёт меня в крепости? Нет никакого сомнения, что примут за шпиона и вздёрнут на первой виселице. Самое благоразумное – убраться подобру-поздорову восвояси».

Набросав наскоро в записной книжке план неприятельских укреплений, я перескочил на встречную бомбу, летевшую в наш лагерь, и благополучно вернулся к своим.

Как и я, конь мой удивительно искусно брал любые барьеры. Для него не существовало ни заборов, ни рвов – словом, никаких преград. Это давало мне возможность всегда ездить по прямой.

Как-то раз отправился я травить зайцев. Спасаясь от преследования, косой перебегал дорогу как раз в тот момент, когда проезжала карета с двумя молодыми дамами из высшего общества. Всё это случилось так неожиданно, что я не успел повернуть коня и мой горячий литовец на всём скаку пролетел сквозь открытые окна кареты. Я едва успел поклониться дамам и извиниться за причинённое беспокойство.

В другой раз, когда конь прыгнул, намереваясь перескочить болото, я заметил, что оно шире, чем казалось, и в тот миг, когда литовец взвился в воздух, сумел повернуть его и вернуться на прежнее место, чтобы взять больший разбег. Но и во второй раз не получилось: конь сорвался и увяз в болоте по самую шею. От неминуемой гибели я спасся только благодаря своей удивительной силе: стиснув бока литовца ногами, стал тянуть себя за косу и таким образом вытащил нас обоих из болота.

Несмотря на всю мою храбрость и ум, на силу, быстроту и выносливость коня, и со мной случались неудачи. Я имел несчастье попасть в плен к туркам, победившим меня превосходством своих сил. И там постигла меня печальная участь: как это часто случается и теперь, турки продали меня в рабство.

Сделавшись рабом, я был вынужден исполнять самую простую работу, лёгкую, но скучную и мне совсем не знакомую. Меня поставили на должность пчеловода в султанских садах. Моя обязанность состояла в том, чтобы каждый день с восходом солнца гнать пчёл на пастбище в поле, стеречь их там целый день, а вечером пригонять обратно в улей.

Как-то вечером я заметил, что одной пчелы недостаёт и, оглянувшись, увидел двух медведей, которые, надеясь поживиться мёдом, вознамерились разорвать пчелу. У меня ничего не было в руках, кроме серебряного топорика, который имеет при себе каждый из рабов при султанских садах. Его-то я и запустил в медведей.

Мне действительно удалось таким образом спасти пчёлку, но, к несчастью, случилась другая беда. Размах руки был так силён, что топорик, пролетев над головами медведей, стал подниматься всё выше и выше, пока не упал на Луну.

Как его достать? Где я найду такую лестницу, чтобы влезть на Луну?

Тут я вспомнил про турецкие бобы, которые не только быстро растут, но и часто достигают удивительной высоты, и тотчас посадил один в землю. Боб стал расти прямо на глазах, всё выше и выше, пока не зацепился за один из рогов месяца. Удача несказанно меня обрадовала. Я полез по стеблю кверху и благополучно добрался до Луны. Немалого труда стоило найти серебряный топорик на поверхности, где всё блестело, как серебро. Наконец он отыскался на куче мякины и соломы.

Я собрался уже спускаться на Землю, но увы: пока разыскивал топорик, боб высох под жгучими лучами солнца и стал совсем непригоден.

Что делать? И вновь помогла смекалка. Из соломы я свил длинную верёвку и, привязав за рог месяца, пустился в путь, скользя по ней правой рукой по верёвке, а левой удерживая топорик. Добравшись до конца верёвки, я обрубил у себя над головой кусок, привязал его к тому, что остался под моими ногами, и продолжил спуск. Таким образом мне удалось преодолеть довольно большое расстояние, но, к сожалению, верёвка от постоянного обрубания и связывания перетёрлась и оборвалась и я с высоты двух миль полетел вниз с такой скоростью, что скоро лишился сознания. Когда же пришёл в себя, понял, что ушёл в землю на девять саженей, но не знал, как выбраться. Но чему не научит нужда! Ногтями я вырыл в земле ступеньки и благополучно вышел на свет божий.

Наученный горьким опытом, решил я прибегнуть к другому способу, чтобы отделаться от мишек, лакомых до мёду: взял дышло[18] от телеги, намазал мёдом, а сам спрятался в засаду.

Случилось то, что я и предвидел. Как только наступила ночь, сладкий аромат мёда приманил громадного медведя. Ухватив дышло, он стал жадно лизать мёд. Лижет, лижет, а сам подвигается по дышлу всё дальше и дальше. Оно и прошло через глотку косолапого, желудок, внутренности, и конец его высунулся сзади. Тогда я выскочил из засады, схватил кол, забил в дышло и оставил в таком положении до утра. Медведь не мог тронуться с места.

На другое утро султан, любивший гулять в саду, увидав медведя, очень смеялся над моей выдумкой.

Вскоре после этого был заключён мир с турками. Меня и других пленных привезли в Петербург. Служить я не хотел, вышел в отставку и уехал из России.

В тот год повсюду в Европе царствовал страшный холод. Даже само солнце, казалось, ознобилось и с того времени и до наших дней никак не может поправиться – нет-нет да и прихворнёт. Вот эти-то холода и заставили меня по пути на родину пережить больше невзгод и неудобств, чем во время путешествия по России.

Моего литовца турки оставили у себя и, поневоле пришлось ехать домой на почтовых. В одном месте дорога проходила в узком коридоре между высокими плетнями из терновника, и я приказал ямщику[19] трубить в рог, чтобы предупредить столкновение со встречными. Тот принялся что есть мочи дуть в рог, но, сколько ни старался, не смог издать ни звука. Это показалось очень странным и не прошло для нас даром: мы столкнулись со встречной каретой. В этом месте дорога была так узка, что не было никакой возможности разъехаться. Недолго думая я выскочил наружу, отпряг лошадей, взвалил на спину карету со всем багажом и перепрыгнул через плетень в сажень высотой. Нелегко мне это далось: сама карета весила немало, да и багажа в ней было довольно. Освободившись от ноши, я вернулся за лошадьми, и с ними опять перескочил через плетень. Ямщик запряг их, и мы благополучно добрались до постоялого двора.

Я забыл упомянуть, что одна из лошадей, горячая четырёхлетка, доставила мне во время путешествия через плетень к тому месту, где оставалась карета, немало хлопот. Как только я разогнался и прыгнул, лошадка стала фыркать, бить задом, но мне тотчас удалось её укротить, схватив за задние ноги и сунув их в карман сюртука.

На постоялом дворе мы стали припоминать приключившийся с нами в дороге случай. Я сидел на скамейке, ямщик снял рожок, повесил на гвоздь над плитой и стал греться у огня. И вот, когда мы совсем этого не ожидали, рожок заиграл! Несказанно удивившись, мы не могли ничего понять. Замёрзшие от страшного холода звуки оттаяли и громко и ясно раздались в комнате, к великой радости ямщика. Звуки всё неслись и неслись. Одна пьеса сменялась другой, и импровизированный концерт закончился прелестной вечерней песней.

Позвольте и мне закончить рассказ о путешествии в Россию.

Многие путешественники переживают необыкновенные приключения, и неудивительно, что их рассказы порой вызывают некоторую долю сомнений.

Однако если кто-либо из молодых читателей усомнится в правдивости моих рассказов, то глубоко оскорбит меня этим. Пусть уж лучше он захлопнет книгу, прежде чем я перейду к приключениям на море, ещё более необычайным, хотя и не менее достоверным.