За то время, пока мы работали над «Записками Мальте Лауридс Бригге», наступила весна, но Рильке не смог насладиться ею так сильно, как ему хотелось бы, поскольку он заболел. Однажды утром я узнал из короткого письма, что он страдает и не может приехать. Прошла неделя, а он все не появлялся. Я поинтересовался его состоянием. Через несколько дней он написал мне:
Я давно не благодарил Вас за Ваш радушный приём, и хотя я действительно был «болен» и прикован к постели всего восемь дней, этот – по-видимому, вполне безвредный – грипп оставил меня в таком растерянном и ослабленном состоянии, что все это время было для меня временем запустения и смиренного долготерпения; я выходил на солнце (кстати, редко и весьма нетвердо), но не мог видеть никого из друзей, я не был способен даже на малейшее умственное усилие. Теперь я надеюсь, что в течение следующей недели смогу возобновить нашу совместную работу в дружеской атмосфере, и рассчитываю на то, что мы будем продвигаться вперёд широким и слаженным шагом…
Некоторое время мы уже подбирались ко второму тому «Записок» и встретили на своем пути фигуру Абелоны. Сначала мы подошли к главе, в которой рассказывается о читательской лихорадке, охватившей Мальте в то лето, которое он провел рядом с молодой девушкой; затем произошел инцидент с письмами Беттины, которые Абелона выхватила из рук молодого человека, чтобы самой прочитать их вслух, причем движением, выдававшим ее собственные чувства. Рильке спросил меня, читал ли я «Переписку Гёте с ребенком». Я ответил, что нет: все, что я знал о Беттине Брентано[19], – это то немногое, что рассказывали учебники по истории литературы, и то, что я узнал из тех отрывков в «Записках», которые превратили юную корреспондентку Гёте в почти мифическое существо – в непонятую влюбленную, чья способность любить превзошла всё[20].
Беттина фон Арним (1785—1859), гравюра (создана до 1890 г. на основе прижизненной миниатюры неизвестного автора)
Ведь эта чудесная Беттина всеми своими письмами дарила простор, открывала свой необъятнейший облик. От начала начал она раскинулась, как после смерти. Повсюду она уходила глубоко в бытие, принадлежала ему, и то, что с ней происходило, было вечным по своей природе; там она узнавала себя и расставалась с собой едва ли не с болью; с трудом она возвращалась в себя, как из преданий, вызывала себя, словно призрак, и стойко переносила себя.
Ты только что была здесь, Беттина; я вижу тебя. Разве земля по-прежнему не хранит тепло твоего дыхания, а птицы – мелодию твоего голоса? Роса навернулась другая, но звёзды, что взошли из твоих ночей, всё так же прекрасны. Или мир не от тебя вовсе? Ведь как часто ты зажигала его своей любовью, видела, как он вспыхивает и исчезает в огне, и тайком заменяла его другим, пока мы все спали.[21]
Но теперь – какой сюрприз! – Рильке начал изображать нам Беттину, совсем непохожую на ту, с которой я познакомился в «Записках». Это была молодая, необычайно умная, легкомысленная женщина, которая сидела на коленях у господ зрелого возраста и бросалась на грудь знатным мужчинам, которая смеялась над Виландом и клялась обольстить Гёте. Абелона почти слилась с Беттиной, как об этом я прочитал в «Записках», и переняла ее черты, чтобы казаться более живой в глазах Мальте. Но затем, по замыслу Рильке, Абелона, похоже, отомстила и разрушила восхитительный образ своей предшественницы.
Будущая жена Ахима фон Арнима была всего лишь молодой, несдержанной чудачкой, в которой доля лукавства сочеталась с преувеличениями подростка. В той мере, в какой ее авантюра с Гёте сократилась до размеров весьма расчетливой идиллии, фигура Гёте выросла и стала выглядеть совершенно по-новому. Рильке признал, что, возможно, был несправедлив к великому веймарскому старику, который в своей возвышенной мудрости, несомненно, был прав, не поддавшись соблазнам взбалмошного ребенка. Он признался, что долгое время неверно оценивал Гёте, но добавил, что теперь духовно сблизился с ним настолько, что стал глубже чувствовать ценность и богатство возраста.[22]
«Когда ты молод, ты почти ничего не понимаешь», – сказал он, возможно, думая о тех пражских временах, о которых он никогда не говорил без некоторой доли разочарования. «Жизнь – это всего лишь долгое ученичество».
Любящая всегда превосходит возлюбленного, потому что жизнь больше, чем судьба. Ее преданность желает быть беспредельной: в этом ее счастье. Но безымянное страдание ее любви всегда заключалось в следующем: от нее требовали ограничить эту преданность,[23] —
читаем мы в «Заметках». Но Гёте по-своему привел жизнь в гармонию с судьбой, и это его мудрое равновесие уже нельзя было нарушить. Беттина была лишь одной из букв в алфавите, из которого он строил свое произведение. И это произведение было великим и человечным, обладающим силой, способной противостоять [соблазнам] жизни.
Нет, Беттина больше не была в глазах Рильке образом чистейшей возлюбленной! Но другие яркие, чистые женские образы продолжали этот миф. Один из них постепенно приближался к нам сквозь дебри «Записок», образ, который знал и любил сам Рильке: это была Элеонора Дюзе.
Трудно передать ту смесь юмора и трогательности, которая часто придавала словам Рильке весьма своеобразное выражение, причем чаще всего тогда, когда он говорил о вещах, особенно близких его сердцу. Но, возможно, именно такую форму принимала его застенчивость во время наших доверительных бесед. Он начал с того, что рассказал мне несколько анекдотов о Дюзе, лишь изредка прерывая их пояснениями, как будто говорил о нежной, драгоценной птице.
Элеонора Дюзе
Душевное состояние Дюзе было настолько неустойчивым, что малейшее происшествие могло вывести ее из равновесия вплоть до ухудшения здоровья, и это держало ее спутников в постоянном нервном напряжении, которое в конечном счете доводило их до полного изнеможения. Рильке рассказал нам о случае, о котором в своих мемуарах сообщает и принцесса Турн-унд-Таксис. Речь идёт о прогулке, которая была так досадно нарушена криком павлина: в один прекрасный день Элеонора Дюзе и ее подруга, госпожа X., по приглашению Рильке отправились с ним на экскурсию на острова близ Венеции. Погода стояла великолепная, друзья расположились на траве и мирно беседовали, как вдруг их испугал резкий, пронзительный крик павлина, который приблизился к ним. Но то, что для остальных было лишь кратким испугом, для Дюзе стало шоком, ужасающим потрясением. Дрожа всеми конечностями и в то же время охваченная страшным гневом, она хотела бежать из этого проклятого места и требовала немедленного отъезда. Поездка была испорчена и прекращена. Отчаявшемуся Рильке пришлось везти домой свою слишком чувствительную подругу, которая все никак не могла оправиться от испуга.
Такие путешествия не были редкостью. В другой раз подобный приступ вызвало жужжание мухи, забившейся между белыми тюлевыми занавесками, которые перекрывали свет, проникающий в комнату Дюзе. Все отправились на поиски мухи, но она вскоре перестала жужжать и стала невидимой. Едва все успокоились и возобновили разговор, как в углу темной комнаты снова послышалось жужжание мухи. На этот раз Элеонора Дюзе, отчаявшись и близкая к обмороку, все-таки сбежала, оставив своих гостей наедине с мухой, в которой она увидела нечто вроде гигантского паука, затмившего все небо.
В подобных сценах, о которых рассказывал Рильке, комическое постоянно соприкасалось с трагическим, и Рильке так тонко смешивал эти два чувства, что трудно было решить, какое впечатление сложилось у него самого. Больше всего его восхищала в Дюзе сила поистине драматического темперамента, которая безмерно преувеличивала тончайшие движения души, словно до размеров какого-то гигантского зрительного зала. Несоразмерность этих событий и того значения, которое они приобрели в сознании Дюзе, свидетельствовала лишь о том, что она была актрисой до мозга костей, что она постоянно жила в царстве драмы и [инстинктивно] нуждалась в нем всё больше и больше, поскольку в то время считала, что навсегда отреклась от сцены.
Но за внешностью актрисы и анекдотами, характеризующими ее темперамент, постепенно вырисовывался истинный образ Дюзе, каким его видел Рильке. Это был образ бьющегося сердца, бесконечно чувствительной, бесконечно доброй женщины, безжалостно сломленной жизнью. Говорят, что мизантропия Дюзе, ее дикое стремление к одиночеству вобрали в себя большую часть творческих разочарований и печалей, вызванных ее материальными трудностями, которые были результатом ее собственных прихотей. Рильке, познакомившийся с Дюзе в 1910 году, был убежден, что это не так. Он считал, что разбитое сердце – вот истинное объяснение ее ухода на пике славы. Габриэле д'Аннунцио, утверждал он, обошелся с Дюзе ужасно жестоко, и, несмотря на прошедшие с тех пор годы, она все еще страдает от последствий нанесенной ей раны.
В своем отчаянии Элеонора Дюзе привязалась к госпоже X.[24], итальянской писательнице, которая, несомненно, была ей очень предана, но которую Рильке считал чересчур простоватой и недостаточно чуткой, чтобы она могла излечить Дюзе от ее страданий. Элеонора Дюзе, напротив, прилагала максимум усилий со своей стороны: она была опьянена набросками драм своей подруги, поэтический талант которой она переоценивала; она представляла своё триумфальное возвращение [на сцену] в качестве автора переводов пьес, специально написанных для нее. Но эти несбыточные надежды только сильнее опутали великую творческую личность паутиной эмоциональных обязательств, оков благодарности и мнимых обещаний, настолько, что ее самые бескорыстные друзья желали разрыва столь безнадежной дружбы.
В течение нескольких месяцев Рильке жил в обществе этих двух женщин, почти ежедневно обедал у Дюзе, иногда принимал участие в ссорах подруг и предвидел кризисы Дюзе, которые он тщетно пытался облегчить. В конце концов он почувствовал себя втянутым в эту гнетущую атмосферу и покинул Венецию, кстати, незадолго до того, как Дюзе рассталась с госпожой X. Хотя он продолжал время от времени переписываться со своей великой подругой, ему больше не суждено было её увидеть.
Почти одновременно с этими разговорами до нас дошла весть о смерти Дюзе, которая скончалась во время гастролей в Соединенных Штатах.[25] Рильке, казалось, был тронут не только этой новостью, которая воскресила в памяти его сожаление о том, что он не воспользовался возможностью снова увидеться с Дюзе в Венеции в 1919 году, но и тем, что эта смерть произошла при столь жестоких обстоятельствах[26] для необычайно утонченной актрисы «Норы»[27] и «Дочери моря»[28].
Надо было знать Элеонору Дюзе, – рассказывал он мне, – ее чувствительность к малейшим пустякам жизни; надо было знать, до какой степени она боялась путешествий, долгих поездок, стран, которые не были зеркалом ее души, или даже просто незнакомых людей, чтобы догадаться, что она должна была испытывать, когда умирала в безразличном городе той части света, которую она ненавидела. Балтимор, Вашингтон, Питтсбург были для нее чудовищными названиями по сравнению с дорогой Кьоджей, любимым холмом Азоло, местами, к которым она всегда оставалась беззаветно привязанной. Что ей пришлось пережить в последние недели жизни: целыми сутками ехать по железной дороге, которой она ужасно боялась, терпеть ненавистных ей импресарио, переезжать из отеля в отель, страдать от неблагоприятного климата, от пыли, шума, дождя, тумана, от лиц незнакомых людей, – вообще от всего; и наконец ей пришлось умереть в номере неизвестного отеля; какой ужас для нее и какой позор для тех, кто любил ее и не смог предотвратить этого! Ужасная смерть, предначертанная судьбой, которой было угодно не ослаблять того испытания, от которого она страдала уже тогда, почти пятнадцать лет назад, когда я знал ее в Венеции. Да, у Элеоноры Дюзе была именно своя смерть, своя собственная!»