Долгие месяцы молчания разделяли нас, но Рильке знал, что это было деятельное молчание, в котором продолжали раскрываться образы, созданные его воображением, а сами «Записки Мальте Лауридс Бригге» приближались к той прозаической стороне жизни – довольно банальной и обремененной множеством материальных забот, – которую представляет собой печать и издание книги.

Кстати, Рильке с нетерпением ждал издания французского «Мальте» и упоминал о нем в письме к своему польскому переводчику Витольду Гулевичу от 10 ноября 1925 года:

Хотелось бы, чтобы Вы дождались французского «Мальте», прежде чем давать окончательное «одобрение» польскому тексту. Теперь он полностью соответствует требованиям и, учитывая точность и последовательность его формулировок, возможно, помог бы Вам прояснить смысл отдельных отрывков, которые все еще вызывают сомнения, в первую очередь это касается взаимосвязей слов. Полагаю, что многое из того, что оставалось непонятным на немецком языке, уже не вызовет у Вас затруднений. Я полностью доверяю французскому переводу, который должен быть опубликован до Рождества.[46]

Но уже в начале этой зимы плохое самочувствие, ускорившее его отъезд из Парижа, вынудило Рильке впервые остановиться в санатории Валь-Монт. Он описал свое недомогание в длинном письме от 21 февраля 1926 года к парижской подруге г-же М., из которого становится ясно, что речь шла не просто о «человеческой усталости», как предположила корреспондентка, пытаясь объяснить его внезапный, молчаливый отъезд.

Нет, это расстройство, это недомогание, внезапно охватившее меня в Париже, имело очень серьезные причины, которые трудно объяснить; мои самые давние и лучшие друзья утомили меня, и даже сама дружба внезапно показалась мне чем-то непосильным.

Я больше не мог, не желал этого – и это тот самый я, который с тех пор, как начал понемногу осознавать способности своего сердца и разума, не ведал более соблазнительного удовольствия, чем отдавать себя тем, чьи прикосновения и истинное присутствие я особенно ощущал. Это препятствие казалось мне глупым и почти невероятным, и все же я был так глубоко поражен им, что в тот самый момент, когда самые дорогие отношения показались мне непосильной ношей, моя давняя и надежная радость во мне угасла – та, что дарила мне одиночество, «звучное одиночество», о котором пел Сан-Хуан де ла Круз.

Мой отъезд из Парижа, отвлекающее от дел путешествие и, наконец, возвращение в старую башню ничего не изменили в этом мрачном состоянии – вот почему я бежал в Валь-Монт где-то 20 декабря, веря в возможность найти корень своих страданий в патологических внутренних изменениях, которые сумел бы обнаружить врач. Он все еще пытается разобраться в этом…

Мое тело так тесно связано с моими наивысшими взлётами! Оно – лишь теплокровный представитель моей души, все его простейшие удовольствия способствовали развитию моих познаний о Высшем; я никогда не принадлежал к числу тех, кто мог обогатить деятельность своего духа вопреки телу и, так сказать, без его ведома. Если мне и позволялось несколько раз подняться на небеса, то только благодаря тому, что оно подготовило тайную анатомию крыльев; моей душе оставалось лишь доверится им и простодушно не чувствовать их тяжести. Поэтому не исключено, что телесная беспомощность обернется для меня ощутимым недостатком, физическим бременем…

Что мы знаем о миллионах безымянных клеток, которые постоянно составляют это мимолетное настоящее? Чтобы серьезно нарушить наш сложный организм., достаточно того, чтобы парочка из них проявила рассеянность или чтобы одна из них влюбилась в небытие… Но от чего я, на самом деле, страдаю? Я злоупотребляю Вашей добротой ко мне, дорогой друг, когда прибегаю к такому самолюбивому и жалкому рассказу. Я лишь хочу убедить Вас, что пренебрег Вами не из какой-то прихоти, а в результате настоящей катастрофы, которая произошла на самом краю моего бессознательного и жертвой которой я до сих пор являюсь. Существо, пережившее жестокое разочарование, могло бы оказаться в подобном состоянии: но со мной ничего подобного не случилось. Разочарование по-прежнему остаётся самым маловероятным из всех непредвиденных обстоятельств, которые может подкинуть мне жизнь; некоторые из её даров, которые я смог применить в своей работе, полностью насытили меня и восхитили навсегда, чтобы я мог сомневаться в её неизменной щедрости…[47]

В гнетущем одиночестве Валь-Монт, которое усугубилось воспалением горла и всевозможными нервными расстройствами, Рильке оставался ближе к Парижу, чем в полном уединении в Мюзот.

Моя комната, внешне похожая на удобную тюремную камеру, полностью обставлена многочисленными книгами, присланными мне из Парижа, и я достаточно близко знаком с парижскими событиями, чтобы быть в курсе Вашей прекрасной и важной выставки и её блестящего успеха – писал он госпоже М.

В Париже тем временем ждали выхода в свет полного издания «Записок», и хотя Рильке говорит об этом очень сдержанно, его ответ показывает, каким событием стала для него объявленная публикация:

Дорогой друг, я был тронут, когда прочитал, что Вы все еще верите в мою книгу… Но, видите ли, ее еще нет. Ни этой книги, ни другой, еще более дерзкой, на страницах которой будет обнародован мой явный бред во французских стихах. Даже не знаю, когда эти два моих детища впервые появятся на публике; им бы сейчас ножки покрепче, чтобы удержаться хотя бы на коленках. Мне ли гадать, смогут ли они гордо стоять «на ногах» в окружении такого количества новых, исполненных достоинства и величия французских книг.[48]

Но только весной 1926 года Рильке получил письмо, в котором сообщалось, что типографские листы его книги были исправлены, и одновременно было задано множество вопросов, связанных с нашим планом посвятить ему целый номер «Ежемесячных тетрадей»[49]. Он ответил мне 26 апреля, и хотя письмо было написано из санатория Валь-Монт, оно содержало всю информацию, которую я просил, в мельчайших подробностях:

Валь-Монт, Глион-сюр-Территет (Во),

Швейцария.

Дорогой друг,

Ваше молчание, за которое Вы извиняетесь, было, в конце концов, вдвое короче моего, и сожаление, которое нас объединяет, имеет обоюдную ценность; кстати, я был уверен, что Вы заняты мной, и что Мальте, мой полномочный представитель при Вас, никуда не запропастился из-за нашей немоты.

Я рад узнать, что Вы довольны своей долгой, теперь уже завершенной работой: мы оба можем сказать друг другу, что ничего не упустили, чтобы довести этот перевод до достойного результата; это начинание уже щедро вознаградило нас «авансом», имея в виду те восхитительные часы, проведенные вместе в рабочей атмосфере, о которых Вы так любезно упомянули и которые я также с большой любовью вспоминаю.

Эдмон Жалу, с которым я познакомился около десяти дней назад в Лозанне и которого надеюсь вскоре увидеть снова, сообщил мне обо всех предстоящих публикациях, которые должны появиться в это же время (ведь «Сады», подборка моих французских стихов, скорее всего, также будет опубликована в мае).

Что касается выпуска «Ежемесячных тетрадей», который Вы намеревались посвятить мне, мне как-то неспокойно от того, что он создаст Вам проблемы из-за вполне естественной нехватки материала. И я совершенно не представляю, как это можно исправить. Надеюсь, что по моему настоянию «Insel»[50] предоставил вам несколько критических отзывов, касающихся моей работы. Мне сказали, что книга Р. Х. Хейгродта[51] (которая, я думаю, будет в числе этих материалов) содержит несколько поучительных замечаний (я сам, как Вы понимаете, совершенно не знаком со всей этой второстепенной литературой и в отношении нее желаю только сохранить себя в своём неведении и невинности) … Тем не менее, я попрошу свою знакомую в Цюрихе прислать Вам две другие работы, написанные совсем недавно, которые я бы попросил Вас вернуть после того, как Вы ими воспользуетесь.

А вот адреса, которые Вы запросили: прежде всего, госпожа Инга Юнгханс (Копенгаген, К …), которой удалось сделать прекрасный перевод «Мальте», после того как она ранее перевела «Родена» и «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке». Мой польский переводчик – господин Витольд Гулевич (Вильно…). Что касается переводов, сделанных ранее в России, я думаю, господин Мишель Цетлин мог бы предоставить Вам некоторые подробности; он сам занимался переводом некоторых из моих избранных стихотворений и всегда оказывал мне дружеское почтение. Господин Цетлин проживает в Париже (бульвар…)

В случае, если норвежский литератор Йоханн Бойер, хорошо известный во Франции, окажется в Париже, он, возможно, сообщит Вам несколько строк о моих произведениях и наших прежних отношениях. Очень небольшая часть моих произведений переведена на голландский, английский, итальянский и испанский языки, но у меня нет информации об этих переводах, и я даже не знаю имен переводчиков. Известный художественный журнал в Милане «Конференция»[52] опубликовал в одном из своих последних номеров некоторые из моих ранних стихотворений в превосходном переводе г-на Джантурко. Еще один итальянский журнал только что объявил о новых переводах благодаря заботе принцессы Турн-унд-Таксис. «Роден», подборка стихотворений и третий том были опубликованы в Америке очень давно: но и об этом я ничего более не знаю.

Как жаль, что великого Верхарна больше нет с нами, ведь он мог бы поведать Вам о том горячем доверии, которое он мне оказывал и из которого я на протяжении многих лет черпал глубочайшее утешение. Я уже рассказывал Вам об этом человеке и не решаюсь произнести ничего более, чтобы не заглушить тон моего голоса тяжестью написанных слов, если Вы хоть немного помните Верхарна.

Мне особенно досадно, что я не могу предложить Вам ничего по-настоящему стоящего от себя лично для этих гостеприимных «Тетрадей». Отсюда невозможно просмотреть мои старые бумаги в Мюзот, а что касается совершенно новых, то Валь-Монт отнюдь не то место, где можно исписать их моим почерком. Я демонстрирую перед Вами, дорогой друг, свою бедность: пусто!

Этой заметки «Первобытный шум»[53] (название не мое) все равно будет слишком мало. А найдете ли Вы что-нибудь более существенное в выпуске «Пражской прессы»[54], посвященном мне? Редактор этого литературного приложения удивил меня тем, что отыскал (Бог знает где!) те фрагменты из «Сонника»[55], о которых я совершенно забыл. (Книга так и не была закончена.)

Взгляните на эту прозу и на весь номер, над составлением которого, должно быть, потрудился человек, который неплохо покопался в моих сочинениях.

Вы упомянули о госпоже Х… Нет! У нее ничего нет, кроме нескольких посвящений очень личного характера и не представляющих никакой художественной ценности. Я всегда буду выступать против любой публикации подобных «эпизодов», которые теряют всю свою сокровенность, когда покидают человека, которому принадлежат. Я бы первым предположил, что это всего лишь счастливое совпадение; но я прошу Вас, давайте оставим эту затею.

Перелистывая свои книги в мягкой обложке (последние две сопровождали меня сюда), я не нашел ничего, кроме нескольких стихотворений, к тому же на французском языке (ибо, должен признаться, в душе своей продолжаю лелеять этого маленького «конька», вырезанного из ветки прихотливой сакуры). Может, мне стоило побороть искушение переписать для Вас несколько текстов? В вопросах искусства не может быть никаких поблажек; а. значит, я не должен ссылаться на Ваши. Вы сами решите, найдется ли среди этих строк несколько подходящих, чтобы представить меня в «Тетрадях». Если Вы цените во мне всего меня, то, вероятно, будете вынуждены не скрывать и присущие мне недостатки.

Прошу прощения за поспешность и некоторую импровизацию этих строк; здесь пишется не так, как хотелось бы, но прежде всего я не хотел обременять Вас ожиданием. Мое особое почтение Вашей жене, а Вам, дорогой друг, вся моя дружеская благодарность.

Несколько постскриптумов завершают это длинное послание:

Несколько P.S.:

Надеюсь, что возобновившееся увлечение нашим Мальте не слишком задержало Ваши собственные творческие наработки. Мне только показалось, что я видел новую объявленную или, по крайней мере, запланированную Вами работу?

Если эта маленькая книжечка в мягкой обложке с моими стихотворными набросками (очень жалкая брошюрка, как Вы можете в этом убедиться) доставит Вам удовольствие, пожалуйста, оставьте ее себе. Конечно, эти более поздние попытки не отражены в «Садах».

Отсюда мне трудно решить, кому бы я предпочёл отправить французского «Мальте» от своего имени. У меня нет с собой всех адресов, которые я мог бы Вам сообщить. Поэтому мне будет удобнее получить итоговые экземпляры чуть позже и разослать их самому. Надеюсь (наконец-то!) вернуться в свой Мюзот, в котором я не был с 20 декабря!

Отправка моих переводов Поля Валери была прервана из-за моего отъезда в Валь-Монт; а экземпляр, предназначенный для Вас, находится у меня: он будет отослан через несколько дней.

Распорядитесь, пожалуйста, адресовать мои рекомендации Эммануэлю Бове; я всегда стараюсь следить за его творчеством и с тем же вниманием, с каким отношусь ко всем его произведениям, прочел его любопытную и захватывающую повесть, появившуюся в «Свободных публикациях»[56]. Р.

Май 1926 года: получено «Разрешение на печать» для «Записок Мальте Лауридс Бригге». Тем временем Рильке проводит дождливую, неприветливую весну в Валь-Монт.

Здесь, – пишет он, – все больные в отчаянии от погоды, которая опровергает прекрасное название месяца и заставляет поверить, что даже на небесах идеалы приходят в упадок и что нигде больше нельзя чувствовать себя уверенно.

Но в тот день, 25 апреля, когда мое письмо принесло ему весть о наших планах и скорой публикации «Записок», поэт впервые за год услышал, как бы в предчувствии обновления и восстановления, зов кукушки, который через несколько дней подарил ему восхитительное стихотворение:

Вы уже слышали в этом году неутомимую кукушку? – спрашивает он госпожу М. в своем письме от 11 мая. – 25 апреля ее голос впервые тронул меня, голос, который для меня, как никакой другой, таит в себе опасность и коварство весны с её меланхоличной нетерпеливостью обновления. Первое «У» в вокале года, и вот оно уже удвоенное, и, ей-богу, произнесенное с напускной самонадеянностью существа, которое взлетает и пытается скрыться… Кажется, все успокаивается – но в повторном зове кукушки есть (уже!) что-то похожее на мимолетное признание в любви. Ах! Какая легкость, какое чудесное легкомыслие этой птицы, которая обещает и обещает, – слишком многое обещает… (Сравните с амурным упорством горлицы). Мне всегда хотелось сравнить эти кукушкины зовы с податливыми перчатками, с этакими серенькими перчатками, брошенными в комнату всем тем рукам, которые хотят схватить и удержать непостижимое (верите ли?) Эта птица-пересмешница щедро раздает эти нежные перчатки. Малларме мог бы навечно запечатлеть созвездие кукушки, чей образ преследует меня уже столько весен. Только он, только он один умел изобразить проекцию вещей, их астральную сущность, их воображаемый контур, который охватывает их, не вмещая, который высвобождает их в большей степени, чем связывает, и который, пережив их в бесконечности, воспевает безмерные стороны их бытия и их гордое, роковое блуждание. Если бы существовал небосвод для слуха (подобно небосводу, что изумляет наши глаза), не кажется ли Вам, что голос кукушки можно было бы найти на нем среди созвездий весны? Какой нежный изгиб он описал бы на этих небесах слуха![59]

Очередная встреча с Эдмоном Жалу в Лозанне ускорила это счастливое, весеннее развитие событий. «Разве это была только Лозанна? Это был почти Париж!» – восклицает Рильке, вспоминая эту маленькую поездку[60]. А в конце мая он, наконец, смог вернуться в Сьерру, попеременно останавливаясь то в Мюзот, то в менее суровом отеле «Бельвю» [Bellevue].

Тем временем в Париже я максимально использовал адреса и информацию, которые дал мне Рильке. Несколько статей уже были собраны в папке редакции «Ежемесячных тетрадей» с надписью: «Признание Рильке» [Reconnaissance à Rilke]. Даниэль Ропс, Жан Кассу и Марсель Брион были одними из первых, кто откликнулся на наш призыв. Вскоре к ним присоединились и другие: Эдмон Жалу, Франсис де Миомандр, Женевьева Бьянкис, Феликс Берто, Франц Эленс, Жак Бенуа-Мешин, Андре Жермен, Андре Берже.. Очень предварительные выступления, слабость которых мы чувствовали. Мы также выбрали фразу Рильке в качестве девиза нашего номера: «Ведь слава – это всего лишь воплощение всех недоразумений, которые возникают вокруг нового имени».[61] Но этот номер должен был стать призывом, отправной точкой. «Это посвящение, – написал я вместо предисловия, – полностью выполняет свою задачу, только если за содержащимися в нем осознанными и обоснованными утверждениями стоит эхо более тайной вибрации, а за ясными голосами тех, кто здесь выступил, – далекий, смутный хор всех более сокровенных провозглашений, которые до нас еще не дошли».

Поль Валери одним из первых прочитал небольшой сборник французских стихов «Сады» [Vergers], который по его предложению должен был быть опубликован в журнале «Новое французское обозрение». Рильке перевел «Чары» [Charmes] and «Эвпалинос» [Eupalinos], как он сказал Пьеру Клоссовски, «с большой любовью и уважением» – стоило бы приложить усилия, чтобы подробно изучить этот чудесный перевод. Мы были убеждены, что Поль Валери обязательно должен присутствовать в нашем журнале. Однажды утром мы с Франсуа Берже отправились к нему на улицу Вильжюст и изложили ему наш план. «Дайте нам хоть что-нибудь, пусть даже две или три страницы», – умоляли мы. «Две страницы? Но это же восемь дней работы!» – воскликнул Валери, уверяя нас в то же время, как сильно он хотел бы выразить любовь и благодарность, которую испытывает к Рильке.

Валери несколько преувеличил свою медлительность, потому что всего через три дня я получил следующее его размышление, в котором фигура Рильке выделяется как барельеф на фоне старинных стен Мюзот:

Рильке, мой дорогой Рильке, которому мои стихи обязаны тем, что им позволено зазвучать на неизвестном мне языке, – все сговорились отнять у меня досуг, а заодно и силы, которые мне нужны, чтобы достойно высказать то, что я о Вас думаю. Я хотел бы сделать это с изяществом, которое формируется во времени и в тишине. В этих великих благах мне отказано. Демоны всех мастей сражаются за то, чтобы распоряжаться каждым моим часом.

Помните, как меня поразило то великое одиночество, в котором я нашел Вас при первой встрече? Я оказался поблизости, проездом; по дороге в Италию Вы остановили меня и приютили на целых пару минут. Маленький замок, ужасно одинокий, на фоне величественного пейзажа с печальными горами, старинные, задумчивые комнаты с угрюмой мебелью, узкие окна – от всего этого сжималось мое сердце.

Моему воображению пришлось подслушивать бесконечный монолог совершенно одинокого сознания внутри Вас, не отвлекающегося ни на что, кроме самого себя и ощущения своей уникальности. Я не мог понять такого отстраненного существования – с его чередой нескончаемых зим, запредельным знакомством с тишиной и безмерной свободой, предоставленной Вашим мечтам, Вашим животрепещущим, слишком сосредоточенным духам, заключенным в книгах, Вашей переменчивой гениальности почерка, Вашему могуществу памяти. Дорогой Рильке, мне показалось, что Вы заключены в чистом времени, и эта прозрачность слишком однообразной жизни, сквозь бесконечно повторяющиеся дни которой явственно просвечивает смерть, вселила в меня опасение за Вас.

Как я был простодушен, когда сокрушался по поводу Вас, в то время как Ваша мысль творила чудеса из той самой пустоты и переполняла длительность своими плодами!

Ваше жилище – невысокая башня, волшебная башня Мюзот – вызывает лишь зависть. Этот жуткий покой, это величие тишины кажутся мне сейчас тем, чем они были для вас – восхитительным обиталищем духа. Если бы они были даны мне по волшебству, я, несомненно, смог бы исполнить свой самый сладостный замысел – изобразить словами возвышенный облик вашей души. Увы, я знаком с ней отнюдь не по ее самым пленительным и знаменитым творениям. Мое невежество не позволяет мне сделать это. Но я узнаю ее с первого взгляда, я догадываюсь, на что она надеется, я проникаю в ее глубину, я предощущаю ее беспредельную отзывчивость ко всему; и нет ничего дороже для меня, чем ее нежнейшая дружба, всецело проникнутая той таинственной нежностью, которая и есть Ваша суть.

Признания некоторых зарубежных авторов завершили наше посвящение Рильке[62], которое, благодаря поразительному единодушию суждений, должно было продемонстрировать ключевое положение, которое этот одинокий поэт действительно занимал в европейской литературе. Томас Манн отклонил предложение, сославшись на то, что его рабочий график слишком плотный и что он уже отказывал немецким журналам в подобных случаях. Рудольф Касснер, находившийся в отъезде, не получил моего письма. «Какая жалость, – писал он мне позже, – я обычно не очень искусен в таких посвящениях, но я был бы счастлив сделать все возможное для моего друга Рильке». Напротив, испанцы Антонио Маричалар и Хосе Бергамин, с которыми мы смогли связаться благодаря помощи Жана Кассу, напомнили о путешествии Рильке, который приехал в Испанию как «впавший в самопоглощение серый пилигрим», чтобы наполнить себя светом. Кристиан Риместад рассказал о судьбах Якобсена и Обстфеллера и об отношениях Рильке с Данией. На наш призыв откликнулось множество других голосов: Хелене фон Ностиц и Пауль Цех из Германии, Х. Марсман из Голландии, Тивадар Раджити из Венгрии, Нино Франк из Италии, Витольд Гулевич из Польши, Макс Райхнер из Швейцарии, Камилл Гофман из Чехословакии… Маленькая «Записная книжечка» стихов[63], которой снабдил меня Рильке, почти полностью вошла в нашу подборку; я послал ему листки с корректурой. В его ответе вежливость принимает слишком скромные формы:

Дорогой друг,

На этот раз, чтобы не затягивать, я вынужден довольствоваться краткостью, хотя Ваше позапрошлое письмо вызвало у меня потребность выразить слова искренней, трогательной благодарности. Мне было трудно поверить, что Вы сочли материал из «Записной книжки» достойным полной публикации в «Еженедельных тетрадях». Не означает ли это, что я слишком благодушен к этим произведениям моей второй лиры? Но я не смею возражать против сделанного Вами выбора: вот корректурные листы, в которых я не нашел почти ничего, что хотелось бы поправить. Прилагаю несколько замечаний генеалогического характера и сопровождаю все это моей дружеской симпатией. Горячо жму Вашу руку.

Генеалогические замечания, которые упоминает Рильке, призваны были дополнить биографическую заметку, предназначенную для нашей брошюры; они гласили:

Герб: разделенный на черную и серебряную части, с двумя борзыми, бросающимися друг на друга (надпись отсутствует).

Согласно древнему преданию, мой род (который всегда носил один и тот же герб) происходит от Рильков из Каринтии, которые упоминаются среди дворян с 1276 года; отдельная ветвь обосновалась в Саксонии в конце пятнадцатого века. Оттуда многочисленные члены семьи в разное время эмигрировали в Богемию, где мой прадед владел замком Камениц на реке Линде.

Рильке придавал большое значение этим вопросам, но некоторые из его друзей не одобряли это несколько преувеличенное пристрастие. «В сущности, в нем было что-то от сноба или, что еще хуже, от авантюриста», – сказала мне однажды госпожа Альберт Лазард. «В приступе дурного настроения я однажды сказала ему это в лицо. Его голубая кровь, его благородное происхождение – все это было лишь плодом его воображения. На самом деле его предки, частично из Саксонии, частично из Каринтии, были фермерами, а его дедушка был управляющим!»

«Записки Мальте Лауридс Бригге» наконец-то появились в июле 1926 года[64], почти одновременно с «Садами» и «Признанием Рильке». Поэт ждал этих книг с гораздо большим нетерпением, чем мы предполагали. В последний момент небрежность издателя помешала его радости. Первые экземпляры еще не были отправлены в Валь-Монт, где, как мы предполагали, он будет находиться, когда я получил следующую телеграмму из Мюзот:

А что там с нашими «Записками», дорогой друг, которые, кажется, уже напечатаны? Я еще не видел ни одного экземпляра. Пожалуйста, напомните нашим издателям о моих пожеланиях.

Я поспешил отправить Рильке единственный экземпляр, который у меня был на тот момент, и объяснил ему произошедшую задержку. Он ответил мне 3 июля:

Дорогой друг,

на самом деле, я должен был немедленно сообщить Вам о своем возвращении; но я не думаю, что посылка, отправленная в Валь-Монт, может потеряться, ибо большая часть моей почты доходит до меня окольным путем. Итак, судя по тому, что Вы мне рассказали, это будет десять экземпляров; как только их я получу, то смогу оценить, сколько еще мне понадобится; тогда я обращусь к Вам с соответствующей просьбой, на что Вы мне дали свое разрешение.

В данный момент я занят рассылкой «Садов». Пусть эта маленькая книжечка напомнит Вам о Ваших давних планах посетить Вале и вдохновит Вас на скорейшее их осуществление. Как жаль, что мы не можем сегодня поужинать вместе, накрыв стол и для Мальте. Ваша жена, я уверен, тоже была бы рада такому соседу, которого она так часто видела в Вашем обществе. Прошу мне верить, дорогой мой друг и неутомимый сподвижник, сердечно Ваш

Через несколько дней пришло еще одно письмо, последнее этим летом: Рильке жаловался, что полученные им тома были помечены как «четвертое издание», и просил меня передать его разочарование издателям. Это было короткое письмо, написанное в спешке, поскольку Рильке собирался уехать в Рагац, где ему предстояло встретиться с княгиней Турн-унд-Таксис:

…На днях я направляюсь в Рагац, поэтому пишу Вам с некоторой поспешностью. Есть ли у Вас какие-то заветные планы на отпуск и скоро ли Вы их осуществите? Желаю Вам лета, которое сможет удовлетворить Вашу потребность в отдыхе, восстановлении сил и в завершении благословенных Ваших трудов!

Дополнительные экземпляры были отправлены ему издателем, который собственноручно ответил Рильке. Но сколько других томов уже находились в пути и направлялись – какими окольными путями? – к сердцам, которые их ожидали…