Глава 16



Торин

У Иден была задержка. Я понял это, когда просматривал ее профиль, чтобы подтвердить генетическую связь с родителями.

Жизнь явилась в срок, назначенный смертью.

Моя рука покоилась на диване, и отчет под кончиками пальцев будто обжигал кожу. Каэль принес его всего час назад. Переведенный и распечатанный на старомодной бумаге, он включал три страницы засекреченной целительской информации о матери Иден.

Я обещал ей, что найду ее семью.

Как безрассудно.

Я подумывал о том, чтобы уничтожить отчет. Я держал слово в каждом пункте нашего соглашения. Наверное, я мог бы позволить себе упустить этот один-единственный.

Я боялся отдавать ей результаты расследования. Боялся, что они разрушат ту хрупкую близость, что так мучительно росла между нами. Тишина расцвела разговорами. Одиночество сменилось общими мгновениями.

Ничто из этого не имело значения для глобальной цели — зачать ребенка, и все же я так дорожил этой близостью, что мысль о ее утрате заставляла пульс учащаться.

Лунный цикл назад мне было бы все равно. Я прибыл на эту планету, убежденный, что она ничего не может мне дать.

Теперь на ней была Иден.

Мое самое сокровенное желание.

Я сидел, вынырнув из тьмы воспоминаний, окутанный надеждой, которая походила на правду. Что, если я смогу дать Иден все, чего она заслуживает в паре? Что, если я смогу быть отцом? Что, если по необъяснимым причинам я не окончательно сломлен? Не дефективен? Что, если я не опасен для нее или своего ребенка, в то время как все остальные из моего «урожая» были опасны даже для самих себя?

Я налил себе еще бокал вина из черноплодной рябины, но терпкий напиток так и не коснулся губ. Из коридора донеслись торопливые шаги, и в животе все болезненно сжалось.

— Представляешь, я встретила девушку, которая ходила в ту же школу, что и я! — выпалила Иден. Ее бьющее через край возбуждение никак не вязалось с тяжестью у меня в груди. — Клянусь, я готова локти кусать, что согласилась всего на тридцать минут. Полчаса совсем не достаточно, чтобы завести подругу. А поскольку ротации постоянно меняются, кто знает, увижу ли я ее снова?

Она сбросила туфли и повесила пальто на стул. Я впитывал радость, исходившую от нее, прежде чем реальность заставила меня ее погасить.

— Я хотела тебя кое о чем спросить. — Она перехватила бокал из моей руки и села напротив. — Знаю, ты решишь, что я сумасшедшая, но я уже обсудила это с Нифалом, и он думает… Что случилось? Почему ты так на меня смотришь?

Дыхание застряло где-то в ребрах.

Откуда эта давящая боль из-за чего-то столь несущественного? Судьба ее родителей не имела для меня значения, так почему же мне так больно?

Я смотрел в ее прекрасные карие глаза на фоне надвигающейся катастрофы.

— Иден, я должен тебе кое-что сказать.

— Нам нужно нанять горничную? — пошутила она, пытаясь разрядить обстановку. Ее взгляд упал на желтую папку под моей ладонью, а затем метнулся обратно к моим глазам. — Что это?

Она уже знала.

Я понял это по тому, как она отстранилась от отчета и поставила напиток обратно на стол. В глазах ее заблестели слезы. Дыхание стало тяжелым, она закусила губу, а когда отпустила ее, лицо превратилось в постоянно меняющуюся гримасу ускользающих эмоций.

— Мои родители?

— Да. — Я взял папку и протянул ей. Мои руки дрожали даже сильнее, чем ее губы. — Я распорядился перевести это на твой язык, чтобы ты могла сама прочесть все подробности и не полагаться на мой пересказ.

Между нами вырос невидимый, осевший на моем теле тяжелым напряжением, хаос. Воздух в ноздрях казался застоявшимся. Никогда прежде я не сталкивался так близко с болью, которую наше вторжение причинило людям. Но из-за этой неконтролируемой потребности в Иден ее страдания проникали в самое мое нутро.

Тяжесть отчета в моей протянутой руке росла, но Иден лишь покачала головой.

— Разве ты не можешь просто рассказать?

Я кивнул и положил папку обратно. Слова царапали горло, будто я наглотался осколков лунного камня.

— Твоего отца передали на попечение целителю. Он получил огнестрельное ранение в живот, когда защищал твою мать от группы человеческих мародеров. Его не смогли спасти.

Прерывистый вздох сорвался с ее дрожащих губ. Она судорожно сцепила пальцы на коленях, словно пытаясь согреть их, а ее взгляд давно затерялся где-то в переплетении нитей белой обивки дивана. И все же ни одна слеза не упала.

Плечи дергались вверх-вниз, заставляя ее заикаться.

— А-а м-моя м-мама?

— В отчете сказано, что она хорошо перенесла адаптацию. В ее секторе ей предложили место в новом доме высокопоставленного офицера. Она готовила еду для его человеческой пары.

— О да, это в ее духе. — Сюрреалистичный смешок пробился сквозь дрожащий голос. — Мамино жаркое просто божественное, и… и ее к-капустный салат…

Первая слеза.

Она прочертила дорожку по щеке, задержалась на подбородке, а затем сорвалась и исчезла в черной ткани платья. Вскоре за ней последовали другие, и каждая будто падала мне на сердце, выжигая в нем дыру.

— Я могу ее увидеть?

Я непроизвольно покачал головой.

— В данный момент это невозможно.

— Что?! — рявкнула она, и ярость мгновенно смешалась с блеском слез. — Пожалуйста, дай мне ее увидеть! Как ты можешь просто сидеть и говорить, что это невозможно? Ты обещал!

— Я ничего подобного не обещал! — выкрикнул я, слишком ошеломленный ситуацией, чтобы звучать как-то иначе, кроме как холодно и непреклонно. — Я сказал, что найду твоих родителей, и я это сделал. Если уж на то пошло, я сдержал слово во всем.

Она ткнула пальцем себе в грудь, в районе грудины.

— О, а я нет? Разве я не позволяю тебе трахать меня каждый день?

— Перестань притворяться, будто тебе это не нравится, — прорычал я. — Думаешь, я не замечаю, как ты пялишься в потолок, чтобы отвлечься от того, как хорошо тебе со мной? Как ты сжимаешься вокруг меня, а потом дергаешь бедрами, пытаясь убежать от собственного пика удовольствия?

— И это ты выпаливаешь мне через минуту после того, как я узнала о смерти отца? Ты невероятен. — Она обхватила голову руками и отчаянно закричала. Следующие слова вырывались сквозь стиснутые зубы: — Я так тебя ненавижу! Надо было взять тот хренов пистолет и вышибить себе мозги.

— Значит, ты предпочитаешь смерть жизни со мной?

— Да!

Клянусь Тремя Солнцами, я проклял тот день, когда поймал ее.

— Надо было оставить тебя гнить в той комнатушке!

Она схватила мой бокал и разбила его о пол. Жидкость окрасила ее босые ступни светло-красными брызгами.

— Бесчувственный придурок!

— Ты думаешь, судьба твоих родителей ничего во мне не вызывает?

— Да, именно так я и думаю. Ты не способен чувствовать ничего, кроме эрекции. Да и как бы ты мог? Что ты знаешь о потере родителя? О том, каково это — тосковать по матери?

— То, что у меня никогда не было матери, не значит, что я по ней не тосковал! — Ярость рванулась наружу, удушающим кольцом стягивая горло. — По крайней мере, твои воспоминания об отце реальны, в то время как мои — лишь обрывки детского воображения. Ты тоскуешь по матери, которую еще увидишь, а мать, по которой тоскую я, никогда не существовала.

— Прости-и-и… — Дрожь сотрясала ее тело, угрожая повалить на пол в любую секунду. — Я не хотела этого говорить. Мой папа… Торин… мой папа…

— Не порежься об осколки, анам гайл. — Я подошел к ней, подхватил за бедра и перенес ее испачканные напитком ноги на диван. — Я тоже не имел в виду то, что наговорил. Мне жаль… мне жаль.

Она оказалась лицом к лицу со мной, и мольба в ее глазах заставила меня буквально впитать ее боль.

— Почему я не могу ее увидеть?

— Потому что она больна, Иден. — Я обхватил ее щеку ладонью, заставляя слезы течь по моей руке и впитываться в манжеты пиджака. — У нее возникла реакция на одну из вакцин, и сейчас она находится в изоляторе высокого уровня вне планеты. Это невозможно. Я делаю что могу, но даже мои руки иногда связаны.

И когда я подумал, что она уже не может стать еще меньше, она просто рассыпалась на части. Вся ее воинственность исчезла.

— Она больна?

— К сожалению. Ледяная лихорадка джал’заров.

— Она умрет?

— Нет, — мягко сказал я. Ярость, что вспыхнула во мне, угасла, залитая ее слезами. — Она полностью поправится. Но сейчас она заразна и будет оставаться такой еще несколько лунных циклов.

Она кивнула. Стала тихой, жалкой, совсем не похожей на мою Иден.

— Ты сказал, папу застрелили мародеры. — Она шмыгнула носом и вытерла слезы ладонью. — Это правда? Или это был кто-то из твоих людей, а ты просто не договариваешь?

— Я когда-нибудь тебе лгал?

Она покачала головой. Отсутствие колебаний немного подняло мне настроение. По крайней мере, в честности я был небезнадежен, даже если во всем остальном мне многого не хватало.

— Вот. — Я наклонился, взял отчет и протянул ей. — Спрашивай, если возникнут вопросы.

Она сдерживала рыдания, плотно сжав губы.

Глядя, как она растворяется в боли, мое тело сработало быстрее, чем разум успел сообразить, что делать. Я обнял ее за спину и прижал к своей груди.

Она не сопротивлялась, только уткнулась головой мне в плечо, позволяя держать себя.

— Хочешь, я отнесу тебя наверх?

Она кивнула, коснувшись головой моего подбородка.

Я подхватил ее ноги рукой, пока ее тихие слезы пропитывали мою форменную рубашку. Другой рукой я придерживал ее за плечо; отчет был крепко прижат к ее груди.

Путь до спальни занял больше времени, чем требовалось. Я замедлил шаг. Почти замирал на ступенях, чтобы украсть еще несколько мгновений, пока она прижималась к моему колотящемуся сердцу. Секунда, я опущу ее на кровать, и этот момент испарится.

Но вместо этого я сел сам, баюкая ее в руках и пытаясь поймать ее взгляд. В нем не было ни дискомфорта, ни неодобрения, поэтому я перебрался на середину матраса и прислонился спиной к изголовью.

До прибытия на Землю у ветусианцев не было понятия «секунды», но сейчас они казались настолько незаменимыми, что я считал каждую, пока держал ее. Иден никогда не подпускала меня так близко, так интимно, и это наполняло мою душу надеждой.

Но на что мог надеяться командир, захвативший ее в плен? На то, что она позволит мне остаться?

— Всякий раз, когда папа уезжал на задание… — ее голос дрожал. — Он всегда привозил мне шарф. Ну, такие пашмины из Ирака или Афганистана, с узорами из листьев и цветов. Иногда с птицами.

Я молчал, давая ей возможность выговориться или просто побыть в тишине. Меня устраивало и то, и другое, лишь бы она была рядом.

Она вытерла щеки тыльной стороной ладони и издала грустный, короткий смешок.

— Он уезжал так много раз, что весь мой шкаф был забит разноцветными пашминами. Однажды он привез мне два одинаковых, но я так и не сказала ему об этом. Я нечасто их носила, но мне был дорог сам жест. Это ощущение… чего-то родного.

Я погладил ее по волосам, что были шелком в моих руках, убирая пряди с лица.

— Тебе повезло, что у тебя есть такие воспоминания. Я помню, как в детстве выдумывал истории и рассказывал сверстникам, что отец учил меня ставить ловушки на иглокожих зверей. Или что моя мать была похожа на статую богини в храме Трех Солнц.

Ее рыдания сменились слабой дрожью, и я продолжил:

— Нифал разрешил мне завести питомца, когда я был маленьким, что-то вроде собаки. Ее звали Аврора, и она спала со мной в постели. Я не смог взять ее с собой, когда перешел в касту воинов, и это разбило мне сердце.

Грудь распирало от чувства, незнакомого и пугающего одновременно, которое усиливалось от того, как она тихо смотрела на меня.

— Я знаю, ты не веришь в судьбу, Иден. Но я верю. И я знаю, что был рожден, чтобы держать тебя в руках именно здесь и сейчас. Ты сильна до безрассудства, анам гайл. Но в моих руках ты можешь быть слабой. Плачь, я не осужу.

Она подняла руку к моему лицу.

Я зажмурился, почему-то ожидая пощечины.

Может быть, даже удара.

Но вместо этого ее ладонь легла мне на щеку.

Никто и никогда не касался меня так прежде — в этом жесте была неоспоримая нежность. Как бы сильно инстинкты ни велели мне отстраниться, я закрыл глаза и позволил себе раствориться в этом прикосновении. Не было ни отвращения, ни дискомфорта. Только умиротворение.

Она зашевелилась в моих руках, и когда я снова открыл глаза, они тут же наткнулись на ее губы в паре сантиметров от моих. Она смотрела на меня так же, как в тот день в аптеке, когда мы оба гадали, что происходит, пока наши общие мысли будто застыли во времени.

Я склонил голову. Мои руки крепко держали ее тело, но губы коснулись ее губ мягко. Иден ахнула и приоткрыла рот, втягивая мои губы в свои, давая мне понять, каков на вкус поцелуй, когда она отдает его добровольно.

Где-то на задворках сознания я готовился к тому, что она отпрянет в любую секунду, вновь вспомнив, что я — захватчик. Но ее рука скользнула с моей щеки на затылок, вовлекая меня в поцелуй еще глубже. Мой член стал тяжелым и напряженным, упираясь в ее бедро.

Я хотел быть внутри нее, и на сей раз не ради того, чтобы оставить ребенка в ее утробе. Я жаждал близости, жаждал ее принятия, которого, как я знал, не имел права ожидать. Так же как я никогда не заслуживал ее прощения за то, что отнял у нее планету, отца. Вещи, которые никогда особо не беспокоили мою совесть, теперь пронзали ее всякий раз, когда я о них думал.

Прежде чем она успела притянуть меня к себе еще ближе, я отстранился, прижавшись лбом к ее лбу и прерывисто выдохнув.

— Я оставлю тебя одну.

Но когда я собрался подняться с кровати, ее рука легла на мою.

— Я не хочу быть одна. Пожалуйста, останься.

Мгновение. Удар сердца.

Я кивнул и лег рядом. Сердце бешено колотилось, когда она пристроилась под моим боком, положив голову мне на грудь. Моя пара, скорее всего, уже носила моего ребенка. Знала она об этом или нет — я не понимал. Но она молчала, и я тоже не проронил ни слова.

Я хотел остаться. По правде говоря, я вообще не хотел уходить.

Ни сейчас.

Ни когда-либо.