— Значит, твоя мама не только разрешает тебе играть, но и сама придёт на нашу игру? — уточняет Сэм, когда мы выходим с последнего урока.

Я киваю.

Он обнимает меня за плечи.

— Твоя мама — ангел. Может, она и меня усыновит?

— Да ладно тебе. Ты же никогда не откажешься от маминого тикка масала[12].

Самир вздыхает.

— Верно. Боюсь, без этого я не проживу.

Мы заворачиваем за угол, и я замечаю впереди знакомые тёмные волосы. Эмма стоит у своего шкафчика. Её волосы, как обычно, растрёпаны, она кладёт учебник в сумку.

Раньше я бы развернулся и ушёл. Притворился бы, что не заметил её, — но после вчерашнего я не могу так поступить. Какая-то неведомая сила тянет меня к ней.

— Мне нужно кое-что сделать перед тренировкой. Ты иди вперёд, а я догоню, — обращаюсь я к Сэму.

— Только не задерживайся, иначе тренер будет в ярости, — предупреждает он, пятясь от меня.

— Не волнуйся, скоро буду.

Друг показывает мне большой палец и исчезает в толпе.

Я направляюсь к Эмме, чувствуя трепет бабочек в животе. Рука, которой я опираюсь о стену, дрожит.

— Привет, — говорю я. Мой голос звучит слишком высоко, и я снова чувствую себя маленьким ребёнком.

Она бросает на меня быстрый взгляд:

— Привет.

— Ты в порядке?

— Да, всё хорошо.

Эмма закрывает свой шкафчик, вешает сумку на плечо и отворачивается, чтобы уйти.

В моей груди закипает гнев. Как она может игнорировать меня после вчерашнего? Я провёл за рулём несколько часов, чтобы найти её и вернуть домой.

Я бросаюсь за ней, хватаю за запястье и разворачиваю к себе.

— Поговори со мной.

— Зачем?

— Потому что я волнуюсь за тебя.

Эмма сглатывает, глядя в пол:

— Не стоит. — Затем резко высвобождает руку и снова идёт прочь.

— Нет, — отрезаю я, забегая вперёд и вставая у неё на пути. — Я сыт по горло тем, что ты меня отталкиваешь!

Я не знаю, чего ожидал. Я никогда раньше не повышал на неё голос, но её безразличие раздражает меня ещё больше. Она даже не поднимает глаз.

— Я просто хочу поговорить с тобой. Это так неправильно?

Эмма переминается с ноги на ногу, дёргая ремешок сумки.

— Я опаздываю.

— Куда?

Я замечаю, как она слегка вздрагивает. Её глаза встречаются с моими.

— Это что, допрос?

На мгновение я замечаю в ней проблеск былой игривости. Не знаю почему, но мой пульс учащается, когда она смотрит на меня.

— Это просто вопрос.

— Вчера, пока нас не было, миссис Майерс упала, и мы с Мэллори собираемся её навестить, — сообщает она.

Это действительно веская причина, чтобы торопиться.

— С ней всё в порядке?

Эмма кивает:

— Да, но какое-то время она будет испытывать боль.

Странно разговаривать с ней вот так. Разговор должен даваться легко, но всё равно ощущается натянутым. Она говорит, но не так, как должна. Раньше она загоралась, когда рассказывала мне что-нибудь, а сейчас её свет тусклый и бледный.

И хотя Эмма сейчас не плачет, я вижу отголоски той несчастной девочки, которую видел вчера. Я не могу выбросить это воспоминание из головы. После стольких лет оно не должно так сильно задевать меня, но задевает.

В каком-то смысле она напоминает мне меня самого. Возможно, мы не так уж и отличаемся. Я отдалился от мамы, потому что не верил, что она меня поймёт, — и я ошибался. А что, если я ошибался и насчёт Эммы?

Я хочу ошибаться. Может быть, она отталкивала меня не потому, что изменилась. Может, она отталкивала меня, потому что ей было больно.

Я должен узнать правду. Если я этого не сделаю, то никогда не перестану гадать, что же пошло не так между нами.

— Встретимся на закате в домике на дереве? — спрашиваю я.

— В домике на дереве? — переспрашивает она, нахмурив брови.

— Придёшь?

По рукам разливается нервное напряжение, пока я жду её ответа.

— Не уверена, что это хорошая идея, — отвечает она, глядя мимо меня в поисках пути к отступлению.

— Пожалуйста. Обещаю, это не займёт много времени.

— Хорошо, — шепчет она. — Я приду.

***

Домик на дереве раньше казался таким волшебным. Когда я был маленьким, он находился не в трёх метрах от земли — он был так высоко в небе, что касался облаков. Он был сделан не из старых деревянных досок. Его соорудили из самой лучшей древесины во всём королевстве.

Теперь я стою перед ним, и та фантазия осталась где-то в другом мире. Краска облупилась, ставни на окне едва держатся, на фасаде растёт мох, а сквозь трещины в стенах пробиваются новые ветки.

Верёвочная лестница перекошена и, честно говоря, выглядит не очень прочной. Тем не менее, я хватаюсь за первую перекладину и забираюсь внутрь через отверстие в полу. Весь домик покрыт пылью. Повсюду разбросаны старые игрушки. Одна из старых кукол Эммы лежит на половицах — выцветшая, со спутанными волосами. Я поднимаю её и ставлю на крышку сундука с игрушками в углу.

Затем я сажусь у окна. Небо окрашено оранжевыми и розовыми оттенками, проступающими сквозь облака, похожие на сахарную вату.

Через несколько минут я замечаю Эмму, идущую со стороны своего дома. Она держит руки в карманах, пока нехотя приближается.

Подойдя к основанию домика на дереве, она запрокидывает голову и проводит пальцем по верёвочной лестнице:

— Ты уверен, что это безопасно?

— Только не говори, что ты боишься, — ухмыляюсь я.

Эмма хмурится, тряся лестницу.

— Я этого не говорила.

— Тогда поднимайся.

Эмма хватает лестницу, и та прогибается под её весом. Она продолжает подниматься, пока не оказывается почти наверху. Её голова показывается в проёме домика, тёмные волосы рассыпаются по плечам.

В воздухе раздаётся треск, и её глаза округляются от испуга. Взмахнув руками, Эмма цепляется за половицы.

— Майлз, помоги! — кричит она.

Я бросаюсь к ней — в этот момент лестница с грохотом падает на землю кучей досок. Эмма была права: здесь небезопасно. Я обхватываю её и подтягиваю наверх. Она спотыкается о что-то, и инерция опрокидывает нас обоих на пол.

Моё сердце замирает, когда мы оказываемся лицом к лицу, и я отчётливо вижу длинные ресницы, обрамляющие её глаза. Мои руки обнимают её, а она лежит на мне. Чувствую, как мои щёки заливает краска.

— Я тебя держу, — выдыхаю я.

Эмма пытается встать и отстраняется от меня. Она подтягивает ноги к груди и натягивает на них юбку. Она не смотрит на меня, но её лицо так же красное, как и моё. Неужели я только что заставил её покраснеть?

— Похоже, мы здесь надолго застряли, — хмыкаю я, глядя вниз на сломанную лестницу.

Эмма держит руки на коленях, нервно ёрзает и не может усидеть на месте.

— Отлично.

— Как миссис Майерс?

— Хорошо. Ну, не совсем… ей больно, но она поправится.

Я сажусь, стараясь слишком не приближаться. Не хочу заставлять её нервничать ещё сильнее.

— Это хорошо.

— Угу, — кивает она.

— Дома всё наладилось?

Эмма глубоко вздыхает и смотрит в окно, в сторону дома.

— Мы разбираемся. Вчера вечером мы с Мэллори долго разговаривали.

— Правда?

— Да. Может, это прозвучит странно, но осознание того, что она тоже переживает трудные времена, помогает мне чувствовать себя менее одинокой.

Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду:

— В этом нет ничего странного.

— Мэллори рассказала мне, чем занималась, — шепчет Эмма. — Я видела домашние задания, которые она копировала. Даже твои. Она очень сожалеет об этом, понимаешь? Она плакала, когда показывала мне это, но собирается поговорить об этом с папой и школьным психологом.

Я потрясён. Мэллори так боялась, что кто-нибудь узнает об этом. Она угрожала мне, используя мой секрет, и я могу только представить, что она проделывала то же самое и с другими.

— Серьёзно? Что заставило её передумать?

— Я сказала, что пойду с ней.

Вот та Эмма, которую я знаю. Она не жестока. У неё доброе сердце и она верна своим принципам. Если она готова помочь сестре таким образом, то я точно уверен: это всё та же Эмма, с которой я рос.

— Это мило с твоей стороны.

— Она сделала бы то же самое для меня, — пожимает плечами Эмма.

Я завидую её преданности Мэллори. Ничего не могу с собой поделать. Именно так было и у нас когда-то. Мы защищали друг друга, и даже спустя столько лет я не могу не скучать по этому.

Эмма переминается с ноги на ногу:

— О чём ты хотел поговорить?

— Почему ты меня оттолкнула? — выпаливаю я. Этот вопрос не даёт покоя, и я устал ждать ответа.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему ты меня оттолкнула тогда?

Её губы приоткрываются, челюсть дёргается.

— Ох… — Она потирает руку. — Это не имеет значения.

— Имеет.

— Нет, не имеет, — настаивает Эмма.

— Я хочу знать, — не сдаюсь я.

Она смотрит на вход в домик на дереве, и часть меня гадает: не собирается ли она сбежать, вместо того чтобы ответить на мой вопрос.

Эмма шумно сглатывает, а затем произносит:

— Я убила Дюка.

— Да, — шепчу я. — Ты это сделала.

Эта часть истории мне хорошо известна, но я не понимал того, что произошло потом. Почему она не извинилась? Почему игнорировала и избегала меня?

Она отводит взгляд.

— И что я должна была делать? Я же не могла это исправить.

— Но ты даже не попыталась.

По какой-то причине этот разговор кажется мне знакомым, будто я видел его во сне. Не могу избавиться от этого необъяснимого чувства дежавю.

Эмма кусает губы, избегая моего взгляда:

— Я не хотела.

— Почему? — молю я.

Она пожимает плечами:

— Сейчас это уже неважно.

Моё раздражение нарастает — меня злит, что она снова увиливает от ответов. Я бы не задавал этих вопросов, если бы они не имели значения. Я потратил бесчисленные часы, изводя себя этими вопросами.

— Почему ты не попыталась?

Она качает головой.

— Я больше не хочу об этом говорить.

— Почему?

— Потому что это в прошлом.

— Почему так сложно ответить на этот вопрос? — Я замечаю, что приближаюсь. — Я бы сделал для тебя всё. Я бы простил тебя…

— Потому что я хотела, чтобы ты меня ненавидел, — произносит Эмма, глядя на меня. Она произносит это так быстро, что я едва успеваю распознать услышанное. — Вот. Доволен?

— Что?! — вскрикиваю я. Своим признанием она словно бьёт меня под дых.

— Я хотела, чтобы ты меня возненавидел, потому что знала, что никогда не буду достаточно хороша для тебя.

Кровь стынет у меня в жилах, словно останавливается её ток к сердцу. Как она могла так думать? Она же была Эммой — единственным человеком, с которым я был по-настоящему близок в детстве. Неужели она правда верила, что одна ошибка сотрёт всё, что между нами было?

— Как ты могла так подумать?

— Потому что это правда. Я причинила тебе боль.

— Когда ты отвергала меня, мне было гораздо больнее, — признаюсь я. Слова слетают с языка, будто я всю жизнь ждал, чтобы произнести их. Они были заряжены и готовы выстрелить при первой же возможности.

Эмма кусает губы и качает головой. Не знаю, мерещится мне или нет, но её глаза кажутся напряжёнными.

— Да ладно. Мы и так уже отдалялись друг от друга.

Я вспоминаю свой первый год в старшей школе и то, как мало мы виделись, когда учились в разных школах. Была ли она права? Неужели к тому моменту наши отношения уже были разрушены?

— Я думал, ты не хочешь меня видеть.

Её глаза наполняются слезами, и она смотрит в потолок.

— Я не знала, как справиться с уходом мамы, и не знала, как поговорить с тобой об этом.

Разговор, который я подслушал вчера, проносится в моей голове. Моё сердце болит, когда я думаю о том, как сильно её ранил уход мамы. Все эти годы она носила в себе столько негативных чувств, и теперь это начинает обретать смысл.

— Тебе следовало мне сказать, — еле выговариваю я. В груди разливается боль, мне хочется утешить её, но ничто из сказанного мной не изменит прошлого.

— Я думала, ты будешь счастливее без меня.

— Это смешно.

— Уверен? Ты выглядишь нормально. Когда ты перешёл в старшую школу, у тебя появились новые друзья. Когда мы проводили время вместе, я чувствовала себя виноватой, потому что ты вёл себя неловко и незаинтересованно, как будто мыслями был где-то ещё. Мы, наверное, всё равно отдалились бы друг от друга.

— Я вёл себя так не потому, что не хотел быть рядом с тобой, — возражаю я.

— Тогда почему?

Щёки мои горят, жар приливает к лицу, а сердце бешено колотится. Как она могла подумать, что я не хочу быть рядом с ней? Она — это всё, о чём я думал. Её улыбка. Её смех. Она сама.

— Потому что ты мне нравилась, — выдыхаю я. — И это меня пугало.

Её голова резко поднимается. Теперь Эмма полностью сосредоточена на мне. Её лицо бледнеет, а глаза расширяются, как у оленя в свете фар. Она лихорадочно обшаривает меня взглядом, ни на секунду не задерживаясь на чём-то одном.

— Скажи что-нибудь, — шепчу я.

Она моргает, затем делает глубокий вдох.

Ожидание мучительно, потому что я впервые полностью беззащитен. Все мои чувства лежат как на ладони, и единственное, что я могу сделать, — просто сидеть и ждать.

— Как я могла тебе нравиться?

— Ты серьёзно?

— Я была развалиной. Я и сейчас такая, и всегда буду.

Я ударяю ладонью по полу:

— Перестань так говорить о себе.

— Но это правда.

Я запрокидываю голову:

— Клянусь, Эмма, ты невыносима. Ты самый упрямый и твердолобый человек из всех, кого я когда-либо встречал.

— Ого, спасибо, — бормочет она.

— Дай мне закончить, — прошу я. Эмма замолкает. — Ты хоть понимаешь, насколько скучным было бы моё детство без тебя? Ты заставляла меня делать то, на что я никогда бы не решился. Не было ни секунды, когда я пожалел бы о встрече с тобой. Ты можешь не считать себя достаточно хорошей, но ты ошибаешься. Тебе не нужно меняться, чтобы быть как все. Ты мне понравилась именно такой, какая ты есть. Мне нравилось, что ты такая громкая и бескомпромиссная. Каждый день с тобой был приключением, и как бы сильно ты ни хотела, чтобы я тебя ненавидел, я всё это время скучал по тебе.

Она качает головой, глядя в потолок.

— Этого не может быть правдой.

— Посмотри на меня. Я лгу?

Эмма переводит взгляд на меня, и по её щеке скатывается слеза.

— Лгу? — спрашиваю я.

Её губы подрагивают и сжимаются, прежде чем она произносит:

— Нет.

— Моя жизнь не стала лучше без тебя.

Она вытирает лицо тыльной стороной рукава.

— Но столько времени прошло. Мы теперь другие, и я не думаю, что смогу простить себя за то, что сделала. Я ненавижу себя за то, что причинила тебе боль.

— Ты скучала по мне?

Её лицо озаряется закатным светом, а влажные глаза фокусируются на мне.

— Каждый день.

— Ты сожалеешь?

— Мне так жаль, что всё так вышло, — всхлипывает она. Слёзы льются водопадом.

— Тогда перестань наказывать себя. Я прощаю тебя.

— Просто так?

— Мы не должны быть врозь, Эмма. — Я касаюсь её руки и задерживаю дыхание. — Пожалуйста, вернись ко мне.

Она смотрит на мою руку, лежащую на её руке, и я чувствую на себе её пристальный взгляд. От этого взгляда по моей руке пробегают мурашки, и я так сильно хочу, чтобы она захотела быть со мной.

— Ты уверен? — спрашивает Эмма.

— Больше всего на свете.

Она вытягивает ноги и разводит руки в стороны, раскрывая объятия:

— Тогда обними меня уже.

Я улыбаюсь.

Вот она — моя Эмма. Я обнимаю её, и она отвечает тем же. От её тепла меня накрывает облегчение. Это чувство, которое я не могу описать. Как будто не хватало части себя, а теперь я наконец снова целый.

— Ты пахнешь по-другому, — заявляет Эмма, смеясь сквозь слёзы.

— Это плохо?

Она отстраняется, и на мгновение я боюсь, что мне придётся умолять её снова прикоснуться ко мне. Этого было слишком мало. Я не готов отпустить её. Но затем она обхватывает моё лицо и поворачивает его из стороны в сторону:

— И с каких пор ты бреешься?

Моё лицо заливает жар, пока Эмма разглядывает меня, и я замираю совершенно неподвижно — не хочу её спугнуть.

— Я повзрослел.

Она надувает губы:

— Даже не знаю, как к этому относиться.

— И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? — спрашиваю я, всё ещё не оправившись от шока из-за того, что мы ведём настоящий разговор. Удивительно, как легко это даётся.

— Не знаю. Мне придётся привыкнуть.

— Что ж, можешь пялиться на меня сколько угодно.

Её глаза расширяются, а щёки приобретают розовый оттенок.

— С каких пор ты так разговариваешь?

— Забавно заставлять тебя краснеть.

— Мне кажется, ты краснеешь больше, чем я, — ухмыляется Эмма, похлопывая меня по щеке.

— Сомневаюсь.

Она наклоняет голову и смотрит на меня.

— Я докажу это. Дай мне свой телефон, и я сделаю снимок.

— У меня нет телефона.

— Что? — ахает Эмма и прикрывает рот рукой. — У меня тоже нет, — добавляет она, подбегает к проёму в полу и смотрит на бесполезную лестницу на траве. — Как мы позовём на помощь?

— Можем покричать.

Она задумчиво чешет затылок и выглядит не слишком уверенной в этом плане.

— А если это не сработает?

Я не волнуюсь. В конце концов, я с Эммой Адлер.

Уголок моего рта приподнимается:

— Похоже, мы нашли наше первое приключение.