Не знаю, что на меня нашло. Я позволил ей вывести меня из себя, что только сделало мой день в тысячу раз хуже, чем он был до этого. Мне стоило проигнорировать Эмму и позволить ей получить по заслугам за то, что она облила меня краской, но в тот момент, когда её рука коснулась моего лица, я сорвался. Что-то на меня нашло, и я не смог себя контролировать. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди, а в голове стало пусто.

Теперь я расплачиваюсь за это, драя пол до побелевших костяшек пальцев, и злюсь на Эмму, на себя и на весь мир.

Мой лоб блестит от пота. Я полон решимости выбраться отсюда как можно скорее. Миссис Хамфри всегда уходит из класса во время обеда, и если она так же забывчива, как вчера, то, скорее всего, снова оставила дверь незапертой.

Я встаю и открываю ближайшее к нам окно, впуская лёгкий ветерок, чтобы охладиться. Замечаю краску на подоконнике и веду взглядом по следу. Как будто оттирать пол и стены нам было недостаточно, мы умудрились испачкать краской ещё и потолок!

— Отлично, — бормочу я, почёсывая затылок. — Пойду поищу стремянку.

Эмма вытягивает шею.

— Да ладно тебе, зачем стремянка? — удивляется она, поднимает стул и ставит его на стол.

— Ни за что.

Эмма поднимает бровь, и напряжение на её лице спадает:

— Испугался?

Это так похоже на неё — предлагать способы убить нас и нуждаться в голосе разума, чтобы обуздать свои безумные идеи.

— Это небезопасно.

— Хорошо, — говорит она, забираясь на стол. — Я сделаю это.

Я хватаю её за руку:

— Не вздумай залезать на стул.

Она стряхивает мою руку, как непослушный ребёнок.

— Здесь не так уж высоко, и краски не так уж много. Это займёт две секунды.

— Я сам сделаю, — заявляю я, зная, что это единственный способ её остановить.

Эмма хмурится и смотрит на меня с недоверием:

— Правда?

Я киваю. Как бы она меня ни бесила, по какой-то причине я не могу позволить ей пострадать. Во мне снова просыпается эта раздражающая привычка защищать её, но то, что я не хочу, чтобы она упала, не уменьшает моей ненависти к ней.

— Хорошо. — Эмма отступает и жестом указывает на стул. — Он весь твой.

Я опираюсь руками на стол и встаю на него. Знаю, что это плохая идея, но всё же ставлю одну ногу на стул. По спине пробегает дрожь, когда тот слегка шатается.

— Держи ножки, — велю я Эмме.

— Нет, я не хочу…

— Просто сделай это.

Я знаю, что она не очень любит помогать, но мне хочется верить, что в её голове есть хоть капля здравого смысла. Даже если ей не хочется признавать, очевидно, что это небезопасно, и она может хотя бы придержать стул.

— Ладно, — стонет Эмма.

Её руки ложатся на мои ноги, а не на ножки стула. Я сглатываю ком, шокированный её замешательством и сбитый с толку тем, насколько нежным было это прикосновение по сравнению с агрессией последних двух дней.

— Стул, — хрипло произношу я и откашливаюсь.

— Что?

— Ножки стула. Не мои.

— Ой! — Эмма резко отдёргивает руки и вытирает их о юбку, словно испачкалась об меня. Её лицо вспыхивает красным. — Точно. Я поняла.

Она не поняла, но я не спорю. Жду, пока она возьмётся за ножки стула, затем протягиваю руку и оттираю краску с потолка.

— Ты слышишь это? — спрашивает Эмма.

Единственный звук, который я слышу, — гудение компьютера мисс Саймон.

— О чём ты говоришь?

— Тише. Слушай.

Я игнорирую её и продолжаю оттирать краску. Как обычно, она драматизирует. К счастью, краска легко отходит и не требует слишком много усилий. Я переворачиваю тряпку, чтобы убрать последнее пятно, и замираю. Я слышу это. Мимо меня проносится слабый жужжащий звук.

— Там пчела, — указывает Эмма.

Мой пульс учащается, глаза расширяются.

— Где?

— Не знаю, — пожимает плечами она, крутясь и оглядывая комнату. — Я больше её не слышу.

Это потому, что она больше не летает. Она ползёт, её крошечные лапки пробираются от моих волос ко лбу.

Кровь отливает от лица, и я заставляю себя дышать медленно, хотя мне хочется взвыть от ужаса. Я хочу смахнуть её, но знаю, что это делать нельзя. А вдруг она меня ужалит?

— Не двигайся, — просит Эмма, глядя мне прямо в глаза.

Я сглатываю. Как? Как этот день может становиться всё хуже и хуже? Я зажмуриваюсь, стараясь не поддаваться воспоминаниям о том, как у меня распухло горло и я не мог дышать, как бы ни старался.

— У тебя с собой «ЭпиПен»?

— В моём шкафчике, — бормочу я, едва шевеля губами.

— Хорошо, — кивает Эмма. — Мне его принести?

— Нет. — Пчела ползёт по моему веку и вниз по щеке. — Пожалуйста, сними её с меня.

— Тебе придётся наклониться.

Знаю, что мне нужно это сделать, но, не считая лёгкой дрожи в руке, я не могу пошевелиться.

— Не думаю, что смогу.

— Сможешь. Просто открой глаза.

— Я не могу.

Эмма снова касается моей ноги, но на этот раз не из-за путаницы. Она делает это намеренно.

— Посмотри на меня, помнишь?

Неужели она только что сказала то, что я думаю? Моё сердце на секунду замирает, тоскуя по нашему прошлому. Всё из-за одной отсылки к нашей прежней дружбе. Каждый раз, когда мне было страшно, она произносила эти слова: «Посмотри на меня».

Я открываю глаза.

Эмма протягивает руку, словно приглашая меня спуститься к ней. В её уверенном взгляде есть что-то странно успокаивающее. Та самая уверенность, которую я сейчас ненавижу, когда-то вызывала у меня восхищение, и именно она убеждает меня доверять ей.

Я беру её за руку и осторожно опускаюсь, стараясь не делать резких движений, чтобы не потревожить пчелу. Схожу со стула и присаживаюсь на стол.

Эмма подходит ближе, пристально глядя на моё лицо и наблюдая за движением пчелы. Она касается моей щеки пальцем, и моё сердце совершает немыслимое.

Оно трепещет.

Оно трепещет так же, как трепетало каждый раз, когда Эмма оказывалась рядом.

Я перестаю дышать.

В детстве Эмма была самой яркой частью моего дня. Я просыпался пораньше, чтобы побежать через дорогу и ждать её в нашем домике на дереве, предвкушая каждое приключение, которое она придумывала. Она была не просто другом. У меня были друзья и раньше, но Эмма была другой. Я восхищался тем, каким красочным казался мир вокруг неё, и каждое мгновение рядом с ней становилось приключением.

Она делала меня счастливым. Она заставляла меня смеяться.

Эмма не сразу заставила моё сердце затрепетать. Это пришло позже, и она не делала ничего особенного. Она была всё той же девчонкой, с которой я рос, с растрёпанными волосами, бегавшей босиком по заднему двору, но, когда мне исполнилось тринадцать, я вдруг понял, что она мне нравится.

Я помню это так ясно, будто это было вчера.

Мы сидели на мягком розовом коврике у её кровати, как делали это бесчисленное количество раз. Я прислонился спиной к стене, а Эмма должна была делать уроки, но вместо этого складывала лист с домашним заданием в замысловатый самолётик. Она сложила его так, чтобы передняя часть была тяжелее, а затем оторвала две полоски, по одной с каждого крыла, чтобы получились закрылки.

— Мы здесь уже час, а ты почти ничего не сделала, — пробормотал я.

Она нахмурилась и подняла самолётик обеими руками, словно он стоял на пьедестале.

— И ты называешь это ничем? Это шедевр!

— Ты понимаешь, о чём я, — проворчал я, придвигая учебник ближе. Мне тоже не хотелось заниматься, но мама бы разозлилась, если бы я вернулся домой без выполненного задания.

Эмма подняла самолётик вверх:

— Это мой лучший самолёт! Думаю, я довела дизайн до совершенства. Смотри!

Она запустила его в воздух — как делала с бесчисленным множеством других самолётиков по всей комнате, — но на этот раз он полетел прямо ко мне и угодил прямо в глаз.

— Эмма! — закричал я, зажмуриваясь и прикрывая глаза руками. Я не ожидал, что кончик самолёта окажется таким оружием, но глаз тут же зажгло, и он начал слезиться.

Я пожалел, что в тот день надел контактные линзы.

— Прости! Я правда думала, что это тот самый! — Она бросилась ко мне и, опустившись на колени, попыталась отвести мои руки: — Дай мне посмотреть.

Я перестал сопротивляться и позволил ей взглянуть. Она положила одну руку мне на щёку, а другой вытерла мои слёзы.

Эмма была так близко, что я чувствовал её дыхание на своей коже. Солнце освещало её лицо, и я впервые заметил, какие у неё розовые губы и как длинные ресницы загибаются к внешнему уголку глаз.

Моё сердце подпрыгнуло, я резко отпрянул и отвернул голову к стене.

— Что не так? — Она подняла руки в знак капитуляции.

— Я… мне нужно идти… там это… — запинаясь, проговорил я.

Это всё Эмма. Она была не просто кем-то, а моим лучшим другом, и мне казалось неправильным позволять своим мыслям блуждать в этом направлении.

Я встал, наткнулся на её комод и ушиб палец на ноге. Я поморщился, пытаясь засунуть домашнее задание под мышку.

Эмма бросилась за мной:

— Позволь мне помочь тебе…

— Нет! — крикнул я, боясь того, что случится, если она снова прикоснётся ко мне.

Она отступила, наклонив голову набок, отчего волосы упали ей на плечо:

— Ты в порядке?

Я взглянул на неё, и к моим щекам снова прилила кровь:

— Да… думаю, да… мне просто нужно покормить Дюка.

— Покормить твою собаку? — хихикнула Эмма.

— Да. Я забыл утром, — ответил я, тут же пожалев об этом.

Эмма закрыла дверь, преградив мне путь к выходу, и скрестила руки:

— Посмотри на меня.

Я поднял взгляд, смущённый и растерянный.

— Майлз, почему ты мне лжёшь?

— Я лгу?

Она посмотрела на меня то ли сердито, то ли весело:

— Ты собираешься сказать мне, что происходит?

Как я должен был объяснить ей, что от её взгляда у меня вдруг перехватило дыхание? Мне хотелось смотреть на неё не отрываясь. Но это был не тот взгляд, которым я смотрел на неё раньше. Я не просто восхищался ею. Это было желание запомнить её лицо настолько хорошо, чтобы я мог представлять его, закрывая глаза.

Я не мог ей признаться в этом, потому что сам до конца не понимал, что происходит.

— Прости.

Капельки пота выступили на моём лбу, когда я отодвинул её в сторону, чтобы выбежать за дверь в спасительный коридор.

Я сбежал, думая, что смогу оставить эти чувства в комнате вместе с ней, но они последовали за мной, впиваясь в меня мёртвой хваткой. С того дня я уже не мог смотреть на Эмму прежними глазами. Каждый раз, когда она оказывалась рядом, её прикосновения обжигали, а от её улыбки у меня сносило крышу. Я не мог сосредоточиться ни на чём другом.

Мне было ужасно неприятно от того, что я не мог это контролировать, а она могла не чувствовать того же, поэтому я держал всё в секрете.

Я думал, что однажды всё-таки признаюсь ей, но так и не решился.

Лёгкие сжимаются от недостатка воздуха, возвращая меня в настоящий момент. Я делаю вдох, а Эмма отступает, держа пчелу на своём пальце.

— Я поймала её, — улыбается она.

Я должен почувствовать облегчение, но бешено колотящееся сердце сбивает меня с толку. Что со мной не так? Это же Эмма. Никто и никогда не причинял мне такой боли, как она. Я ненавижу её, так почему же мои мысли возвращаются в прошлое?

Она подходит к окну и, дождавшись, пока пчела улетит, закрывает его.

— Мне нужно… — Прочистить голову. Сосредоточиться. — Мне нужно в туалет. Скажи мисс Саймон, что я скоро вернусь.

Я торопливо ухожу, спотыкаясь на ходу. Едва оказавшись в коридоре, я упираюсь руками в колени, чтобы отдышаться. В том, что только что произошло, нет никакого смысла. Вчера Эмма напала на меня, повалила на землю, избила до синяков. Почему я думаю о том, какой она была раньше?

Я трясу головой и продолжаю идти по коридору. Не знаю, куда иду, но мне нужно уйти подальше от Эммы и воспоминаний о нас.

Я заворачиваю за угол, и моё внимание снова переключается на главный приоритет. Дверь в кабинет миссис Хамфри приоткрыта, и, когда я прохожу мимо, там пусто.

Мой мозг работает на пределе, но это мой шанс получить ответы к тесту. Кто знает, представится ли мне ещё один шанс сегодня, поэтому, несмотря на то, что в голове у меня всё перемешалось, я оглядываюсь через плечо.

Вокруг никого нет, и я захожу в кабинет. Подбегаю к картотечному шкафу, хватаю папку «Четвёртый урок» и кладу её на стол.

Моё дыхание прерывистое, и я весь как на иголках, жду, что в любую секунду кто-нибудь войдёт.

Я перелистываю к разделу, который, по словам Мэллори, ей нужен, и просматриваю вопросы, чтобы убедиться, что это тот самый тест. Кажется, он содержит нужную информацию, а ответы написаны ручкой внизу.

Я хлопаю себя по карманам в поисках телефона, чтобы сфотографировать их. Это самый простой способ скопировать ответы незаметно.

Но телефона у меня нет.