Июльское утро выдалось прохладным, небо затянуло тучами; Лика Леонидовна допивала чай, стоя у открытого окна, смотрела на зеленые дворовые клены в серой туманной дымке и предавалась своим непростым мыслям.

Восемнадцать лет назад родилась ее старшая внучка, Полина. Строгая, умная не по годам, красавица, гордость семьи. Лика Леонидовна давно приготовила подарок на совершеннолетие девушки: серьги и кольцо с россыпью крохотных бриллиантов, выложенных в виде солнца. Внучке нравилось происхождение ее имени от древнегреческого – «солнечная», и она подчеркивала это: в цвете одежды, в аксессуарах; в шестнадцать Поле разрешили набить татуировку в виде солнца на запястье. Сделанный на заказ гарнитур с бриллиантами не мог не вызвать у внучки восторга. Девочки любят украшения, а когда они эксклюзивные – вдвойне.

Как жаль, что с другим важным вопросом тянуть больше нельзя.

Если до этого дня Лика Леонидовна сомневалась и в этих сомнениях оттягивала принятие окончательного решения, то сегодня она с полной ясностью осознала: с ее единственной дочерью Марией случилось что-то по-настоящему серьезное. Дочь, будь она в порядке, никогда не пропустила бы день рождения Полины.

Женщина решительно выпрямила спину, сделала большой глоток зеленого чая из чашки. Она верила в свою интуицию и большую, чем у обычных людей, чувствительность; Лика Леонидовна даже втайне гордилась, что «видит все насквозь». Сейчас ее чувства подсказывали, что дочь попала в беду: возможно, это связано с болезнью, или потерей памяти, или большими долгами, – кто знает, что она скрывает, вдруг сделки не такие удачные, как Мария рассказывает родным, и теперь у нее финансовые трудности… Что угодно, но с ее девочкой не все в порядке. А исправить это можно только одним способом: найти ее, найти как можно быстрее.

Поэтому нужно ехать в полицию. День совершеннолетия любимой внучки Лика Леонидовна планировала начать совсем по-другому, но больше медлить нельзя; и пусть сейчас только половина восьмого утра – чем раньше начнут действовать сотрудники, тем лучше.

Женщина открыла альбом, в который по-прежнему складывала фотоснимки, так и не привыкнув просматривать их в ноутбуке, и вытащила из-под пленки две фотографии: Марии на фоне ее автомобиля, во весь рост, и портретное фото. Жаль было отдавать их, но, когда дочь вернется, они снимут ее еще лучше. Эти кадры когда-то сделал зять, Петр; он умел выбрать красивый ракурс, подчеркнуть эффектную внешность жены. Надо будет его и попросить…

Вместе с мыслями о зяте в душе ворохнулось нечто темное; обуваясь, она подумала, что это он, муж Марии, должен ехать в полицию, он должен подавать заявление о розыске жены, он должен беспокоиться, что супруги нет столько дней. «Наверное, дети нужны только своим матерям», – подумала она, выходя из квартиры.

Звонок застал Лику Леонидовну в такси; «Инга» – было написано на дисплее смартфона. Мать Петра. Праздничные хлопоты в честь совершеннолетия Полины возглавила она: заказывала помещение для мероприятия, утверждала программу торжества, даже в оформлении банкетного зала участвовала; Лика Леонидовна не одобряла этой затеи: Полине всего восемнадцать, к чему столько пышности, да и внучка, вероятнее всего, хотела бы провести свой праздник где-то с друзьями. Но Ингу Давыдовну было не переубедить. И сейчас она наверняка звонила с ценными указаниями по все тому же поводу.

– Лика, дорогая, – голос сватьи звучал, как всегда, спокойно и властно, – хотела попросить тебя забрать цветы из «Вант де флори» в два часа дня. Мой мастер перенесла время, и я никак не успеваю.

– Не волнуйся, заберу.

– Ты можешь привезти их прямо к ресторану, только заранее позвони мне. Букеты поставят в воду, вручим последовательно.

– Инга, – как можно мягче сказала Лика Леонидовна, – тебе не кажется, что это чересчур? Не слишком ли пафосно для нашей девочки?

– Не слишком, – отрезала та. – И, поскольку у нас две девочки, я надеюсь, что вторая тоже не почувствует себя забытой на этом празднике.

– Конечно, Инга, конечно…

Полине всегда оказывалось больше внимания, чем ее младшей сестре; первая была желанным ребенком, вторая – со слов Марии – была оставлена волей случая, из-за нерегулярного цикла и пропуска сроков для аборта. Первая была красавицей, вторая собрала худшие черты всех родственников. Первая была умна и здорова… у второй в одиннадцать лет ухудшилось ментальное состояние, и уже четыре года Галина неофициально наблюдалась у двух разных психиатров; окончательный диагноз вследствие юношеского возраста все же ставить было рано, но оба доктора, независимо друг от друга, подозревали шизофрению. Так не хотелось в это верить…

– Просто хотела напомнить, что они обе – наши внучки, – с иронией произнесла Инга Давыдовна. – В обеих – наша кровь.

– Я помню, Инга.

– И не вина Галины, что один из ее генов поломался.

– Я знаю, – терпеливо повторила Лика Леонидовна и не удержалась, добавила неловко: – Инга, я сейчас еду в полицию писать заявление.

– Какое заявление?

– О том, что Мария пропала.

В мобильнике на некоторое время установилось молчание.

– Хорошо, – проговорила Воронина-старшая. – Конечно, я предпочла бы, чтобы ты дождалась Петра и поговорила с ним, но понимаю тебя. Это ведь твоя дочь.

– Спасибо. Я позвоню, когда закончу там, в отделе. И цветы не забуду…

Инга Давыдовна, первой отключив связь, медленно положила айфон на столик рядом с собой. Сватья, конечно, не нашла другого времени, как отправиться в полицию как раз на совершеннолетие Полины; ни днем раньше, ни днем позже – именно в праздник. Как и у Петра объявилась срочная командировка: ни неделей раньше, ни неделей позже. Ничего, Инга еще в состоянии сделать так, чтобы внучка замечала в этот день только хорошее.

В полиции суетное июльское утро отличалось от других только не слишком обычной для лета прохладой. В уголовном розыске, как и во всех других отделах, шла пересменка, сотрудники тихо радовались тому, что исполняющий обязанности начальника РОВД оказался меньшим фанатом построений, чем сам начальник, и впереди были по крайней мере две недели без торжественных «линеек». Юков, оперативник по линии пропавших без вести, объявленных в розыск и неопознанных трупов, опаздывал на работу второй раз в жизни; из-за – кому скажи – соседского ребенка. Тот начал орать еще ночью – как все дети, у которых колики или режущиеся зубки; но и под утро плач не затих, а когда Юков выходил из квартиры, то столкнулся с соседом Юрием Борисовичем, который со слесарным чемоданчиком в руке маялся у двери и прислушивался к детским крикам.

– Денисыч, – обрадовался сосед. – Слышишь, там малец надрывается?

– Слышу, – не стал отрицать очевидное Юков.

– Так того… внутри нету никого, что ли?

– Не знаю.

– Так надо дверь того… вскрыть.

– Может, там мать устала и спит, – предположил Юков. – Не уверен, что это хороший тон: вваливаться к чужим людям с утра.

– Так дите с ночи орет, – стоял на своем Юрий Борисович. – Моя хозяйка сказала, что грыжу наорет или слюной подавится. Открывать надо.

В конце концов Юков нехотя благословил соседа на взлом замка; как оказалось, не зря: голенький, в одном памперсе, крохотный ребенок в манежике от натуги посинел и орал уже из последних сил, а в грязной и захламленной квартире больше не было ни души.

– Вот падла, – воскликнул сосед и смачно плюнул прямо на пол, – шалава, курва, курица! Ты, Денисыч, на работу мальца заберешь тогда?

– В смысле? – оторопел Юков.

– Ну а куда его! Вишь, синий весь, а шалавы этой, курвы, нету. Ты ж у нас власть!

Юков представил, как заходит в РОВД с грудным ребенком, и вяло огрызнулся:

– У меня он тоже не порозовеет.

Нужно было вызывать сотрудника отдела по делам несовершеннолетних, а там уже по цепочке – участкового, представителя органов опеки, родственников «шалавы, курвы» – и дожидаться хотя бы одного из них; такой роскоши Юков позволить себе не мог, а сосед явно не собирался облегчать ему задачу. Спасла положение жиличка квартиры напротив, девчонка, спокойная и неторопливая.

– Что, опять бросила? – поинтересовалась она. – Третий раз уже. Хоть бы постучала, сказала…

– В каком смысле? – уточнил Юков.

– Ну Елька. Мамашка мелкой.

– А что, она часто его… то есть ее, бросает?

– Ну раньше не было, а сейчас, как проституцией стала заниматься, так через ночь просит: забери, посиди… – невозмутимо сказала девчонка. – Торопилась под клиента, видать, выездной был, вот и бутылочку не оставила. Давайте заберу мелкую, пока Елька не вернется…

Когда к Юкову вернулся дар речи от известия о том, что дверь в дверь с ним оказывают платные интимные услуги, он сообщил, что вызовет все необходимые службы, и попросил молодую соседку передать сотрудникам ребенка; та пожала плечами, равнодушно бросив:

– Да я и Ельку могу дождаться, она позже девяти утра не возвращается, клиентов столько нет…

На работу Юков ехал не в самом радужном настроении и по дороге так и не решил, что сделать с неведомой Елькой и ее проституцией: натравить участкового или поговорить с девушкой самому. Если кто-то из дружественных организаций будет проводить облавы и обнаружит притон под боком у оперативника районного ОВД, Юкову мало не покажется; это хорошо, что сам о таком соседстве узнал сейчас, а не из заголовков в интернете. Уведомив о произошедшем заместителя начальника отдела по делам несовершеннолетних, оперативник решил, что с «Елькой» поговорит лично, после чего подошлет участкового; а сам тем временем поспрашивает, кому в отделе нужны «палки», то есть раскрытые преступления, связанные с проституцией и притоном, и если в поведении горе-матери ничего не изменится, с удовольствием «сольет» адрес.

В дверях РОВД, около окошка дежурной части, он так спешил, что налетел на маленькую пожилую женщину в изящной летней шляпке; вскользь извинившись, помчался дальше, но его окликнул дежурный:

– Денис, это к тебе! Заявление!

Пришлось вернуться и извиниться еще раз, после чего Юков проводил женщину к отделу розыска, расположенному слева от выхода во внутренний дворик, и попросил:

– Постойте тут. Сейчас…

Женщина не дала договорить:

– Буду ждать, сколько нужно.

Порадовавшись терпеливости заявительницы, оперативник поспешил на планерку, но всех уже распустили; начальник розыска Хоминов уезжал на совещание в городской администрации. С некоторым облегчением Юков зашел в свой кабинет, просмотрел подкинутые на стол отписанные на его имя бумаги, после чего позвал заявительницу; та вошла, осторожно присела на предложенный стул, выпрямилась, сложив руки на коленях.

– Слушаю вас, – открыв в ноутбуке нужную программу, сказал оперативник. – Вы по поводу…

– Безвестного отсутствия. Так мне сказали там, на входе, что это так называется… У меня пропала дочь.

– Сколько лет дочери?

– Сорок два.

– Давно пропала?

– От нее нет вестей с одиннадцатого числа.

На календаре было семнадцатое, и оперативник вздохнул про себя. Срок приличный, не придерешься, все основания для тревоги есть; но если в отношении пропавшей без вести было совершено преступление, то за это время можно было спрятать ее вместе с уликами хоть в ущелье Викос[1].

– Сейчас заполним протокол, – сказал он, – и я возьму у вас объяснение, касающееся обстоятельств исчезновения. Фотографии захватили с собой или, может, на телефоне имеются?

– Взяла фотографии, – торопливо кивнула женщина, – две.

– Отлично…

Юков принялся заполнять протокол-заявление о пропавшем без вести: специальную форму, в которой отражались общие и особые приметы «потеряшки»: возраст, рост, вес, шрамы, татуировки, – а также сведения о работе, семейной жизни, друзьях и прочее; отдельно указывались время и место последнего пребывания, возможные причины исчезновения, принятые по поиску меры и иные важные детали. Заявительница представилась как Лайковая Лика Леонидовна: «В фамилии ударение на последнюю “а”, пожалуйста», – пропавшую без вести дочь звали Мария Алексеевна.

– Фамилия ее Воронина. Это по мужу. Я хотела, чтобы она осталась Лайковой, это красиво, но дочь решила, что нужно брать фамилию мужа, так правильнее…

– На текущий момент она официально замужем?

– Да.

– С кем проживает?

– С мужем и детьми. Двумя дочками. И, последнее время, со свекровью.

Юков перестал заносить данные и посмотрел на заявительницу с сомнением.

Разумеется, случалось всякое, и ни о какой предвзятости при приеме заявления о пропавшем без вести речь не шла. Однако то ли Рябиновск попал в аномальную петлю, то ли это Юкову так везло, но несколько раз за год заявление о пропавших без вести людях подавались просто потому, что из-за нарушенных внутрисемейных связей мнимые «потеряшки» отказывались общаться с заявителями, а иногда и сообщать им о своем местонахождении. Чаще всего это были вышедшие замуж девушки из неблагополучных семей. В пятый раз записывая объяснения о нежелании поддерживать связь с родственниками, Юков зарекся принимать подобные заявления. И вот опять.

– Может быть, – осторожно начал он, – ваша дочь просто не хочет общаться лично с вами?

Лайковая покачала головой.

– Понимаю ваши сомнения, – сказала она. – Но я не злая бабка, от которой сбежали родственники. Мы созваниваемся с Марией раз в два-три дня, иногда чаще, а раз в неделю она приезжает и мы вместе гуляем. Я в курсе ее успехов и неудач на работе, в курсе личной жизни.

– И тем не менее у нее могли быть свои секреты.

– Разумеется. Но одиннадцатого числа Мария забыла у меня документы. У нас был эмоциональный разговор, дочь собиралась уходить от мужа, я сомневалась в правильности этой затеи… В общем, она уехала без своей папки, которую взяла из машины. Я не слишком придала этому значения, только позвонила Маше, а она назвала себя, как обычно, растеряшей и попросила положить папку куда-нибудь поближе к выходу, чтобы на днях заехать и забрать. – Лайковая вздохнула. – А четырнадцатого числа мне позвонил коллега моей дочери и спросил про те самые документы, которые срочно понадобились начальству. Так я узнала, что Марии все это время не было на работе.

– Где она работает?

– В офисе на Баумана, риелтором. В общем, этот коллега оказался любовником моей дочери. И, когда приехал ко мне за папкой, сказал, что волнуется: Мария не отвечает на его звонки и последний раз разговаривала с ним как раз по поводу папки… Номер моего телефона был указан в ее анкете как «звонить при экстренном случае», вот Томи и позвонил… – Лика Леонидовна старалась держаться, но голос ее подвел. – Простите…

– Томи?..

– Это вот тот самый коллега. Он, кажется, хорват, у него такое странное имя… вроде бы Томислав. Я отдала ему документы и поехала домой к Марии, но там никто не открывал, и машины дочери не было. Она с семьей живет в СНТ «Малиновки», знаете, в пригороде… Я позвонила старшей внучке и спросила, где мама, и та ответила, что в командировке. Телефон моей дочери уже не отвечал на тот момент, наверное, разрядился…

– Командировка не подтвердилась? – уточнил Юков.

– Конечно, нет. Но была пятница, в офисе уже никого не было, а Томи сказал, начальство не принято беспокоить на выходных, из-за этого у Марии могут быть проблемы. А телефон у нее вроде бы давно барахлил…

Лайковая замолчала, опустив голову.

– Если с Машей что-то случится из-за моего промедления, – глухо сказала она, – я не переживу. Я еще ждала весь понедельник, думала, вдруг телефон сломан настолько, что невозможно извлечь номера… Во вторник поняла, что есть электронная почта и хотя бы туда Мария бы могла написать. Снова позвонила внучке и отправилась к вам. У нее сегодня день рождения, так неприятно сообщать о случившемся, но куда дальше медлить…

Юков задал еще несколько вопросов по поводу характеристик пропавшей Ворониной, записал марку и модель автомобиля, на котором она уехала, приложил к объяснению две фотографии; красивая молодая женщина, с чуть широковатым ртом, с копной темных, почти черных волос, со спокойными глазами.

– Она такая добрая у меня, – глядя на снимки, сказала Лайковая. – Отзывчивая. Не дай бог, на трассе решила подвезти кого… Сейчас столько ужасов об этом рассказывают, насчет попутчиков…

– Скажите, а в последнее время у нее были с кем-нибудь конфликты?

– Нет, – покачала головой заявительница. – Вот с мужем разве что могли быть, с Петром. Он такой у нее, собственник… вряд ли спокойно бы воспринял то, что Мария уходит. Но я об этом не слышала.

– Они часто ругались?

– Да как в обычной семье. Всякое бывало. Но одно дело – мелочи, а другое – вот так заявить, что уходит от него… Но в то, что Петр мог что-то сделать с Машей, я ни за что не поверю.

– А какая была конкретная причина ухода, ваша дочь говорила?

Лайковая поджала губы:

– Да. Этот ее коллега. Собиралась с ним строить семью. Я, откровенно говоря, считаю это большой ошибкой…

– Почему?

– Интуиция. Да и потом, менять почти двадцать лет счастливой семейной жизни на неизвестность – это глупо. Но Маша была влюблена…

Попрощавшись с заявительницей, Юков позвонил следователю, который дежурил от отдела СК, и сообщил о пропаже «человека с автомобилем». С некоторых пор граждан, пропавших без вести вместе с личным транспортом, выделяли в отдельную категорию: потенциально пострадавших от нападения на дороге. Конечно, никогда не исключалась версия, что пропавший потому и числится таковым, что взял машину и уехал по собственной воле куда подальше; но с тех пор, как участились разбойные нападения на водителей, а также случаи убийств на местных и федеральных трассах, эту группу «потеряшек» рассматривали обособленно.

– Супер, – кисло сказал следователь Шомин. – У меня тут травма на производстве, а в планах три допроса, выводка, и еще надо в суд успеть. Если на осмотр ехать, то ближе к ночи.

– Надо бы сейчас.

– Ну я стажера пришлю, пойдет?

– Давай, – не стал возражать Юков; комитетские стажеры часто делали осмотры даже основательнее следователей, ибо старались не ошибиться и фиксировали вообще все, что видели. Дождавшись шоминского практиканта Славу, оперативник кратко ввел его в курс дела, и они отправились в СНТ «Малиновки» по указанному Лайковой адресу, прихватив по дороге двух болтавшихся без дела студентов, также отправленных на практику, только в РОВД. Этих активно использовали во всех следственных действиях в качестве понятых, следя за тем, чтобы одни и те же фамилии не мелькали во всех протоколах одного уголовного дела.

Однажды неопытный следователь в легком уголовном деле о краже посчитал, что присутствие одних и тех же понятых при проведении всех следственных действий, от осмотра места происшествия до предъявления предмета для опознания, не является нарушением, и формально был прав; однако зампрокурора при проверке материалов сказал, что это уже не понятые, а лично заинтересованные лица, прямо-таки живущие данным уголовным делом, и вернул его на доследование. Урок учли и старались не повторять. Но количество стажеров и студентов было ограничено, а реальных понятых иногда днем с огнем не найдешь; а если и найдешь, так не на все места происшествия затащишь. Лично Юков однажды долго искал трезвого понятого на осмотр по убийству, случившемуся первого января в богом забытом хуторе Ровненьком, в котором и так проживало не больше двухсот человек. Жители поголовно были в хлам; относительно вменяемыми оставались дети, и стремительно трезвел убийца, задушивший жену. А напарнику Юкова, майору Муфаеву, как-то раз пришлось чуть ли не угрозами привлекать понятых к осмотру двух разложившихся трупов, которые преступник долгое время прятал в кладовке дома. Вонь там стояла такая, что зеленели и ко всему привычные сотрудники, а уж граждане убегали только при одном намеке, что придется зайти внутрь.

В СНТ «Малиновки», скорее всего, можно было пригласить на осмотр дома пару граждан, проживавших в ближайших домах; те пошли бы с удовольствием, особенно если оказались бы любопытными пенсионерами: кто откажется посмотреть на действия полиции вживую, да еще и в доме у соседей. Но все же лучше было перестраховаться; тем более стажеры были свежие, ходили на практику всего третий день.

Петр Воронин с облегчением понял, что успевает на день рождения дочери; бригадир на стройке оказался толковым, работники расторопными, и, пожалуй, за исключением самого проекта, придраться было не к чему. Воронину категорически не нравилось то, что должно было вырасти из начального этапа, но он был исполнителем и выбирать права не имел; попытка донести до шефа, что очередной торговый центр будет отличаться редкостным уродством, закончилась начальственным коротким: «И че?» «И ниче», – решил Воронин, с болью думая о нарушении строящимся зданием архитектурного ансамбля и понимая, что изменить ничего не сможет. Из плюсов – дело шло быстро, поездки сокращались до минимума, и теперь он летел по трассе в сторону Рябиновска, чтобы приехать как можно раньше; помимо банкета в честь совершеннолетия Полины, в четыре намечалось собрание в офисе с обязательным его, Воронина, присутствием, и туда тоже желательно было бы не опаздывать. Прикинув, сколько ему потребуется времени, Петр решил позвонить дочери, чтобы обрадовать ее.

– Спасибо тебе, – искренне поблагодарила Полина. – Хотя бы почувствую, что у меня есть семья. Пусть и с одним родителем.

– Прошу тебя, не обижайся.

– Я не обижаюсь, – с легкой грустью ответила дочь. – Просто знаешь, это не какой-то там первый день каникул, чтобы мама могла не приехать…

– Мама задерживается в командировке, – перебив ее, соврал Петр. – Список квартир огромный, дом-новостройка, желающих море. Очень много документации, и могут сорваться сделки, если все хорошенько не изучить.

– Я понимаю, папа. Но раз объект огромный, то в том городе, где его сдают, наверняка есть хотя бы один магазин со смартфонами! Чтобы купить там зарядку и написать мне.

– Может быть, она разбила телефон?

– Ну конечно. – Полина помолчала. – Понимаешь, еще эта торжественная часть, с родственниками, с какими-то вашими личными друзьями… Все будут поздравлять, обсуждать, что рядом нет моей матери, а я буду сидеть и думать: ведь она даже не попыталась…

Тон ее внезапно стал тоскливым.

– Полинка, разрешаю тебе слинять со своего дня рождения, – не выдержал Петр. – Подожди, пока любимые бабки подарят тебе цветы и произнесут речь, и уезжай, куда хочешь. Зови друзей, арендуй машину. Денег, сама знаешь, хватает. Бабушки первые выступят по торжественному расписанию, потом я скажу пару слов, и сразу убегай.

– Ты серьезно? – недоверчиво переспросила дочь.

– Абсолютно. Весь этот банкет – это праздник скорее для нас. Что ты такая взрослая и красивая. Вот мы посидим и поговорим об этом.

– А как же бабушка Инга? Она почти месяц готовилась.

– Беру ее на себя.

– Папа!!! – Наконец-то голос дочери заиграл радостными нотами. – Это лучший подарок! Я тогда звоню девчонкам!

Полина отключила связь; Петр коротко выдохнул и поздравил себя: здесь он все сделал правильно. Предстояло выдержать серьезный разговор с матерью, которая вкладывала всю душу в праздник совершеннолетия, но это уже были мелочи; тем более Воронин знал, как переключить ее внимание. Повод для этого был неприятный, но действенный.

В детстве Петр неудачно прыгнул в воду с трамплина и сломал шейные позвонки; долгая реабилитация, физиопроцедуры, травматолог, инструктор ЛФК, страх постоянной неподвижности – он запомнил все. Потом жизнь вновь вошла в привычное русло, пока однажды на трассе прямо перед машиной Воронина не произошло лобовое столкновение и отброшенная ударом «Хонда» не влетела в его автомобиль; резкое и своевременное торможение спасло Воронину жизнь, но хлыстовой травмы шеи[2] он не избежал. Все заново: больница, лечение, страх тетрапареза[3]. И снова все обошлось, но Бог любит троицу, и на одном из объектов Воронин, всегда максимально осторожный, поскользнулся и упал; с небольшой высоты, но самостоятельно встать смог с трудом, чувствуя боль в шее и общую слабость, и с подозрением на смещение шейных позвонков его отвезли в приемный покой. Врач маленькой больнички не выявил признаков смещения либо перелома, однако, посетовав на плохую оснащенность аппаратурой и отсутствие аппарата МРТ, настоятельно посоветовал обратиться в клинику в Рябиновске и следить за любым ухудшением состояния здоровья; а кроме того, походя диагностировал у Воронина признаки пионефроза[4]: Петр ранее действительно перенес пиелонефрит без должного лечения.

– Каменный век! – ругался доктор. – В чем была сложность нормально пройти терапию до выздоровления?!

– Времени не было.

– На инвалидности будет сколько угодно! Недолечил – жди нефрэктомию[5].

Именно об этой теме Воронин решил поговорить с матерью, после того как Полина тайком исчезнет со своего бала, как Принцесса-Золушка. И он точно знал, что это отвлечет Ингу Давыдовну. А мысли старшей дочери он уже переключил. Осталось как-то занять младшую, Галину, которая тоже не понимала, где находится ее мать.

До СНТ «Малиновки», где проживала пропавшая, добрались быстро, и участок Ворониных искать не пришлось: он был вторым от конца товарищества; вдалеке темнел сосново-лиственный лес, в низине зеленела высокая трава. Юков знал, что дальше протекает маленькая речка Синушка, и представил, как было бы чудесно любоваться по пути на работу этим пейзажем, а не однообразными высотными застройками; но пока что по карману ему было бы купить в «Малиновках» лишь небольшой участок под деревянный туалет.

– Красиво, – протянул Славик. – Дорогая здесь земля?

– Довольно дорогая. Все коммуникации проведены, так что место для богатых.

– А где работает эта… пропавшая?

– Риелтором. Но здесь дом ее мужа.

– А муж кем работает?

– Строителем. Что, – фыркнул оперативник, – профессию решил поменять?

– Не думал об этом, – честно ответил Славик. – Но подумаю.

Участок Ворониных окружал высокий ребристый забор; выйдя из машины, Юков сначала дважды нажал на белый квадратик с изображением звонка, после, не дождавшись реакции, постучал по воротам кулаком. Стальные гофрированные листы отозвались глухим гулом.

– Кто это? – раздался из-за забора голос. – Зачем вы стучите? Я слышу звонок.

– Полиция, – ответил оперативник. – Уголовный розыск, Юков моя фамилия.

– Чем обязана? – удивились за забором.

– Мы насчет Ворониной Марии Алексеевны.

Ключ в замке щелкнул, и калитка открылась; из нее вышла моложавая женщина с короткой стрижкой, в стильном спортивном костюме, с тщательно уложенными волосами. Она попросила предъявить удостоверение, ознакомилась с ним и представилась сама:

– Воронина Инга Давыдовна. У вас какие-то вопросы?

– Простите, а кем вы приходитесь Марии Ворониной?

– Свекровью. Я присматриваю за дочерьми моего сына, пока он и супруга в разъездах. Девочки сейчас в торговом центре.

– А где отец девочек? – уточнил Юков.

– Он на объекте. Он начальник бригады, – пояснила Инга Давыдовна, держась за ручку калитки. – Вернется сегодня или завтра. Повторюсь, в чем дело?

– В полицию подано заявление о том, что ваша невестка пропала без вести.

– Да, я уже в курсе, – кивнула женщина. – Мне звонила сватья. Но какое отношение к этому имею я?

– Можем мы осмотреть дом? – проигнорировал вопрос Юков.

Брови Ворониной-старшей медленно поползли вверх.

– Осмотреть дом? На каком основании? Для чего?

– Чтобы исключить совершенное в отношении пропавшей без вести преступление, – обстоятельно пояснил Славик, и женщина изумилась еще больше:

– В отношении Марии? В этом доме? О чем вы говорите?

– Так положено, – не слишком вдаваясь в подробности, сообщил Юков. – Так что же, разрешите пройти?

Инга Давыдовна развела руками и отступила в глубь двора:

– Как будто вы оставите мне выбор! Проходите, только снимите обувь в прихожей, у нас ковролин… – Увидев, что сотрудники смотрят на нее с сомнением, она добавила: – Хорошо, идите так, только старайтесь не наступать на все подряд… хотя я бы, конечно, предпочла первый вариант.

Снимать или не снимать обувь в ходе проведения каких-либо следственных действий или оперативно-разыскных мероприятий – дело каждого участника; разумеется, все без исключения предпочитали не разуваться, в том числе из соображений безопасности: а ну как кинется кто с ножом, что ж, если не получилось обезвредить, то босиком от него убегать? Лишь в случаях, когда нужно было максимально расположить к себе хозяина жилья, сотрудники аккуратно снимали обувь при входе; Юков решил, что данный случай к таким не относится, и пошел как был, кивнув и Славе с понятыми.

Дом Ворониных был двухэтажным и довольно просторным; широкие светлые коридоры, большие окна, задрапированные узорчатыми занавесками, обои спокойных тонов. Инга Давыдовна сообщила, что спальня ее сына и невестки располагалась на втором этаже.

– Все вещи Марии там, – сказала она, – а еще в ванной комнате. Зимнюю одежду мы убрали, но если она нужна…

– Мы сначала осмотрим сам дом, – остановил женщину Юков. – Если что-то понадобится, спросим.

Осмотр длился долго. Обычно при поступлении заявления о пропавшем без вести его место жительства проверяется с целью обнаружения либо следов совершенного преступления, либо свидетельств того, что человек покидал свой дом в спешке или, напротив, перед исчезновением вел себя как обычно; возможно обнаружение признаков борьбы, капель крови, клочков выдранных волос; на улице может насторожить свежевскопанная земля, следы волочения, обрывки одежды. Множество нюансов, на которые может обратить внимание посвященный человек и которые не заметят либо которым не придадут значения посторонние. Однако ни на участке, ни в доме, ни в подвале, ни на чердаке не обнаружилось ничего, хоть сколь-нибудь насторожившего бы оперативника и стажера. Инга Давыдовна, неотрывно следовавшая за их группой, молчала, но весь ее облик выражал иронию и смирение одновременно; когда осмотр был окончен, она спокойно подписала протокол и поинтересовалась:

– Теперь все?

– Все, – кивнул стажер. – Спасибо.

– Пожалуйста, – фыркнула Воронина-старшая. – Я провожу вас…

У калитки Юков сообщил, что по возвращении внучек домой им троим необходимо приехать в полицию, а после – в следственный отдел Следственного комитета для дачи объяснений. Женщина всплеснула руками:

– Вы смеетесь надо мной?

– Почему? – не понял оперативник.

– У нас сегодня праздник, совершеннолетие старшей внучки! Нет, это исключено, никакой полиции.

– Вы хотите, чтобы мы оформили это приводом? – вкрадчиво спросил Юков. – Тогда день рождения точно ей запомнится.

– Вы меня без ножа режете! Хорошо, как только дети вернутся, мы сразу приедем к вам. РОВД, что на Коммунистическом?

– Все верно. Долго мы вас не задержим, – пообещал оперативник. – И скажите, у вас есть догадки, почему мобильный Марии так долго находится вне зоны доступа? Она часто его отключала?

– Я бы сказала, что он часто отключался сам. Мария не слишком аккуратно заряжала телефон, – пожала одним плечом Инга Давыдовна. – И зарядки постоянно ломались, она их перекручивала. Так что это как раз неудивительно.

– Спасибо вам еще раз, и ждем в отделе.

Воронина-старшая с недовольным видом кивнула, закрывая за непрошеными посетителями дверь.

– …Что теперь? – поинтересовался Славик, когда они отъехали от дома. – Надо будет еще к матери Ворониной съездить, там все осмотреть?

– Можно. Чем больше бумаг, сам знаешь…

Осмотрели и однокомнатную квартиру Лайковой; аккуратное уютное жилище, тоже в светлых тонах, цветочки на подоконниках, картины на стенах. Заодно Юков попросил фотографию супруга пропавшей Марии, и ее любезно предоставили, продемонстрировав на экране айфона.

– Раньше все снимки в ателье печатались, – задумчиво произнесла Лика Леонидовна. – Каждая фотография была дорога, выбирали место в альбомах, компоновали. Мы готовились, позировали. А сейчас…

Не дав увлечь в ностальгию себя и Славика, который вообще вряд ли помнил такие времена, Юков еще раз уточнил, не было ли у пропавшей последнее время проблем, которые беспокоили ее, помимо ухода от мужа.

– Младшая дочь ее волновала, – подумав, ответила Лайковая. – Проблемы со здоровьем, социальная адаптация… Но у них были деньги, чтобы лечить Галиночку. Маша просто переживала, как будет развиваться и вливаться в общество больной ребенок. Сами знаете, сейчас и здоровым непросто… А в остальном – все в порядке. О работе она тоже не говорила ни одного плохого слова, ее поощряли, давали грамоты… И Томи, ее любовник, не давил на нее, не торопил с уходом…

– И вы считаете, что, признайся Мария мужу, что уходит от него, он не мог бы совершить в отношении нее преступления?

– Что вы, – отмахнулась Лика Леонидовна, – Петр – чудесный человек. Властный, да, но выдержанный, спокойный. Может быть, они и поругались бы, но после зять с миром отпустил бы мою дочь. Я повторяю: это я не хотела, чтобы Машенька бросала семью, сама она ничего не боялась…

По всему выходило, что Воронину окружали сплошь положительные люди; на работе – одни поощрения и повышения; любовник терпеливо ждал, муж был снисходителен, завистников тоже не установили… Тогда куда могла пропасть молодая женщина на ярком автомобиле?

В практике Юкова бывали случаи, когда объявленные пропавшими без вести граждане находились в другом регионе целыми и невредимыми и объясняли свое исчезновение усталостью от привычного образа жизни. Но у такой категории лиц отсутствовали дети и стабильная работа… Чаще же всего при той совокупности обстоятельств, которая наличествовала в материале проверки по пропаже Ворониной, потеряшек находили мертвыми, и в лучшем случае – от приступа внезапной болезни, или ДТП, или, бывало и такое, в результате суицида. В основном же исчезнувшие граждане, бывшие при деньгах и с транспортным средством, становились жертвами внезапных или спланированных нападений и умирали смертью мучительной.

Вспомнив дело двухгодичной давности, когда семья нелюдей, ныне покойных, останавливала на трассе автомобили, высылая к дороге якобы просящего помощи ребенка, а потом расчленяла хозяев машин и ела части тел, Юков мысленно вздрогнул. Что, если, как в стандартном фильме ужасов с продолжением, кто-то из проклятого семейства не сгорел в старой избушке зимой, а ухитрился провести ту роковую ночь не дома и теперь продолжает славную традицию антропофагов[6]? Это дело выпило, продолжая людоедские аллегории, столько крови из сотрудников РОВД, что еще один его виток в текущем десятилетии, наверное, некому было бы потянуть. Отогнав непрошеные воспоминания, капитан попрощался с хозяйкой квартиры.

– …А что теперь? – Славик, как обычно, не менял репертуар. – Осмотрим офис?

– Офис подождет, – уверенно сказал Юков, заводя мотор машины. – Во-первых, она там не появлялась с момента исчезновения, а во-вторых, слышал? Воронину ждало повышение. Что мы там будем искать?

– Записки какие-нибудь. С угрозами. От недовольных клиентов.

– Недовольные клиенты в суд подадут. А если и начнут писать, то СМС, а уж никак не бумажки подкидывать.

В словах стажера была доля истины, но у Юкова и без того хватало дел; а если следователь сочтет нужным интересоваться риелторской деятельностью Ворониной и искать мифические записки, пусть сам туда и отправляется. Или, в крайнем случае, они осмотрят рабочее место пропавшей, когда наведаются к ее любовнику…

Томислав Вукас перепроверил реквизиты договора, отправил файл и отодвинулся от стола, потягиваясь; клиент должен был подъехать через час, времени более чем достаточно; даже зеленый чай успеет выпить. И дыхательные упражнения не помешают, чтобы не думать о проклятых бумагах. Не думать, куда Мария дела часть важных документов, без которых дела могут пойти не по плану. Хорошо, что удалось забрать хотя бы одну папку у ее матери; но там была хорошо если половина документов! Вместе с Марией пропали общие полугодовые наработки, контакты людей, предварительные договоренности, потенциальные клиенты, которых нужно было заполучить себе в ближайшее время, пока не пошли нехорошие слухи. А значит, пропали и еще не полученные деньги. А нехорошие слухи вполне могут и начаться раньше, чем предполагал Вукас, и тогда он останется без гроша. А так хочется начать работать на себя.

«Надо было сразу забрать у нее эти бумаги, – зло подумал он. – А теперь – где их искать?!» Директор фирмы сначала разозлился на отсутствие Ворониной, потом обеспокоился, а сейчас рвет и мечет: это и его прибыль тоже; но у него – прибыль, а у Вукаса – возможность новой жизни.

Хорошо бы сейчас сесть в позу лягушки или лотоса! Когда у Вукаса будет свой кабинет, он станет использовать все практики, а пока придется довольствоваться дыханием 4–4-8, максимально не привлекающим внимания, и смотреть на июльскую зелень за окном.

В полиции привычно бурлила жизнь; на вернувшегося из «Малиновок» Юкова в дверях отдела розыска налетел новенький сотрудник, лейтенант Кимиров, и с ходу стал излагать детали какого-то происшествия.

– Киндер, не тарахти, – остановил его капитан. – Во-первых, привет… Во-вторых, помедленнее. Куда ты выезжал?

У Кости Кимирова ударение в фамилии ставилось на первую гласную, отчего в отделе его поначалу называли то Киллеровым, то Киндеровым, а от замначальника полиции общественной безопасности Панкратова, который частенько любил влезть не в свои дела, чтобы их комментировать, он услышал зачем-то брошенное в свой адрес «Кикиморов». Костя в долгу не остался, назвав замначальника ПОБ Кастратовым, и сотрудники перестали друг с другом здороваться. Это напоминало уровень детского сада, но иногда и у взрослых серьезных людей рассудок, бывает, сбоит. «Киндеров» по итогу сократилось до «Киндера», а вот Панкратову пришлось похуже.

– Пожар в Красногорном, – нетерпеливо повторил Кимиров, – двое колдырей обгорели до головешек. Я их в морг отправил, съездишь потом, опишешь как положено.

– А документы какие-то остались?

– Да, в несгораемом сейфе, как раз код подбираем. Ну какие документы, Денис, весь дом от жара обуглился. Там и от людей одни скелеты. Ну один точно хозяин дома, а вот другой – непонятно. Но вроде тоже мужик.

Зная Кимирова, Юков не сомневался, что тот сделал максимально возможное, чтобы установить личность покойных; однако в таких ситуациях он предпочитал выезжать на место происшествия сам. Была на его памяти пара случаев, когда на месте сгоревших домов находили останки «точно хозяина», а потом загулявший или уехавший в командировку хозяин, вернувшись, с удивлением узнавал, что его уже отпели. Бывало и такое, что родственники в состоянии стресса опознавали фрагменты сгоревших тел и даже хоронили их, а после оказывалось, что в гробу лежит чужой человек, случайно забредший в дом перед пожаром. И этого человека так же активно разыскивает, например, отдел розыска соседнего города.

– Не переживай, – прочитал его мысли Киндер, – участковый там крепкий, разберется, кто помер. Там в другом загвоздка, не криминал ли это.

– Почему криминал?

– Ну я не специалист, но вроде у одного на черепе трещина.

– Час от часу не легче! – выругался Юков. – Так а следователя почему не позвал?!

– Да ты Шомина знаешь, у него вечно – допросы, очные ставки, давай вечером… Стажер приехал, низенький такой, но он еще меньше моего разбирается. И потом, кто его знает, может, это от жара кости лопнули.

– На черепе?!

– Ну ладно, может, упал и ударился. Или посмертно. Или вообще это от операции след, а я не понял… – махнул рукой Кимиров. – В общем, трупы забрали, а судмед если скажет, что смерть насильственная, тогда уже Шомин пусть свои допросы хоть на декабрь переносит и едет.

Юков недовольно подумал, что в который раз нарушаются разумные пределы участия стажеров в следственных действиях. Конечно, изредка встречались уникумы, которые могли работать самостоятельно уже через месяц интенсивного сотрудничества, однако большинство из бывших студентов были очень хороши в теории, но не слишком представляли себе, что с ней делать на практике. Одно дело – посылать стажера осматривать место происшествия по незаконному проникновению в жилище: там практически всю работу по осмотру возьмет на себя эксперт-криминалист, только успевай записывать, а участковый тем временем опросит всех очевидцев. Но другое – в ситуации, когда от правильной оценки обстоятельств произошедшего зависят и последующие действия следственно-оперативной группы. Если два пьяницы приняли погибель от отравления угарным газом либо от термического воздействия или падения конструкций дома – это одно. Если кого-то из них до пожара придушили либо тюкнули по голове до смерти, нужно устанавливать весь круг лиц, возможно причастных к криминалу, а также свидетелей, очевидцев и прочее. А как может понять, что произошло, стажер, едва ли не единожды сталкивавшийся с осмотром трупов?

Справедливости ради, Юков не смог бы назвать случаев, когда из-за неверных действий практикантов терялись важные улики, а вот следователя, уронившего орудие преступления в канализацию и никому не сказавшего об этом, помнил. Тогда с неба лил чудовищный по своей силе дождь; убийство произошло за гаражами: муж подкараулил любовника жены и трижды ударил его ножом в грудь. Нож обнаружили, тщательно упаковали и передали следователю; после осмотра, направляясь к машине, тот поскользнулся на мокрой дорожке и упал, повредив правую руку. Пока незадачливого следователя поднимали, пока смотрели, что с конечностью, пока везли в травмпункт, о вещдоке, разумеется, никто не вспоминал; а спустя три недели пришла судебно-медицинская экспертиза с заключением о том, что удары, обнаруженные на трупе, не могли быть нанесены ножом, представленным на исследование.

Дело едва не развалилось, а преступнику всерьез решали не продлевать нахождение под стражей, когда следователь признался, что «тот самый» нож он выронил при падении и он через щели провалился в ливневку; ничтоже сумняшеся, чтобы не позориться, следователем было принято решение заменить нож на похожий. Ливневку вскрыли, нож нашли, но нервов было испорчено изрядно, а еще больше затрачено сил и времени. В этом плане стажеры, пожалуй, были попредсказуемее, потому что о любом своем косяке рассказывали сразу. И все же Юков терпеть не мог неопределенность и поставил себе напоминание набрать номер телефона судебно-медицинского эксперта через пару часов.

– Ну, еще две кражи, насчет твоих тем – больше ничего, – закончил Кимиров.

– Ладно, – решил Юков, – с пожаром разберемся. Идем к себе.

За дальним столом в просторном кабинете, чудом доставшемся простым сотрудникам, а не руководству, сидел оперативник по линии тяжких и особо тяжких преступлений майор Муфаев и что-то изучал с мрачным видом; обычно чистый, стол его был завален папками и документами.

– Ты материал по Ворониной уже видел? – поинтересовался у него Юков. – Он нам двоим отписан.

– Видел, видел…

Мало довольный тем, что ему тоже придется включаться в работу по пропавшей без вести, Муфаев постучал согнутым пальцем по стопке бумаг:

– У меня еще вон… с прошлой недели, и ни на миллиметр тоньше не стала. Почему ты решил, что по Ворониной криминал?

– Не решил, предположил. Но обоснованно: двое детей, одна из которых несовершеннолетняя, стабильная работа, плюс пропала с машиной.

– Тут написано, что у нее любовник был.

– Был, – кивнул Юков. – Но она к нему не ушла. Точнее, не дошла, но вообще собиралась. Я изначально выдвинул предположение, что муж к исчезновению руку и приложил, хотя даже теща утверждает, что он святой человек, терпеливый как удав.

– А по камерам что? Где автомобиль?

Муфаев хорошо помнил те дни, когда чуть ли не единственными приборами-фиксаторами на протяжении всей дороги были радары сотрудников ГИБДД, и не «БИНАР» и «Арена», а максимум «Искра». И ручная видеокамера. Теперь же, когда устройств понатыкано на каждом столбе, а «сигнал жпс» отслеживается при желании чуть ли не с погрешностью в полтора метра, Муфаев никак не мог объяснить, почему многие преступления по-прежнему остаются нераскрытыми. И активно выступал за оцифровку всего человечества и тотальный контроль, периодически даже приводя какие-то разумные доводы.

– По камерам ее авто одиннадцатого вечером выехало в сторону СНТ «Малиновки», но по дороге потерялось. После моста.

– А что за авто?

– «Дэу Матиз».

– У-у, – присвистнул майор, – да его в любую лужу могли столкнуть, вот тебе и потерялся. Цвет хоть не серый?

– Красный, – пожал плечами Кимиров, – а толку, все равно не обнаружен.

– Запросили билинг, – внес свою лепту в разговор Юков, – но свекровь говорит, что пропавшая не очень аккуратно заряжала телефон, так что я не слишком на результат надеюсь.

– Неаккуратно заряжала? Риелтор? Ты серьезно?

– За что купил, – развел руками Юков, усаживаясь за свой стол. – Хотя действительно странно, это же основной рабочий инструмент. В общем, ищем машину, опрашиваем родственников, все как обычно. А муж сейчас в командировке, но вроде бы сегодня возвращается.

– Вот с ним в первую очередь надо разговаривать, – пробормотал Муфаев, погружаясь в свои бумаги.

К облегчению Юкова, в течение получаса поступили сразу две хорошие новости: нашлась страдающая деменцией бабулька из хутора Плодородного, а также закончились деньги у беглецов из рябиновского интерната, и они решили вернуться в родные пенаты. Бабульку изловили сотрудники ДПС, когда она брела по трассе и спрашивала, правильно ли направляется в северный город Муравленко. В принципе, как оценили гайцы, шла бабулька правильно, но вряд ли бы ей удалось одолеть таким темпом почти четыре тысячи километров, поэтому перед дальней дорогой ее препроводили в больничку, а оттуда уже отправили запрос, не терялась ли гражданка. Интернатовские ребята пришли сами и теперь писали корявые собственноручные объяснения, что ушли, потому что лето, гуляли, потому что получили пособия, вернулись, потому что стало нечего есть, и претензий ни к кому не имеют.

– Вы и так уже на учете стоите, – упрекала их заведующая интернатом, немолодая сухопарая женщина. – Вас же на нормальную работу потом не возьмут!

– Это на какую? – уточнил, вытирая нос рукой, один из беглецов.

– Врачом, например!

– Врачом возьмут, – авторитетно сказал второй. – Их сейчас мало.

– Тогда в полицию не возьмут!

На лицах интернатовских пацанов отразился такой суеверный страх перед своим будущим, в котором им придется искать работу в полиции, что Юков не сдержал усмешку. Молча дописав объяснения, троица попрощалась и отправилась в интернат, а оперативник смог заняться текущими делами.

Инга Давыдовна хоть и была крайне недовольна, но спустя пару часов привезла в отдел двух дочерей пропавшей без вести Ворониной. Присутствовать при даче объяснений, не являясь законным представителем девочек, она не могла, но настояла, чтобы ей дали пообщаться с сотрудником ОДН и психологом, участие которых обязательно при любых действиях в отношении несовершеннолетних; только после этого ею было дано согласие на опрос девочек. Старшая, Полина, на вопросы отвечала спокойно и рассудительно, но с некой долей раздражения в сторону пропавшей матери. Возможно, это объяснялось еще и тем, что именно сегодня ей исполнялось восемнадцать и день своего рождения девушка проводила в отделе уголовного розыска, да еще и по такому серьезному поводу.

– У ваших родителей были конфликты между собой? – среди прочих вопросов поинтересовался Юков.

Девушка усмехнулась:

– В какой семье их нет?

– Из-за чего они происходили?

– Не знаю, у меня нет привычки вмешиваться. Взрослые люди, сами решат.

– Возможно, из-за денег?

– Что нет, то нет. Они оба нормально зарабатывают. Да и в акции какие-то удачно вложились еще лет сто назад, проценты идут немалые. У них вклад напополам. – Полина вздохнула, поправила волосы; Юков отметил, что они тщательно уложены, да и макияж девушки был выполнен очень умело. – Больше ссорятся по бытовым вопросам. Мама не любит убираться, например, или в магазинах не то покупает. Отец любит авокадо, а она берет капусту.

– Специально?

– Просто рассеянная. Вечно все забывает: то ежедневник, то ключи… звонит потом: привези то, привези это. – Полина дернула плечом. – Два раза с пар меня снимала, сделки какие-то денежные были, а она документы оставляла дома. И не скажешь же клиенту – извините, я технический паспорт забыла. Или свидетельство о праве собственности.

– А могла она, например, съехать со знакомой дороги и заблудиться?

Девушка задумалась, вспоминая.

– Да нет, – через несколько секунд сказала она, – мать рисковать не любит. Да и машинка маленькая, по бездорожью увязнет, так что она всегда ездит обычными маршрутами.

– Скажите, подруг или друзей ее вы знаете?

– У нее их нет, – отрезала Полина.

…Младшая дочь пропавшей Ворониной, Галина, вошла в кабинет, прижимая к и без того выдающемуся, а теперь еще и распухшему красному носу платок в темных пятнах от влаги. На щеках девушки засыхали дорожки слез. Присев на край стула, она прерывисто вздохнула и спросила:

– Еще ничего не известно?

– Нет, – покачал головой оперативник, – но вашу маму ищут. Всеми силами. Нам нужно опросить вас, вы… можете отвечать на вопросы?

– Да, конечно.

Галина закивала, и от этого ее вид стал еще более несчастным. Ей было пятнадцать, но выглядела девушка старше: крупная, широкоплечая, чуть полнее, чем следовало бы в ее возрасте, с намечающимся вторым подбородком; она была одета в плотный комбинезон с кучей застежек и от этого казалась еще больше. Психолог своим обычным успокаивающим голосом задала пару вопросов, и Юков приступил к опросу:

«Галина… в последнее время было что-то необычное в поведении мамы?»

«Она не делилась своими планами? Были какие-то идеи, ей несвойственные?»

«Не появлялись ли у нее новые знакомые?»

«Что известно о ее работе?»

«Что беспокоило ее последнее время?»

«Какое у нее было настроение, не было ли перепадов?»

«Часто ли мама пила алкоголь?»

«Жаловалась ли она на нехватку денег?»

«На что вообще она жаловалась?»

«Насколько доверительные отношения между вами?»

И так далее и тому подобное; список вопросов конечный, но не исчерпывающий. Те же самые, что задавались до того старшей сестре; и те же самые ответы, только на вопрос об отношениях матери с отцом Галина ответила:

– Они очень любят друг друга. Семья – это самое важное для нас. Родители вместе двадцать лет, можете себе представить?..

Голос ее прервался.

– Последний вопрос, – сказал оперативник. – После того, как мама уехала, из дома ничего не пропало? Документы, вещи, может быть, украшения? Папа ничего не говорил об этом или, может, это бросилось в глаза?

Девушка покачала головой, всхлипнула и громко высморкалась.

– Извините, – прошептала она. – Ничего не пропало, только мама…

Напоследок Юков решил опросить и свекровь пропавшей Ворониной. Идею дачи объяснений дама поначалу приняла в штыки:

– Вы что же, уважаемый, и меня подозреваете?

– Почему же сразу – подозреваем, – как можно галантнее произнес Юков. – Возможно, какие-то детали в вашем рассказе помогут нам установить истину.

– Насколько я поняла, – стояла на своем та, – мало того что вы опрашивали меня в моем доме, так теперь всем нам сейчас придется ехать в Следственный комитет и беседовать со следователем. И к чему трижды повторять одно и то же?

– Так положено, – вновь выдав стандартную фразу, вежливо улыбнулся оперативник. Естественно, «положено» никем не было, но по неочевидным преступлениям лучше перестраховаться: что упустил следователь, дополнит оперативник, и наоборот; плюсом было и то, что во время повторной дачи объяснений люди вспоминали ранее забытые важные подробности либо, наоборот, начинали путаться, что помогало изобличить их.

– Ну если «положено», – скривилась дама, но отдала ключ от машины Полине и велела ждать ее там, после чего проследовала в кабинет.

Психолога и сотрудника ОДН Юков отпустил и приступил к опросу бабушки; поначалу – ничего нового, а потом…

– У Марии был любовник, – спокойно сказала дама. – Мой сын или знал и закрывал глаза, или слепо доверял жене, но это было так очевидно. Она совсем потеряла стыд последнее время.

– А кто это был, вы знаете?

– Понятия не имею. Если моего сына все устраивало, зачем же мне вмешиваться? Я только следила, чтобы она не носила грязь в дом.

– Грязь?

– Заставляла ее сдавать кровь на анализ. На венерические заболевания.

– И она соглашалась? – недоверчиво спросил Юков.

Инга Давыдовна усмехнулась:

– Проще раз в два месяца кровь сдать, чем разводиться, верно?

– Но… – Оперативник помолчал. – Она никак не реагировала на это? Все же есть, согласитесь, – он поискал слова, – элемент унижения? Почему просто не уйти?

– Найдете ее и спросите, – равнодушно сказала Воронина. – Может, она как раз от нас и ушла наконец. Жестоко по отношению к девочкам, но лучше так, чем постоянная ложь.

– И ваш сын никак не реагировал на ее измены?

– Чем вы слушаете? Я уже сказала: он или не знал, или все прощал ей. Мой сын сильно любил Марию, это я знаю точно. Сколько она ни провоцировала его, максимум он повышал голос. И то извинялся после. – Воронина вздохнула. – Дарил ей украшения, цветы… Сильный мужик, а с ней вел себя как тюфяк.

– То есть ссор у них не было?

– Разве что в бытовом плане. Оба не любили мыть посуду и готовить. Но это такие мелочи…

– Когда вы видели Марию последний раз?

– Одиннадцатого августа. Она поехала на работу, как обычно. Перед тем мы пили кофе, я читала, она слушала утренние новости. Затем обулась, вывела машину из гаража и уехала.

– Почему вы так долго не подавали заявление о ее исчезновении? – спросил Юков.

– Я? – удивилась Инга Давыдовна. – Зачем оно мне? Исчезла, туда и дорога.

Задав еще несколько вопросов, оперативник дал Ворониной подписать объяснение, подсказал, как коротким путем добраться до следственного отдела рябиновского комитета, и проводил к выходу, после чего вернулся в кабинет и стал у двери, задумчиво глядя на свой стол.

– Вот это семейка, – ошарашенно сказал молчавший все это время Кимиров, который во время дачи объяснений занимался рутинной работой: составлял справки по разыскным делам, подготавливал запросы и систематизировал полученную информацию. – Муж жену не ищет, бабка анализы требует, старшая дочка пришла о пропавшей матери говорить и накрасилась как на свадьбу. Только у младшей хоть какие-то эмоции.

– У старшей сегодня день рождения, – зачем-то уточнил Юков.

– В первую очередь у нее мать пропала без вести! Тоже не каждый месяц такое событие.

– Да, ты прав. Семья замороженная. Посмотрим, что муженек скажет.

– Налетели, гляньте на них, – буркнул из своего угла Палеев, составлявший ответы на поручения. – Все вам не так. Истерят заявители и просят немедленно найти пропавшего – вас раздражает. Спокойно дают объяснения по делу, не размениваясь на эмоции, – «замороженные». И кстати, вспомните, как умолял найти свою матушку гражданин Быхов и что из этого вышло.

Пару лет назад в уголовный розыск действительно подавал заявление о пропавшей матери эксцентричный мужчина, рыдавший на пороге кабинетов, рассылавший во все инстанции жалобы на бездействие сотрудников и обещавший без воды и пищи ночевать под РОВД, пока его старушка-мать не будет найдена и он не сможет прижать ее к своей хилой груди. Упомянутая же старушка-мать как в воду канула, а Быхов успел даже засветиться на телевидении со своими слезными упреками в адрес правоохранительных органов. Спустя полгода заявитель скончался от естественных причин, связанных с болезнью, и на местном канале вышла обличающая передача о бездействии полиции и о том, как сын пытался найти мать самостоятельно и даже умер, не дождавшись, пока рябиновское РОВД хотя бы почешется в направлении розыска пропавшей. Юков и оперативники по линии тяжких преступлений устали давать объяснения по поводу данной ситуации. А еще через пару месяцев в дом Быхова заселилась его племянница, любительница природной красоты и ландшафтного дизайна, которая решила возродить старый, давно засыпанный землей колодец, для чего позвала соответствующих специалистов; а те дорылись до завернутого в ветхие прогнившие простыни трупа старушки-матери с переломом подъязычной кости, что свидетельствовало об удушении покойницы. Справедливости ради, при первоначальном выезде на место происшествия колодец тоже раскапывали, хотя и выглядел он так, как будто к нему не прикасались десятки лет; но копали поверхностно, на полметра максимум, и еще потыкали вглубь прутом. Трупоискатель тогда никто не применил, а служебная собака то ли не учуяла запаха из-за табака, которым Быхов, а в личности убийцы не было никаких сомнений, обильно посыпал труп матери, то ли была не в настроении, но к колодцу даже не подошла. Случай был резонансным, служебная проверка проводилась и в отношении оперативников, и в отношении следователя, который выезжал на место происшествия и не обнаружил труп, но позже все затихло само собой.

– Ну ты вспомнил, – буркнул Юков.

– А что – вспомнил? Быхов больше всех тогда орал, что надо мать искать. А эти не орут, и вам все равно не нравится.

– Потому что у нас уже были такие, не орущие, – встрял и Киндер. – Когда Соловьев потерялся, жена его тоже себя вот так вела: макияж, прическа, духами пахло метра за три. Вроде бы и переживает, что муж пропал, а глаза холодные. И в итоге что? Сама же его и порешила, со своим любовником. И все это время, пока мы искали живого Соловьева, знала, что он лежит, зарезанный, на пустыре, под ветками.

– Когда у вас уже кабинеты отремонтируют? – с досадой поинтересовался Юков, которому эти переговоры мешали работать. – Вас тут слишком много собралось, комментаторов, и это еще Симон на выезде.

Палеев неопределенно хмыкнул:

– К осени обещали. Какого года, не сказали.

С ремонтом кабинетов не повезло конкретно отделу угро. Бригада, бодро и аккуратно обновившая фасад трех корпусов РОВД и выполнившая объемную внутреннюю работу в следственном отделе, ИВС и дежурной части, застопорилась на уголовном розыске из-за какой-то не прошедшей по оплате документации. Когда в бухгалтерии разобрались и услуги оплатили, бригада, которой было невыгодно простаивать в ожидании чуда, уже работала на другом объекте, где деньги выдали своевременно. Разумеется, от исполнения договора никто не отказывался, но сроки были существенно перенесены, и если кабинеты, например, в отделе по делам несовершеннолетних хотя бы не трогали изначально, то половину помещений в уголовном розыске уже подготовили под свежий ремонт, и находиться там было возможно, но крайне некомфортно, поэтому сотрудники кочевали по оставшимся без содранной штукатурки и обоев уголкам.

– К осени – слишком долго, – сообщил Юков. – Сами не хотите на субботник выйти и все доделать?

– Поступала такая инициатива. От Кастратова. Мол, раньше между раскрытием преступлений чуть ли не кирпичи самостоятельно клали, а теперь даже поштукатурить не могут.

– Ему хорошо говорить, – вклинился в разговор Кимиров, – их флигель под ключ сделали. Сейчас можно ходить и умничать. Пошел бы и сам сделал, у него меньше всех работы.

– Ладно, я понял, буду терпеть вас всех до сентября, – вздохнул Юков.

Лика Леонидовна забрала цветы, как и просила сватья; сходила на укладку; немного посидела в парке. Ей было тревожно и не хотелось возвращаться домой.

– Галенька, дорогая моя, – позвонив младшей внучке, радостно начала она, – а ты сейчас где?

– Едем домой, – сказала Галина. – К Поле в три часа приглашен парикмахер, может, и мне прическу успеет сделать. Тоже хочу быть красивой.

– А что ты подарила Полине?

– Бабушка, ну ты что, – понизила голос девочка, – это же секрет. Такое спрашиваешь!

– Я поняла тебя. Все подарим на торжестве. Скажи мне… – Лайковая запнулась, потом продолжила, – мама не звонила?

По наступившему молчанию в трубке, прервавшемуся всхлипом, все стало понятно.

– Не плачь, дорогая, – попросила Лика Леонидовна. – Скоро все наладится. Передашь трубку Поленьке?

Тон Полины был несколько холоднее, чем обычно, и Лайковая ее понимала: за всеми этими переживаниями совершеннолетие старшей внучки волей-неволей отошло на второй план, и мало того что не дает о себе знать мама, еще и отца нет рядом. Они поговорили буквально десять секунд и попрощались до вечера.

– Надеюсь, сегодня она объявится, – почти равнодушно сказала Полина напоследок.

Разъединив телефонную связь, Лика Леонидовна тяжело выдохнула, почти со стоном.

Всю правду оперативнику она не рассказала.

Когда Мария была подростком, она трижды исчезала: в шестнадцать лет уехала на велосипеде в соседний город и не давала о себе знать неделю; в восемнадцать взяла машину отца и отправилась на море, выключив телефон; в девятнадцать уехала автостопом в Москву, не сказав родным ни слова. Марию показывали психиатру, и он диагностировал дромоманию[7]: склонность к спонтанным изменениям местоположения; добавил, что это может быть симптомом шизофрении. Лика Леонидовна тогда не слишком расстроилась: по крайней мере, нашлась причина этих уходов; кроме этого, Мария ничем среди окружающих не выделялась, а вероятность передачи болезни ею по наследству была довольно мала. Психиатр сказал, что шизофрения может никак и не проявиться, за исключением таких внезапных исчезновений; с этим можно было жить.

В Москве Мария познакомилась с Петром, и ее уходы из дома прекратились. Лайковая посчитала это благословением. Но что, если недуг дремал, а спустя время в стрессовой ситуации дал о себе знать? Тогда, получается, в полицию обращались зря: а ну как принудительно поставят Машу на учет в психиатрической лечебнице, хотя сейчас насильственно этого вроде бы не делают… Но, так или иначе, вся семья Ворониных непременно узнает о ее болезни, если не придумать внятных объяснений, а сватье Инге хватит любого подозрения, чтобы обвинить невестку в болезни Гали…

Больная внучка и так была тяжелой темой для семейного общения; как водится, ее баловали и любили, иногда даже несколько сверх меры, чтобы она не чувствовала себя хоть в чем-то обделенной; а ведь девочки росли, и увеличивался разрыв между ними. У Полины были друзья, интересы, планы на жизнь; Галина жила фантазиями, часто плакала и бурно реагировала на любые внешние изменения, даже если они не затрагивали ее лично. Пока сватья была уверена, что это результат досадной «поломки генов», к Марии не было претензий; просто больной ребенок, это случается. Но узнай Инга о наследственности…

А вдруг что-то все же случилось с дочерью? Значит, ее заявление совсем не зря. Лика Леонидовна, несмотря на все свои опасения, надеялась, что полиция уже занялась поисками; почему-то она представила, как люди в форме ходят по домам разных городов и ищут ее пропавшую дочь, и Лайковой полегчало.

На черепе трупа, обнаруженного в сгоревшем доме поселка Красногорского, судебно-медицинский эксперт трещины не обнаружил; зато два ребра у покойника были сломаны непосредственно перед пожаром. В причинно-следственной связи со смертью, однако, переломы не состояли, и был сделан вывод, что погорельцы, предположительно, передрались, потом напились до положения риз и выключились, не затушив сигарет: пожарные дали предварительный ответ, что пожар связан с халатностью самих погибших. Материал по сломанным ребрам передали в следственный отдел полиции, чтобы там вынесли постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

– А опознавать их как? – угрюмо поинтересовался Юков в никуда. – Со слов таких же алкашей, которые маму не помнят?

– Участковому скажи, пусть привезет наиболее вменяемых.

– Это ж Красногорский, – хмыкнул Муфаев. – Где он там таких найдет?

Поселок Красногорский, когда-то бывший вполне зажиточным и славившийся своими коровниками, за последние десятилетия превратился в очередное темное пятно на карте России. Предприниматель, выгодно купивший в свое время у государства и развивавший в этих краях бизнес, в одно не самое лучшее утро был найден повешенным; наследники не нашли, кому сбагрить молочную ферму целиком, разными путями распродали коров, разобрали то ценное, что оставалось, и бросили предприятие, здания которого с годами ветшали, хирели и постепенно превратились в пристанище бездомных асоциальных личностей, иногда в буквальном смысле последнее. Периодически участковый наведывался туда и лично в разное время нашел не меньше четырех покойников. Поскольку ферма изначально давала основную работу жителям поселка, те с ее ликвидацией оказались в положении довольно незавидном; одни уехали, заколотив двери своих домов, а кто-то начал тихо спиваться или наркоманить. Отыскать адекватного человека было действительно почти непосильной задачей.

– В конце концов, участковый пусть и опознает, – принял решение капитан. – Он всех пьяниц должен знать.

Однако участковый перещеголял сам себя и привез целых двух свидетелей того, как «Витька Мокшин с евонным корешем» вместе планировали распивать спиртные напитки. Свидетели воняли нещадно, но вели себя осмысленно и были преисполнены важности визита.

– А что за кореш? – уточнил Юков, выключая сплит и открывая окно. – Местный?

– Не. С Москвы.

– Откуда-откуда? Ничего не путаете?

– Зачем путать? – оскорбился дядька с фингалом под правым глазом. – Евонная жена тутошняя, а он с Москвы.

– А зовут как его?

Свидетели переглянулись и синхронно пожали плечами.

– Хорошо, а где его жена?

– Кто?

– Жена.

– Евонная, – тихо подсказал Муфаев.

– Так померла, – недоуменно, как будто весь отдел уголовного розыска РОВД Рябиновска уже был оповещен о кончине, ответил тот, что без фингала. – Кореш-то на похороны приехал.

– Мозг у нее сгнил, – сипло поддакнул второй.

– А имя у кореша есть? – Терпение Юкова было безграничным.

– А хто его знает. Витька его «братан» называл.

Капитан выдохнул и принялся печатать объяснения. На самом деле свидетели оказались довольно ценными: мало того что уверенно опознали «Витька», так еще и дали наводку на второго мертвеца: нужно было просто выяснить, за кем была замужем покойная…

– …Как звали жену? Евонную?

– Танька. Татьяна Вешкова.

– Вешкова замужем не была, – прогудел участковый.

– Была, – уверенно ответил тот, что с фингалом. – Она хвасталась, что муж у нее в Москве.

– Официально – не была. Я съезжу к родственникам, – обратился участковый уже к Юкову, – поспрашиваю, с кем она жила последнее время. Он, незадача, на похороны приехал, когда я в Овражке был. Вчера похоронили, а утром уже и он откинулся. Но это точно не из нашего поселка, лично пересчитал, все целы.

– Буду ждать информации, – с благодарностью сказал Юков, в очередной раз подумав, насколько нужно любить людей и свою работу, чтобы почти круглосуточно обслуживать территорию размером с пол-Милана да еще и помогать другим сотрудникам. Впрочем, участковый Веселовского ТПП ангелом далеко не был и в качестве профилактики предпочитал «наподдать» и «угомонить».

При помощи свидетелей опознав в морге тело Мокшина, капитан созвонился со следователем и согласовал действия по материалу об исчезновении Ворониной.

– Я все санкционирую, – сказал следователь Шомин; на заднем плане слышалась какая-то перебранка. – Давай позже переговорим, тут у меня очная ставка.

Муж пропавшей без вести должен был приехать к офису компании, в которой он работал, к четырем часам; об этом Юкову сообщила жизнерадостная помощница руководителя, уточнив:

– С кем Петру Владимировичу связаться?

– Мы сами перезвоним, – пообещал оперативник.

Присутствовавшая при разговоре полиграфолог отдела Кристина, кабинет которой расположили в отделе уголовного розыска, вследствие чего она часто заходила к оперативникам узнать новости, поинтересовалась, планируется ли в отношении Воронина проверка на детекторе лжи. Коллеги призадумались.

– Да кто его знает, – поразмышляв, сказал Юков. – Вначале надо лично пообщаться. Но по характеристикам он не слишком-то похож на убийцу.

– А если жена сказала, что уходит к любовнику? – возразил Муфаев. – Тут любой вспылит, а дальше – что угодно может произойти. Мог вывезти куда-нибудь, убить и закопать. Или вон на любой строительный котлован труп оттарабанить и втихую бетоном залить.

– Ты думаешь, это такое бесшумное дело – лить бетон?

– А что там шумного? Это же не стекло бить.

– Это да, – задумчиво сказал Юков. – В любом случае пообщаться надо.

На беседу с Ворониным капитан хотел взять майора Палеева, спокойного добродушного, за два метра ростом верзилу, в присутствии которого даже самые рисковые задержания почти всегда проходили спокойно, однако судьба распорядилась по-другому: Палеев уехал в больницу опрашивать поступившего в приемный покой паренька со множественными переломами. Киндер участвовал в проверке показаний на месте по убийству у следователя комитета Журавлева, и Юкову пришлось брать с собой новенького, сержанта Орского, который только пришел в уголовный розыск и еще не до конца понял, что от него требуется, однако обладал взрывным характером. В сочетании со слабой физической подготовкой это была бомба замедленного действия; в отделе эгоистично переживали, что сержанта когда-нибудь покалечат за его несдержанность, а нового сотрудника на время его больничного не пригласят и придется работать и по материалам Орского тоже.

– Мы подозреваем, что Воронин причастен к исчезновению жены, – объяснял Юков по дороге. – Но еще ничего не доказано, поэтому ведем себя настойчиво, но вежливо.

– Причастен к исчезновению – это запер ее где-то, что ли, в люке? Или продал в бордель за границу?

– Может, и так, – подтвердил оперативник, дивясь фантазии сержанта. – Может, убил и спрятал тело.

– Так а если он убийца, чего миндальничать?

– Потому что мы еще не установили его вину.

– Ну задержим, потом установим.

– Мы приглашаем его на беседу, – повторил Юков. – Вежливо. Но без возможности отказаться. Для задержания должны быть основания, а у нас пока их нет.

Орский цокнул языком, но промолчал. Остаток пути проехали молча.

Офис Воронина располагался в шикарном сверкающем здании, расположенном на бульваре на проспекте Жукова. Машину Воронина, серую «Ауди», Юков нашел сразу, припарковался рядом, вылез и, подойдя к автомобилю, стукнул по колпаку колеса ногой. Сигнализация не сработала.

– По бамперу надо, – угрюмо подсказал сержант, закрывавший дверцу их авто. – Сейчас покажу…

Замахнувшись, Орский влепил ладонью по гладкой поверхности «Ауди»; машина заверещала и замигала лампочками, а довольный сержант хмыкнул и, дождавшись окончания сигнала, повторил удар.

– Вмятины не будет, а орет, – радостно пояснил он Юкову, наблюдая, как из здания выходит высокий мужчина с брелоком в руке и направляется к ним. – А ты клиента в лицо знаешь?

– Знаю, – ответил Юков, видевший Воронина на фотографиях в телефоне у Лайковой, когда та демонстрировала семью пропавшей дочери. – Вот и он.

Мужчина не выглядел ни испуганным, ни раздосадованным; выражение небольшого раздражение на его лице сменилось легким удивлением, когда он увидел, что хулиганы, стучавшие по автомобилю, даже не думают разбегаться.

– Отошли от моей машины, – подойдя, буркнул Воронин.

– День добрый, – сказал Юков и не успел ничего больше добавить, как со словами: «Тебя забыли спросить!» – сержант Орский ухватил мужчину за руку чуть выше локтя.

Петр Воронин, высокий и крепкий мужчина, отреагировал резко: он хотел выдернуть свою руку из руки незнакомца, но не рассчитал силу и дернул тощего сержанта вперед; тот неудачно ударился о крышу машины и разбил губу. Увидев кровь, Воронин начал было извиняться, но сержант, развернувшись, попытался схватить его, и тут подозреваемый уже специально, уходя от захвата, стукнул оперативника в область солнечного сплетения, одновременно сделав подсечку. Сержант рухнул на асфальт.

– Уголовный розыск! – хватая Воронина за запястье, рявкнул Юков; от неожиданности Петр даже позволил себя развернуть и прижать грудью к автомобилю. – Полиция! За каждый удар еще статью заработаешь!

– Так что ж вы сразу не сказали? – раздраженно поинтересовался Воронин, краем глаза наблюдая, как поднимается и отряхивается второй парень. – Стоите у машины, за руки хватаете! Я и не сдержался.

– Я щас рапорт напишу на тебя, – пообещал сержант. – Дело по триста восемнадцатой возбудят, тогда научишься сдерживаться.

На самом деле в данной ситуации никаких дел возбудить не могли: поскольку полицейские не представились, Воронин не мог знать, с кем ввязывается в драку, а данная статья предусматривала ответственность только за применение насилия в отношении представителя власти, совершенное с прямым умыслом. По факту подозреваемый в убийстве положил на асфальт не полицейского, а какого-то пацана, который первым нарушил его телесную неприкосновенность. Однако разъяснять это Воронину никто не собирался.

– Да в чем дело? – угрюмо спросил Петр, не делая попыток шевелиться. – Может, теперь скажете?

– Когда вы последний раз видели вашу жену?

– Больше недели назад, – пожал плечами Воронин. – А что?

– Вы в курсе, что она пропала?

– Ну в общих чертах, да.

– Вот поедем и об этом пообщаемся. На нашей машине, если вы не возражаете.

– Хорошо, – соглашаясь, кивнул Воронин и не удержался: – Можно было просто позвонить и пригласить на беседу, тогда никого бы… не роняли.

– Поговори еще, – буркнул сержант, с досадой глядя на кровь на своих пальцах. – Денис, подскажешь, как его правильно оформить?

– Давай доберемся сначала, – решив подождать с ликбезом, а заодно и с нравоучениями, устало попросил Юков.

Когда завыла сигнализация, Вукас отодвинул занавеску и понял, что зацепили автомобиль Воронина, серую «Ауди» с «зеркальными» номерами. Он в очередной раз оценил насмешку судьбы, которая после расширения и переезда риелторской конторы в более статусный район свела в одном офисном здании мужа, жену и любовника.

Однажды Мария подозвала его к окну и сказала:

– Видишь ту спортивную «Ауди»? – И когда Вукас кивнул, продолжила: – На ней ездит мой муж. У него офис на девятом этаже, представляешь?

Он тогда подумал, что Мария предупреждает его, и удивился: на работе они сохраняли тайну их отношений, вежливо здоровались, общались исключительно по поводу объектов недвижимости и никогда не ездили куда-то вдвоем на одной машине; даже если бы муж Марии решил зайти к ней в офис или дождаться после работы, он ничего бы не заподозрил. А позже выяснилось, что Воронин и не собирался контролировать супругу: он приезжал не каждый день, уезжал то через час, то через три после визита в офис, и ни Марии, ни Вукасу не довелось с ним пересечься. Зачем она показывала автомобиль? Он так и не понял, а переспрашивать не стал.

«Ауди» заверещала второй раз. Почему эти странные парни не уходят, неужели специально провоцируют Воронина, чтобы тот вышел поговорить с ними? Вукас убедился в своей догадке, когда мужа Марии развернули и прижали к автомобилю. Если это похищение, почему тот не кричит и не зовет на помощь?.. Если это сотрудники полиции, почему они не показали удостоверения, а если это знакомые Воронина, то зачем он сбивал с ног одного из них?.. Похоже на полицейских: они идут к другой машине, Воронина сажают назад… Вукас услышал телефонный звонок, вздрогнул и наконец оторвался от окна. Он не выслужил своего кабинета и делил пространство с четырьмя риелторами; на месте находилась только одна из них, новенькая девочка Анита, которая сверлила его глазами поверх монитора.

– Телефон, – сказала она, кивком указывая на аппарат внутренней связи. – Надо иногда брать.

Анита явно недолюбливала его, но Вукасу, собственно, было на это наплевать. Пока он, как обычно, считал до десяти, чтобы сконцентрироваться, звонки смолкли; Анита фыркнула и защелкала мышкой интенсивнее обычного.

Мария однажды обмолвилась, что ее муж – человек, который долго ждет, но быстро делает. Может быть, это действительно полицейские и они думают, что Воронин… что-то сделал с Марией? И считают, что она исчезла по его вине?..

Вукас разволновался так, что это не осталось незамеченным Анитой; она пристально смотрела на него; нужно было скрыть смятение. Взять себя в руки и делать вид, что ничего не происходит. Просто работать дальше.

Но он не смог не бросить еще один взгляд на уезжающий с их парковки автомобиль, в котором увозили мужа Марии.

Воронина долго не опрашивали: две-три формальности, просьба предъявить паспорт, что он сделал и пожалел, потому что документ ему не отдали обратно; после начались повторяющиеся вопросы про жену; о том, где он был одиннадцатого, двенадцатого, тринадцатого июля, вплоть до часа, до минуты; Петр сначала отвечал подробно, потом запутался в днях и замолчал. Вообще, Воронин понял, что «попал», только увидев лица сотрудников в этом маленьком кабинете; ему как ни не хотелось чувствовать себя трусом, но стало страшно.

Вспомнились все рассказы о пытках в отделах полиции, о травмах, которые получали задержанные и от которых впоследствии долго лечились и даже умирали. Когда об этом читаешь в новостях, в контексте «подал жалобу на действия сотрудников», а сам сидишь в уютном кресле и пьешь утренний чай – это одно, но в этом грязном и душном кабинете, с засаленными стенами и давно не мытым окном, все явилось Воронину совсем в другом свете. В глазах окруживших его людей не было ни капли человеческих эмоций; как Петр ни старался реагировать спокойно, поневоле он занервничал, когда понял, что сбивается и путается; нелепо звучали слова о хороших отношениях с женой: при таких супруга не сбежит так, что теперь приходится искать с полицией. Без всякого воздействия, сами по себе вдруг заныли почки и шея.

– Где твоя жена? – в пятый раз спросил один из сотрудников, высокий и крепкий, заходя за спину Воронину. Тот выпрямился на стуле и в пятый же раз ответил:

– Не знаю.

– А если подумать?

– Я подумал. Не знаю. Ее ищут, найдут – спрошу.

– А почему ты не подал заявление на ее розыск? – склонился к нему широкоплечий оперативник с длинной бородой. – А? Столько времени прошло, а ты и не хватился.

– Потому что она свободная женщина. Я думал, она ушла.

– Куда ушла? А?

– К любовнику, – пожал плечами Воронин, спиной чувствуя движение позади себя и от этого ощущая происходящее еще острее. – У нее был любовник, она забеременела от него.

– Да-а? И ты просто так это спустил?

– Ну а что мне, насильно ее держать? – огрызнулся Петр. – Влюбилась и влюбилась. Повторяю, у нас добрые отношения, мы расстались друзьями.

– Такой ты прямо всепрощающий! А? – Бородач посмотрел поверх плеча Воронина, едва заметно кивнул. – А может, ты ее не искал, потому что убил? А? Зачем искать, если знаешь, что она мертвая?

– Что за бред! – возмутился Петр, и тут его шею обхватила могучая рука, чуть сдавила; это не причинило боли, но Воронин в панике словно ощутил все свои позвонки до единого, и здоровые, и ранее поврежденные. В голове вихрем пронеслись мысли о прогнозах обездвижения, которые когда-то давал ортопед-травматолог, и он сам по себе начал задыхаться от ужаса перед мыслью, что сейчас позвонки одним неловким движением будут покалечены уже безвозвратно.

– Почему бред? – спокойно сказал бородач. – Из ревности почему не убить? Многие убивают. Может, аффект даже у тебя был? А?

Психосоматика давала свои плоды: Петру от страха окончательно перестало хватать воздуха. Времени размышлять больше не было.

– Да, я это сделал, – сдавленно сказал Воронин, – все расскажу. Отпустите только.

Сержант Мякин, державший подозреваемого, вопросительно посмотрел на своего коллегу Муфаева; тот кивнул, и сержант убрал руку с шеи, переложил свои широкие кулаки на плечи Петра.

– Рассказывай, – почти добродушно предложил он. – Только подробно. И туфту не гони.

…Спустя час майор Муфаев зашел в кабинет, плюхнулся в кресло и кинул Юкову, доставая сигарету:

– Форточку открой.

– Открыта, – отозвался тот, не отрывая глаз от монитора. – Но, сам знаешь, лучше дым сразу жри в легкие. Придет Кастрат, всех на плац погонит.

– Да похрен.

Палеев, только заваривший себе ароматный кофе и гревший руки о кружку, тревожно посмотрел на коллегу и спросил:

– Ну что там? Никак?

– Да нет, почему, – равнодушно сказал Муфаев, закуривая. – Поплыл. Явку пишет.

– А что за похоронный вид тогда?

– Он ее расчленил. И разбросал в пакетах на полигоне.

Палеев поперхнулся кофе.

– Чего? – переспросил он, откашлявшись. – Какой, к бесам, полигон?

– Мусорный. Распилил на хате по частям, сложил в мешки и вывез.

– А как он на полигон попал? – растерянно спросила Кристина.

Муфаев хмыкнул:

– Как-как… через ворота. Никому не запрещено, только плати за килограммы. Вот он за килограммов шестьдесят и заплатил. Мяса, – зачем-то прибавил майор, и всех без исключения передернуло.

– Дела, – протянул Палеев, помолчав. – И что ты по этому поводу думаешь?

Теперь сделал паузу Муфаев, грузно сидящий на разбитом кресле и смотрящий в одну точку; во время этого молчания все сами по себе пришли к одной и той же мысли, и никому не хотелось, чтобы тишина прерывалась, ибо, высказанная вслух, мысль могла бы стать реальной – а оттого еще более пугающей.

– Искать по полигону, – сказал наконец Муфаев, и по кабинету пролетели негромкие матерки вперемешку со вздохами. – Чуть больше недели максимум прошло, сколько там сверху могли накидать, метр от силы.

– Метр! Эльдар, ты представляешь, что такое метр мусора?

– А что еще делать? Наберем волонтеров из КАЗа[8]…

– Да они не пойдут. Сейчас все свои права знают. Если бы просто трупы рыть, еще нормально, а на свалку дураков не найдешь.

– Значит, объявление дадим, о содействии полиции! Не знаю, курсантов попросим одолжить… Сами мы охренеем это все перекидывать.

– Только придурка этого в авангарде пустим, – мрачно сказал Юков. – Пусть тоже роет. В его интересах будет показать место как можно точнее. Давайте у экспертов спросим, может, можно как-то по-быстрому…

Визит к криминалистам ничего не дал; в их кабинете находился и заехавший по своим делам заместитель руководителя следственного отдела Эллинов, который также очень заинтересовался возможностями ускоренного поиска трупа и забросал экспертов вопросами. Оперативники не отставали; особенно переживал Киндер, который, по его выражению, «если бы хотел работать с мусором, пошел бы в экологи». Он выдвигал варианты, которые эксперт-криминалист Бусинцов отвергал один за другим.

– А если пустить служебную собаку? – валил все в один ряд оперативник. – У нас же есть разыскные, которые ищут людей!

– Есть. Но я не в курсе, обучали ли нашу собаку реагировать на трупные запахи. И не факт, что на свалке она не запутается.

– Ну и пусть путается, лишь бы в итоге нашла!

– Сходи к кинологам, с ними разговаривай. Ты у меня видишь собаку?

– А трупоискатели?

– А ты принцип их работы знаешь? – уточнил Бусинцов. – Они срабатывают при распаде белковых веществ. При гниении.

– И что? – не понял Кимиров.

– Ты действительно собрался на мусорке гниющие белки искать? У тебя индикаторная лента будет окрашиваться не переставая. Устанешь менять.

– А георадар?

– А при чем тут георадар?! – Криминалист начал раздражаться. – У нас труп расфасован по пакетам, что ты собрался георадаром делать?!

– Он перечисляет то, что помнит из курса криминалистики, – успокаивающе сказал Эллинов. – И большой молодец, между прочим: у вас половина не в курсе, что трупоискатели вообще существуют. А тут, видишь, даже про пустоты в земле есть знания.

– Остаточные, – съязвил эксперт.

– В общем, едем на свалку и смотрим объем работы, – невесело подытожил Юков. – А вы уж, если что придумаете, звоните.

– Обязательно, – кивнул Бусинцов. – Если лет через сто, не обессудь…

Выйдя на улицу, оперативники быстро обсудили план действий: мчат на мусорный полигон, смотрят, что нужно для поисков, потом определяются с планом действий.

– Это ж недолго, да? – уточнил Киндер, подходя к машине. – Тем более пакеты приметные, яркие.

– Будем надеяться. Я, признаться, расчлененку на свалке еще не искал.

– Ну если они там поверху лежат, просто все соберем и в морг отвезем. А там пусть судмед ее состыковывает.

– Больше недели прошло, – напомнил Юков, плюхаясь на водительское сиденье. – Вряд ли прямо «поверху». Ладно, сейчас увидим. Угораздило же его! – раздраженно сказал он. – Возле его «Малиновок» такие леса, такая речка. Сбросил бы в одном месте, что мешало…

Кимиров с философским видом пожал плечами и промолчал.

Петр Воронин плотнее натянул на голову вонючую простынку. Он вспоминал свои показания в кабинете следователя: как рассказывал, что узнал об измене жены, как она посмеялась над ним, как он, схватив за горло, начал душить… Как придумал разрубить топориком тело и спрятать его на свалке…

Озвучить это оказалось тяжелее, чем он предполагал.

На койке справа храпело огромное тело, величиной в два Воронина; ИВС был переполнен, и даже о такой сомнительной роскоши, как пустая камера, можно было забыть. Тело обвинялось в убийстве двух собутыльников: одного пырнул ножом в печень, второго – забил до смерти. Узнав о статье, в которой подозревали Воронина, и обстоятельствах дела, его сокамерник одобрительно кивнул:

– Собаке – собачья смерть. Надо было не колоться, век бы не нашли.

– Уже, – слабо улыбнувшись, развел руками Петр.

– Ничего, в отказ пойдешь, если что. Скажешь, били тебя. Я научу. – И, рыгнув, завалился на свою койку.

Хорошо, когда можешь спать и ничего тебя не мучит! И как же глупо завидовать этому телу, которое, убив двух человек, каждый раз погружается в сон, как наевшийся младенец. Вроде бы сокамерник был ранее судим, насколько можно было понять из росписей на его теле; а может, просто набил тюремные татуировки для понтов, кто его знает. Административно арестованным положено сидеть в спецприемнике, а не в ИВС, и к ним никак не сажают уголовников, но в Рябиновске проходил футбольный матч, беспрецедентный по негативным последствиям: передрались больше двухсот человек. Были переполнен не только КАЗ, но и больница. Сажать формально подозреваемого в убийстве к условно мирным фанатам не стали, выделили отдельную камеру, а потом и ИВС пришлось уплотняться. Петр Воронин об этих тонкостях не знал, но в его состоянии было все равно, где и с кем сидеть; пожалуй, с убийцей было даже потише.

Мысли его то и дело возвращались к дочкам; Полина все переживет, только сильнее станет, она его дочь по крови и по духу, а вот Галя… с детства глаза на мокром месте, да еще этот диагноз. Над мелодрамами, просматриваемыми на планшете, слезами умывается, книги ей выбирали, чтоб в конце никто из главных героев не умер, а то неизбежно – истерика. Как она-то поведет себя в сложившихся обстоятельствах?

Поморщившись, Петр растер ладонью загривок, осторожно потрогал пальцами позвонки. Его до сих пор бросало в жар от мысли, что он мог оказаться на больничной койке от простого неловкого движения чужой руки. Как это было бы глупо – всю жизнь беречь себя, чтобы тупой служака в вонючей комнате случайно приковал тебя к инвалидному креслу. Если и у самого Воронина от этого начинало что-то противно дрожать ниже груди, то мать, с ее слабым сердцем, точно этого бы не вынесла. При всей кажущейся чопорности и холодности Инга Давыдовна была очень нервным и чувствительным человеком, Петр знал это, как никто другой.

А то, что он оказался тут, она поймет. И сделает все, чтобы его заключение не было слишком долгим.

Оперативники, отправившиеся на местность определить масштаб поисков, для начала промахнулись и прибыли на полигон размещения твердых бытовых отходов, который был закрыт несколько лет назад в связи с истечением максимального срока эксплуатации. На воротах висела огромная цепь, у въезда установлены бетонные блоки, а над будкой охраны висел плакат «ЗАКРЫТО» с трехгодичной давности датой.

– Он ее через верх перебрасывал? – усомнился Кимиров, оглядывая бетонные плиты забора, по периметру сверху обтянутые «колючкой». – Тогда хоть что-то бы, да зацепилось.

– Сказал, внутрь въезжал, – растерянно проговорил капитан.

– Когда? Три года тому?..

– Может, не та свалка? – дошло до Юкова, и он полез сверяться с картой в 2ГИС. – Ну да, нам в сторону речки, там действующая свалка, мы не туда повернули… Чего ж ты не смотрел, что едем не в ту сторону?!

– У меня мусорные контейнеры – под подъездом, – уведомил Киндер, возвращаясь к машине. – Мне больше ничего знать не надо.

Следующую свалку они почувствовали издалека и поняли, что на этот раз на верном пути. Воняло разложением, кислым дымом и сыростью, и каждое дуновение летнего ветерка привносило новые мерзкие ноты; пришлось спешно закрывать окна. Дополнительным указателем служили тучи речных чаек, то поднимавшихся над полигоном, то падающих вниз разрозненными группками. Подъехав, Юков и Кимиров вылезли из машины и, уткнув носы в воротники, подошли к воротам. Капитан, хоть предварительно подготовился и просмотрел сведения о рябиновском комплексе по переработке отходов КПО-3, попросту говоря свалке, подавленно молчал, обозревая нескончаемый вонючий пейзаж, где разровненный, где громоздящийся кучами, уходящий вдаль; Киндер же был сражен наповал.

– Это что? – забыв дышать через воротник, запинаясь, спросил он. – Здесь искать? Это же сколько тут земли?

– Сорок восемь гектаров.

– Шибануться!

– Ребятам озвучим словосочетание «меньше квадратного километра», – предупредил Юков. – А то они услышат «сорок восемь» и не поедут, гуманитарии чертовы. Идем, вон КПП, спросим, что тут как.

Охранник, молодой человек, оказался словоохотливым весельчаком, из той породы, которая максимально раздражает в серьезных ситуациях. Услышав, с какой проблемой пришли оперативники, он радостно удивился:

– Так у нас труп на мусорке?!

– Да, – терпеливо подтвердил Юков. – Можете показать нам участки, на которые свозились отходы от физических лиц за последние полторы недели?

– Мочь-то могу… Так а вы че, рыть все это будете?

– Посмотрим. Камеры у вас на территории есть?

– Где-то есть, где-то нет, – рассеянно сказал охранник. В своей голове он уже представлял, что расскажет вечером сменщику и какая, должно быть, потеха наблюдать за поисками. – Так а труп как, завернутый или просто выкинули?

– Завернутый. В полиэтиленовые пакеты.

– Расчлененка, че ли?

– Че ли, – начал раздражаться Кимиров. – Давай веди, детали по дороге расскажешь. За полторы недели много мусора скидывают?

– Много, – махнул рукой охранник. – Город-то живет, надо понимать, ага.

– А зоны у вас как размечены? Ну, для сортировки? Строительное влево, пищевое вправо, вроде такого?

– Так мы особо не сортируем. У нас же не полигон, а так… свалка. Для строительных отходов или, там, для мебели отдельные есть места, ага, а так мы не проверяем, все подряд кидаем… Трамбуем, конечно, потихонечку, земелькой посыпаем, тут все по правилам. Чтоб не загорелось.

– Так что, – пробормотал Киндер, – нам по всей территории теперь искать? Это жизни не хватит.

– Успокойся. Покажете нам, где установлены камеры?

– Так на столбах. – Охранник неторопливо следовал вдоль узкой траншеи, отделяющей гору мусора от утрамбованной дороги; упитанные чайки поначалу взлетали, когда троица проходила мимо, но через десяток метров привыкли и просто делали пару шажков в сторону. – Где столбы, там камера. На въезде еще две, и на бараках. Но у тех, что справа, качество так себе. Сэкономили, ага, ну и правильно: че сюда тратиться, все равно лет через пять все засыплют. А слева через одну муляжи, туда уже отходы не сбрасываются, поэтому и следить не надо.

– Муляжи камер?!

– А зачем там нормальные? – удивился парень. – На опарышей смотреть? Поставили липовые, так никто ж не знает, ага, кроме сотрудников.

Юков уже давно понял, что будет непросто, но с каждой минутой его вера в удачный исход дела улетучивалась все быстрее. Он попривык к вони, но очень хотел поскорее вернуться к машине и уехать от свалки подальше; а ведь предстояла долгая кропотливая работа, и надеяться, что он сумеет ее избежать, было глупо.

– А вы как искать будете? – полюбопытствовал охранник, останавливаясь и обводя рукой неопределенного размера пространство, усыпанное черно-белыми деловитыми птицами. – За последние полторы недели вот, четыре сектора, отсюда до тех зеленых ворот. Сами копать будете или наймете кого?

– Было бы кого! – с досадой сказал Юков; охранник оживился:

– Так я помогу, ага. Бомжей за пару бутылочек привлечь можно. Наших, местных.

– Ваших бомжей?

– Ну да. Копателей. Интересное всякое ищут, ага, что выбросили, тем и живут. Им если пару бутылочек по вечерам обещаете, то в две смены рыть будут. Старательные.

– Уже лучше, – пробормотал Кимиров.

Спустя пару часов свалка зашевелилась. Вариант с «бутылочками» был одобрен без дискуссий, и в помощь оперативникам подрядились шесть мрачного вида персонажей в одежде настолько грязной, что она сливалась с пейзажем; приехал осмотреть масштабы предстоящих работ комитетский следователь Жуков, самый молодой из отдела; на лице его были написаны печаль и покорность судьбе. От прокуратуры приехал помощник на новеньком «купе», на некоторое время отвлек всех от свалки детальным изучением его автомобиля, потом сообщил радостную новость: удалось привлечь волонтеров, которые прибудут с минуты на минуту.

– Волонтеров? Сюда? – не поверил Киндер. – Это что за ненормальные?

– Почему ненормальные? – Помощник прокурора даже немного обиделся. – Энтузиасты. Некоторые надеются что-то интересное отыскать, некоторым просто в нужном деле поучаствовать охота. Хорошие люди.

«Хорошие люди» действительно подъехали в течение четверти часа, многие даже со своими лопатами; бодро высыпавшись из микроавтобуса, они стали у ворот в ожидании команды. Юков с завистью отметил, что прибывшие даже не морщатся; хоть и он попривык к запаху, от налетавшего ветерка его нет-нет да и мутило. Позвонил Муфаев и сообщил, что в поисках хотят участвовать друзья погибшей, уточнил, сообщать ли им адрес свалки.

– Заманчиво, – сказал Юков, – но пока не нужно. Пока у нас роман «Подозреваются все», обойдемся без близкого окружения.

Примчался начальник смены КПО-3 и категорически запретил всем копать дольше чем полтора часа подряд. «Эти пусть роют, – поправился он, увидев знакомые замызганные и пропитые лица, – остальные строго по графику. Хоть один тут упадет – все работы прекращаются».

– Какой важный, – сказал Кимиров, рассматривая машущего руками начальника. – Он не знает, что теперь мы тут главные?

– Ну, положим, не мы, а комитетские, – уточнил Юков. – Но в общем-то он правильно говорит. Мы с непривычки потравимся, а ему потом прилетит за то, что не обеспечил безопасность. Кому приятно?

– Логично, – кивнул напарник, глядя, как волонтеры, выстроившись гуськом, отправляются в глубь свалки. Работа началась.

Инга Давыдовна наблюдала за внучками, которые, поджав укутанные желто-зелеными пледами ноги, вместе смотрели очередную серию реалити-шоу про женихов и невест. Полина, как обычно, отвлекалась на айфон: отвечала на сообщения, комментировала сториз. Однокурсники проводили каникулы по-разному: кто уехал в станицы к родителям, кто, как Поля, изредка появлялся в городе в кафе или кинотеатрах; более удачливые отправились на моря и теперь выкладывали в социальные сети яркие фотографии; иногда по лицу старшей внучки пробегала тень, и Инга Давыдовна понимала, что ей тоже хотелось бы сейчас беззаботно резвиться в море, а потом валяться на пляже. Галина, напротив, была полностью сосредоточена на происходящем в шоу; это помогало ей отвлечься от мыслей о матери. Последние ночи она плохо спала, вскрикивала во сне.

– Ба, – подала голос Полина, глядя на картинку в айфоне, – а если маму не найдут до августа, наши путевки накрылись?

Инга Давыдовна только вздохнула. Она не могла предположить, что именно старшая внучка вырастет такой черствой и циничной; в детстве это был сущий ангел, сострадательный и добрый. А теперь…

– Как ты можешь так говорить?! – переварив информацию, накинулась на Полину младшая сестра. – Мамы нет, папа в тюрьме! Ты можешь думать о путевках?!

– Могу, – невозмутимо откликнулась та. – И о маме могу, и о путевках. А папа скоро выйдет, и он не в тюрьме, а в «обезьяннике».

– Как ты вообще можешь думать сейчас о чем-то, кроме семьи?!

– Ну ты же смотришь вот это, – резонно ответила Полина, подбородком указав на огромный экран телевизора, – и даже вникаешь. А там тоже не наших родителей показывают.

– Я не понимаю тебя! – Галина обхватила голову руками и замолчала. Ее старшая сестра, выждав паузу, напомнила:

– Так что, ба? Путевки сгорят?

– Спросишь у вашего отца, – спокойно ответила Инга Давыдовна. – Как только истечет срок административного ареста, он вернется домой, и поговорите.

– И надо же было ему лезть драться!

– Что теперь об этом рассуждать.

Воронина-старшая вышивала очередную картину: собор Василия Блаженного; вышивка была сложной, но успокаивала нервы, а большего сейчас и не хотелось. Мысли Инги вернулись к сыну: девочки не знали о том, что Петр написал явку с повинной, а ей об этом сообщил дежурный адвокат. Сначала Инга Давыдовна не знала, что делать: куда бежать, за что хвататься; у нее сильно, как никогда, заболела тогда голова, и женщина чуть не упала в обморок. Сознаться в убийстве собственной жены! Но адвокат успокоил ее, сказав, что явка давалась без его присутствия, а значит, может быть признана недопустимым доказательством. Конечно, на Петра надавили, и никак иначе.

Передачку Инга отвезла на следующий же день; завтра надо будет снова выстаивать эту унизительную очередь, но ничего: с этим она справится, как справлялась со всеми остальными неприятностями в их жизни. А вот как Петр справится с этой новой для него обстановкой? Что сейчас у него на душе? Ее сын был сильным человеком, но ломаются и не такие. Через два дня возвращается адвокат, которого ей порекомендовал один старый надежный знакомый; с ним запланирована встреча, и слава богу, что есть деньги, услуги его недешевые.

А что до путевок – Петр давно хотел отправить мать на Средиземное море, и вот наконец, когда девчонки подросли, преподнес им на Восьмое марта такой подарок: с условием, что старшая присмотрит за младшей и не будет мешать Инге Давыдовне. В какой восторг пришли все три! Хорошо бы все успокоилось до августа и не пришлось отменять полет.

Слава богу, Лика Леонидовна не знает о размышлении старшей внучки о путевках – истерику бы закатила такую, что до РОВД донеслось. И не объяснишь ей, что вот такие дети в наше время – циничные, прагматичные. И жестокие. Воронина-старшая поежилась, натягивая нитку. Хоть бы сватья не заявилась с визитом; она женщина деликатная, но в связи с пропажей дочери кто знает, не изменятся ли ее манеры.

Мягко завибрировал айфон, и Инга Давыдовна даже не удивилась, увидев на экране имя «Лика». Она часто начинала думать о людях, когда они собирались приехать или позвонить; сын в шутку называл ее ясновидящей, сама же Инга предпочитала мягкое «совпадения». Отвечать на звонок не хотелось, но в глубине души она сочувствовала сватье и готова была принять часть ее тревоги на себя, если той полегчает; преследовала Воронина-старшая и корыстный интерес: успокаивая мать Марии, тем самым она сокращала частоту визитов той в уголовный розыск, а значит, как полагала Инга, на Петра будут меньше давить. Так это или нет – общение не помешает. Она взяла телефон и с вышивкой поднялась на второй этаж, села в кресло у окна.

– Инга, – раздался нервный голос, как только Воронина нажала на кнопку соединения связи. – Что тебе известно по поводу моей дочери? Почему мне сказали, что Петр написал какую-то явку с повинной? Я не верю.

– Правильно, что не веришь.

– Тогда почему мой зять в тюрьме?!

– Он не в тюрьме, – терпеливо проговорила Инга Давыдовна. – Он подрался с полицейскими, и ему дали административный арест. Просили штраф, но судья был необъективен.

– Но что за явка?! Какое убийство, это же абсурд!

Воронина-старшая тихо выдохнула. Кажется, хоть в этот раз удача на ее стороне: сватья, гордившаяся своим «знанием людей», не допускает мысли о семейном насилии, и это прекрасно.

– Лика, разумеется, это абсурд. Но ты же знаешь нашу полицию. Лучше бы полицейские так активно искали Машу! – надавила она на больное, и Лика Леонидовна тотчас заглотила наживку:

– Да, Инга! Я же чувствую, что моя дочь жива! Мне пришел бы знак или сигнал, если бы с ней что-то случилось. Знаешь, когда она заболевала, я на расстоянии улавливала малейшие вибрации ее организма, так неужто не поняла бы, если бы случилось страшное?! Когда однажды Мария сломала ногу…

Сватья оседлала любимого конька о сверхчувствительности, и Инга Давыдовна продолжила вышивать под монотонный рассказ, пока та не прервала свои воспоминания вопросом:

– Значит, тебе тоже не сообщали ничего нового?

– Ничего, – с сожалением ответила Инга. – Да и тебе сообщат первой, Лика, как заявительнице. А если Маша объявится дома, то ты тоже узнаешь об этом сразу, обещаю.

– Хорошо, хорошо. Моя девочка, как представлю, что она, возможно, потеряла память и теперь мучается у незнакомых людей… Однажды я читала книгу, где молодой человек в амнезии оказался в другом городе, и…

Последовал еще один виток воспоминаний, на этот раз художественных; Инга, сидя с вышивкой, вытерпела и это, после чего сватья распрощалась, пообещав на днях «заглянуть к девочкам». «Как-то они это переживают, бедняжки», – с беспокойством бормотала та. Инга не стала говорить, что «бедняжки» на первом этаже сейчас больше переживают за то, чья свадьба окажется первой по результатам голосования…

Первоочередные оперативно-разыскные мероприятия по делу Ворониной были проведены еще до его возбуждения: были разосланы ориентировки и запросы, даны поручения в ЛОВДТ, ГИБДД, лечебные учреждения, опрошены ближайшее окружение пропавшей, а также ее коллеги. После того как Петр Воронин написал явку с повинной, Жуковым было принято решение возбудить уголовное дело по факту безвестного исчезновения женщины: пока в материалах проверки не было ничего, кроме указанной явки, и Петру, по сути, нечего было предъявить.

– Дальше куда двигаться? – уточил он у оперативников по линии особо тяжких преступлений, приехавших к нему с другими материалами. – Что там по раскопкам?

– Работаем, – мрачно сказал Палеев.

– Результат нужен.

– Ну это свалка, – немного язвительно напомнил Муфаев. – Не однокомнатная квартира. Немного подождать надо.

– Хотя бы какие-то доказательства. На обыск в жилище я в суд материалы передал, как только постановления распечатают, сразу вам выдам.

– С нами не хочешь съездить, для разнообразия?

Оперативник язвил не зря: последнее время следователи взяли моду выписывать оперативным сотрудникам поручения о производстве отдельных следственных действий и не участвовать в них лично, объясняя это своей загруженностью. Но если в больших городах, когда в производстве следователей зачастую находилось по пять-семь дел и больше полутора десятков материалов одновременно, такие поручения хотя бы немного были обоснованными, то в Рябиновске, где на троих сотрудников следственного отдела часто приходилось всего четыре дела, временем следователи располагали куда большим, чем сотрудники уголовного розыска. Кроме того, вопрос был даже не столько в объеме работы по поручениям, сколько в смысле исполнения: следователь в силу специфики своей профессии знал больше процессуальных тонкостей да и в принципе являлся главой группы и обязан был руководить ходом любого этапа, касающегося раскрытия преступления. Рябиновские следователи же потихоньку пытались выторговывать себе большую свободу за счет перекладывания производства каких-то действий на оперативников, что тем, разумеется, не нравилось. Правда, в случае с Жуковым Муфаев выстрелил в молоко: молодой следователь, в отличие от своего коллеги Шомина, и так пытался участвовать везде, где успевал, – другое дело, что успевал он далеко не всегда.

– Да поеду, – вздохнул Жуков, – только как все совместить?.. Вы автомобиль его пока проверьте, хорошо? Без меня.

На проверку автомобиля Муфаев согласился.

На досмотр воронинской «Ауди» стажеров из РОВД в качестве понятых не брали, обошлись теми, кого поймали на расположенном рядом бульваре, после чего вежливо пригласили поприсутствовать. «А7», благодаря изъятым у Петра ключам, вскрывать не пришлось, к удовольствию оперативника: взломанные машины, осмотр которых производился даже на специальных стоянках, впоследствии частенько становились жертвами мародеров, а что уж говорить об авто, которое предстояло бросить открытым посередине города. Наверняка из него если не в первую, то во вторую ночь уж точно вытащили бы все ценное, не испугавшись бумажных наклеек с полицейскими печатями; а к тем сотрудникам, которые не обеспечили сохранность имущества в автомобиле, предъявлялись бы впоследствии судебные претензии. Здесь же Муфаев родным ключом открыл авто, сняв его с сигнализации, и в присутствии двух среднего возраста понятых, активно обсуждавших в течение всего досмотра недостатки модели «А7», дотошно облазил всю машину, от багажника до козырьков, даже бампер не поленился, открыл и днище осветил фонариком. Ничего. Эксперт-криминалист Сомов, присутствовавший при осмотре, нашел под передним сиденьем и на спинке оного пару длинных светлых волос, на всякий случай упаковал их, но к чему это можно было привязать, никто не придумал. «Ауди» благополучно закрыли и поставили на сигнализацию.

– Мне это напоминает, как против Мирзаняна доказательства искали, – сказал вернувшемуся в отдел напарнику Палеев. – Тоже, помнишь, и машину его осмотрели, и дом, и дачу, а у него оказался гараж оформлен на другого человека.

Муфаев кивнул. Мирзанян тогда почти успел ликвидировать следы преступления, пока оперативники тщательно искали улики в другом месте и лишь по чистой случайности узнали о наличии у него дополнительной недвижимости.

– Надо бы, может, Воронина на свалку все-таки подтянуть? Чего он сидит, кайфует, пока наши по вонючим кучам лазят. Пусть примет посильное участие.

– А ты с ним за руку будешь ходить, чтоб он не сдернул? У конвоя лишних людей нет.

– Я тоже не буду, – отказался Палеев. – За сегодняшнее дежурство, представь, уже три трупа.

– Ты где нагрешить успел?

– А моих там, по сути, ни одного. Висельник старый, несколько дней в сарае провяливался, пока соседям с ветерком не потянуло, утопленник, что пропал на той неделе, Юков его еще искал, и зацепера на Березанской током убило, то транспортников дело. Нам просто неравнодушные граждане сообщили, а я как раз в дежурке стоял, услышал.

– На Березанской зацеперы объявились? – изумился Муфаев. – Там же поезд раз в два года останавливается, в основном товарняк пролетает.

– Ну вот раз в два года остановился, и какой-то дурак этим воспользовался. Подростки лазили, может, или кто уехать хотел, а денег не было, вот и полез на товарняк… А тебе вот ответы по Тарасову пришли. – Палеев протянул коллеге пачку бумаг. – Не слишком вовремя, зато обстоятельные.

– Да я уже и дело списал… – буркнул Муфаев, принимая документы.

– Ну сунь ему в могилу, – предложил Палеев. – Может, с того света почитает.

Тарасова, неоднократно судимого преступника, совершившего изнасилование и убийство и скрывшегося от органов предварительного следствия, безуспешно искали несколько месяцев. Мужчина он был колоритный, под два метра ростом, с огромной головой, весь в татуировках, и незамеченным остаться не мог, однако словно провалился сквозь землю. В отделе готовили документы на объявление Тарасова в федеральный розыск, как вдруг по весне его тело нашли в лесу обходчики. Убийца, явно пытавшийся переждать активную фазу его поисков, сломал ногу, угодив в яму; из подручных средств он сделал лубок, но это не слишком помогло: согласно заключению судебно-медицинского эксперта, Тарасов скончался от тромбоэмболии. Убийцу похоронили за государственный счет, уголовное дело прекратили в связи со смертью подозреваемого, а спустя пару месяцев пришли ответы на запросы, которые во множестве рассылал Муфаев в надежде найти след преступника.

– Хорошо бы тачка Ворониной тоже поскорей нашлась, – продолжал тему автотранспорта Палеев. – А то следователь несостыковку, слышь, нашел: убивал и расчленял в доме, отвозил на своей машине, а следов нигде нет. Адвокат, мол, придраться может. А так, возможно, в ее машине он жену и убил. Да и вообще, в другие авто лазить и смотреть – это чисто для галочки. Их уже помыть бы успели двадцать раз.

– Помыть – одно, а вдруг там паспорт пропавшей где-нибудь бы торчал. Его бы при мойке достали, а потом обратно сунули бы.

– Ну конечно. И нога в пакете под сиденьем. Тоже бы достали, а потом обратно. А кстати, куда Воронин дел орудие убийства?

– Да туда же, – раздраженно сказал Муфаев, – в пакет с останками. В один из пакетов. На мусорке вроде как террикон доказательств по делу, только никак обнаружить не могут. Ладно, и без того срочной работы хватает… ты, кстати, справку по последним разбоям подготовил, которую прокурорские запросили?

Палеев засопел и принялся допечатывать оперативку, над которой сидел последний час.

«Последние разбои» отнимали времени не меньше, чем раскрытие убийств. Организованная группа количеством не менее трех человек в течение нескольких месяцев ночью врывалась в небольшие круглосуточно работающие магазины, один из нападавших сразу нейтрализовывал деятельность охранника, приставив к его шее нож, а двое других подбегали к кассам и требовали выручку. Каждый раз преступникам удавалось уйти, даже если охранник успевал среагировать и вовремя нажимал кнопку вызова группы быстрого реагирования. Честно говоря, этот преступный «бизнес» был несколько архаичным: основную выручку в каждом магазине под вечер забирали инкассаторы, а с активным развитием системы безналичных платежей суммы в кассе обычно не превышали сорока-пятидесяти тысяч; редко разбойникам удавалось забрать около сотни. Разумеется, после четвертого нападения возле подобных магазинчиков стали, словно невзначай, проезжать патрули и прогуливаться сотрудники полиции; количество разбоев снизилось, однако через время вспыхнуло с новой силой, но изменился объект нападения: неизвестные стали подкарауливать людей, поздно ночью выходящих из баров, и обирать их иногда вплоть до нижнего белья. И вот поставленная накануне засада увенчалась успехом: одного из разбойников удалось схватить, а двое других сбежали, бросив товарища.

Юков тем временем привел очередную найденную «потеряшку»: девчонку лет пятнадцати, с волосами, выкрашенными в цвет, напомнивший всем название на пузырьке с лекарством: «Бриллиантовый зеленый», и диктовал ей текст объяснения:

– «Претензий ни к кому не имею, противоправных действий в отношении меня не…»

– Как пишется «претензий»? – перебила девчонка.

– Через «е».

– А «ни к кому»?

– Так и пишется, – растерялся Юков.

– Ну одним словом или двумя?

– Пиши – у меня все зашибись! – посоветовал, не выдержав, Муфаев…

Приятельницы Инги Давыдовны и ее внучек узнали о произошедшем из классического «Подслушано в…». Последние годы в интернет-пространстве принято освещать любое событие, от ярмарки до выборов, а уж криминальные хроники интересуют население далеко не в последнюю очередь. Пресс-служба РОВД дала комментарий по поводу массовых поисковых мероприятий на местной свалке, не называя фамилий, а уж остальное было делом техники. В «Подслушано…», «Мой Рябиновск» и «Новые новости» один за другим выстрелили сюжеты о кровавой расправе; разумеется, вместо имен использовались первые буквы, но долго ли догадаться, о ком идет речь, когда сообщается о трагедии в семье известного строителя и успешного риелтора, произошедшей в СНТ «Малиновки».

Первый звонок раздался, когда Воронина-старшая была за рулем; ее старая знакомая осторожно интересовалась, все ли в порядке в семье Инги.

– Да, – немного надменно ответила та, – а почему ты интересуешься?

– Прочитала тут в «Телеграме»… об убийстве в «Малиновках»…

– И что?

– Ты живешь в «Малиновках», я помню…

– Я жива и здорова, – усмехнулась Инга Давыдовна.

– Да, но твоя невестка…

– С моей невесткой также все в полном порядке.

– Извини, – стушевалась приятельница, пробормотала какие-то ничего не значащие фразы и скомканно попрощалась. После третьего схожего звонка Воронина-старшая припарковала автомобиль на обочине и сама открыла новостные паблики.

– Хоть бы это не увидели девочки! – выдохнула она.

Однако по приезде домой сразу было понятно, что внучки публикации прочитали и даже успели ощутить на себе силу реакции окружающих. Состояние Полины было близко к истерике, а Галина уже рыдала в комнате. Если по отношению к старшей внучке товарищи еще проявили тактичность в силу как более сознательного возраста, так и симпатии к Полине, то младшей досталось от одноклассников, и без того недолюбливавших ее. Телефоны обеих девочек были выключены.

– Мы должны убрать эти публикации, – тщательно выговаривая слова, произнесла Полина. – Бабушка, как можно связаться с администраторами сайтов?

– Послушай. Твой отец скоро будет дома. Это будет лучшим опровержением того, что написано. А это почитают и забудут.

– Как же, забудут! Галку только ленивый не спросил, отдадут ли ее в детдом, раз мать мертва, а отец в тюрьме!

– Какие жестокие, – ахнула Инга Давыдовна. – Что за дети сейчас?!

– Ну вот такие. Эти новости надо удалить из пабликов, и как можно быстрее.

– Дорогая моя, – покачала головой Воронина-старшая, – я попробую. Но уверяю, об этом действительно скоро перестанут говорить. Мы живем в таком мире, где каждый день происходит что-то страшное, одна новость хуже другой.

– Хорошо хоть каникулы – и за спиной не шепчутся! – нервно фыркнула Полина, удаляясь в кухню.

Инга Давыдовна еще раз внимательно перечитала публикации: так и есть, общие фразы, ничего выходящего за рамки нет. Из серии – «кому надо, тот поймет». И никак не обжаловать, ведь это, по сути, официальный комментарий РОВД. Однако она оказалась права в том, что новости быстро меняются: к вечеру паблики заполонили очередные «сенсационные» сообщения о двух смертях в роддоме и взрыве газа в соседнем поселке; поиски на свалке в прессе отошли на второй план.

Раскопки проходили тяжело. Слой за слоем снимались, где плоскими лопатами, где ковшом маленького экскаватора, пласты мусора; утрамбованный давался тяжелее, но и тот, что был насыпан сравнительно недавно, не слишком облегчал задачу: он или разлетался, или являл глазу тошнотворное зрелище из опарышей, или брызгался и пачкал лопаты и одежду. На поднятый и отброшенный в сторону мусор налетали чайки и обиженно кричали, когда их отгоняли. Несмотря на это, никто не жаловался, а кроме того, к волонтерам спустя пару дней присоединилась новая живая сила: друзья и по совместительству коллеги Ворониной, которые были допрошены и проверены на причастность к ее исчезновению и гибели. Они искренне недоумевали, для чего, если супруг сознался в убийстве, нужно проверять еще и их алиби; разъяснения, что вина Петра Воронина еще не доказана, их не слишком удовлетворяли. Однако и мужчины, и женщины безропотно являлись на допросы, давали откатывать пальцы, а потом, взяв отгулы на работе, отправлялись на свалку. Так работа пошла еще быстрее. Правда, если волонтеры представляли, на что шли, и с тошнотой справлялись, то друзья Марии нет-нет да и бегали блевать подальше от уже разрытых мест.

– Хороший она человек была, наверное, – философски заметил Кимиров, наблюдая за тем, как очередной неофит раскопок борется с тошнотой. – Столько людей помочь вызвались. И хреновит их, а роют.

– Лишь бы толк был, – мрачно ответил Юков.

Рабочие участки свалки поделили на сектора, в которых потенциально находились останки Ворониной; периметр поисков после сравнения показаний подозреваемого с картой мест, на которых выброс был разрешен, сузился, но все равно был внушительным; к концу второго дня ни одного похожего пакета найдено не было.

– И ночью копайте, – безапелляционно сказал зампрокурора. – Время и так упущено, а тут еще и «Прогресс чистоты» жалуется: тормозим утилизацию. Я попробую договориться, чтобы они на другие свалки пока возили, но это краткосрочная мера.

Освещалась свалка частично: постоянно включенные яркие фонари присутствовали над хозяйственной частью и КПП и слабо подсвечивались административные постройки; копатели в первый же вечер притащили кто во что горазд: кемпинговые фонари, налобные, тактические, кто-то даже принес две велофары, но этого было мало. В прокуратуре договорились с каким-то складом, и на свалку привезли небольшие прожекторы. Радовало, что ночи выдавались лунные, безоблачные, а чайки в большинстве своем с закатом убирались спать в одни им известные гнездовья.

– Представь, если ливень начнется, – в самом начале поисков выдал неугомонный Киндер. – Вот это мы тут все увязнем, самих потом придется искать…

На третий день поисков ситуация не поменялась, только оперативники начали падать духом: повседневную работу никто не отменял, но и присутствие на свалке никем не упразднялось. Разумеется, они не торчали там ежеминутно, а появлялись по очереди по паре-тройке раз за день, но и это существенно отвлекало от выполнения должностных обязанностей. Не было послабления даже в освобождении их от суточных дежурств, но материалы, собранные оперативниками, наутро передавались другим сотрудникам.

– Идите и сами там постойте, – парировал любые упреки Киндер, которому изрядно надоела вонь, исходящая от его одежды после каждого посещения свалки. – А я за вас подежурю.

Так или иначе, дело не двигалось, и это изрядно удручало; Юков потихоньку начинал хандрить. Вот и сейчас, подъехав поменять Кимирова и проверить волонтеров, он, заходя на территорию, физически ощутил усталость от происходящего. Ничего не изменилось: люди копали, чайки копошились рядом, наемный экскаватор деликатно ворошил груды мусора, кое-кто рассматривал обнаруженное и с досадой отбрасывал подальше.

– Какого цвета пакеты, бело-синие же, верно?! – вдруг крикнул с другого конца сектора Кимиров, наклонившийся над находкой; Юков поспешил к нему, чувствуя азарт и облегчение: все не зря. Да, вот он наконец результат трудов: логотип известного строительного магазина, плотный полиэтилен, белые завязки.

– Подожди. – Оперативник, не отрывая глаз от пакета, достал мобильник. – Надо же экспертов позвать.

Эксперты-криминалисты отдела дружно заявили, что не собираются откладывать свою работу для того, чтобы торчать на свалке в ожидании чуда. По-хорошему, присутствие такого специалиста при подобного рода действиях необходимо, но у тех хватало занятий и помимо мусорного полигона: различного рода исследования, экспертные заключения, да и выезды со следственно-оперативной группой на текущие происшествия никто не отменял. Лишних специалистов в РОВД не было, как и штучки вроде «времяворота»[9], поэтому сошлись на том, что экспертов будут вызывать по мере необходимости: благо Рябиновск не Москва, и от отдела полиции до полигона даже на велосипеде минут тридцать езды. А уж судебно-медицинских экспертов в городе вообще было всего два, и постоянное присутствие кого-либо из бюро СМЭ при раскопках являлось непозволительной роскошью.

– Мы ж расчлененку ищем? – вдруг неожиданно тонким голосом уточнил бомж, раскопавший долгожданный пакет. – Так тут не мясо.

Юков сбросил вызов и уставился на замурзанного дядьку, который, опираясь на лопату, с наслаждением курил; сигарет добровольным помощникам завезли от души.

– С чего ты взял? – уточнил он.

– Звук.

– Что – звук?

Кимиров тоже с интересом смотрел на бомжа; почему-то оперативнику пришло в голову, что тот, живя на свалке, научился улавливать тонкие вибрации и теперь «слышит» содержимое пакетов.

– Вот, – кратко сказал бомж и деликатно постучал ребром ковша лопаты о пакет. – Слышите? О мягкие поверхности звук глухой, а тут цокает.

– Может, в кость стучим!

– Может, – пожал плечами копатель.

– Давай развяжем, – решил Юков, – только сначала сфотографируем. Как там у нас было? Панораму, потом по деталям?

Эксперты, в благодарность за то, что их не стали принуждать таскаться по полигону, на всякий случай выдали оперативникам один из цифровых фотоаппаратов. Качество съемки на андроиде Юкова совсем не уступало экспертному, но в случае если бы впоследствии в суд понадобилось представить носитель или саму аппаратуру, оперативник предпочел бы не передавать свой телефон. А такие случаи были нередки: когда имелись сомнения в подлинности фотографий либо при умышленном затягивании судебного разбирательства, когда защита цепляется за малейшую возможность выиграть время для своих целей.

Кимиров достал фотоаппарат, отогнал особо назойливых чаек и сделал снимки с нужных ракурсов, после чего они на пару с бомжом принялись раскрывать пакет: бомж тянул, а Киндер резал бок мешка вдоль, чуть ниже горлышка, чтобы сохранить для экспертов аутентичный узел. Юков с замершим сердцем наблюдал.

– Ну вот, – с удовлетворением сказал бомж, первым увидевший содержимое. – Я говорил.

В пакете оказался бывший в употреблении строительный материал: куски плитки, цементная крошка, гнутые и скрученные металлические пруты, поломанные части деревянных конструкций. Никаких пятен крови, никакого присутствия иных следов преступления. Оперативники смотрели на пакет не моргая.

– И все? – Юков не хотел мириться с тем, что ощущение победы его покидает. – Может, внутри, среди хлама что-то?

– Давай смотреть, – флегматично согласился бомж. Притащили огромные черные пакеты, расстелили один и вывалили содержимое мешка; ничего не изменилось, только взметнулась вверх и медленно осела серая цементная пыль.

– Я это в гробу видел, – выругался Кимиров и отправился прочь со свалки, а Юков, вздохнув, побрел говорить с копателями-волонтерами, что им пора меняться с новой сменой.

Петр Воронин с удивлением обнаружил, что в камере начал высыпаться – пожалуй, впервые за долгие годы. Он редко отдыхал, был загружен работой и получал от этого удовольствие, и тратить время на сон казалось непозволительной роскошью. Теперь же, когда заняться было решительно нечем, организм обратил вынужденный перерыв во благо и дал себе расслабиться.

Могучего убийцу из камеры отправили по этапу в СИЗО на третий день, а вместо него подселили мрачного молчаливого парня с черными кругами под глазами, который то медитировал, то читал Библию. Ни спать, ни думать Воронину он не мешал. К вечеру в камеру по соседству определили какую-то визгливую женщину, которая иногда принималась вопить о произволе и требовать «прокурора по правам человека». Представитель прокуратуры, кстати, навещал сидельцев по долгу службы, а у Воронина поинтересовался, почему тот до сих пор не пригласил адвоката.

– Они берут оплату по дням, – пожал плечами Воронин. – Когда будет что-то серьезное, тогда и приглашу.

– Вы считаете, что вот это, – прокурорский указал глазами на решетки, – не серьезно?

Ответа он не дождался, впрочем не слишком на нем и настаивая.

Правом на телефонные звонки Воронин пользовался, однако звонил исключительно по работе. Процесс был налажен до такой степени, что отсутствие его на строительных площадках не могло затормозить ход работ, однако некоторые моменты в совершенстве знал только Петр; он же лучше всех, практически виртуозно, улаживал любые конфликты, даже находясь на приличном расстоянии. Сотрудники, узнав, что его арестовали за драку с полицией, словно бы зауважали Воронина еще больше; кажется, скажи им сейчас, что коллегу подозревают в убийстве собственной жены, они только поинтересовались бы, как пронести в СИЗО айфон.

Оставалась неделя административного ареста. Следственных действий с Петром не проводили, и он не знал, радоваться этому или огорчаться, но на всякий случай один звонок использовал для консультации с директором фирмы: не знает ли тот грамотного адвоката; тот пообещал найти лучшего, и на этом Воронин успокоился.

Тем временем в семье его было не так гладко.

Галина, обладавшая творческим и немного аутистическим мышлением, часто выдавала за действительность личные переживания, которые воспринимала как где-то услышанную или увиденную реальность. Этим она очень раздражала свою старшую сестру.

– Я слышала одну историю, – как обычно, начала она за одним из завтраков. – Там женщина потеряла память. Она переживала, что куда-то не успевает, все время пыталась бежать, и ее закололи аминазином.

– Это истории из твоих психушек? – немедленно отреагировала Полина. – Если да, оставь их для ночных страшилок. Как тебя туда упекут, будет чем с соседями по палате делиться.

– Прекрати, – одернула старшую внучку Инга Давыдовна, тревожно посмотрев на Галину. – Даже в шутку не надо говорить такое.

– А я и не шучу!

– Я сказала, хватит. Ешьте спокойно.

– Почему мы должны завтракать вместе, как маленькие?!

– Потому что это семейная традиция.

– Хороша семья, – буркнула Полина, намазывая вареньем тост. – Мать пропала, отец в тюрьме.

– Сколько можно говорить, что его просто административно задержали.

– А еще я слышала, – не обращая внимания на сестру, продолжила Галина, и глаза ее начали наполняться слезами, – что бандиты и террористы берут женщин в заложники, чтобы потом выдвигать свои требования.

– Галочка, хватит об этом, – терпеливо сказала Инга Давыдовна. – Давайте позавтракаем в тишине, если для разговора нет других тем.

– А еще я слышала, что людей продают в рабство.

Полина резко отодвинула от себя тарелку, так что она проехалась до противоположного края стола, вскочила и швырнула полотенце на стул.

– Кажется, кому-то не слишком помогла последняя терапия, – прошипела она. – Бабушка, поговори с врачами. Нужно явно усилить дозу.

– Полина! – повысила голос Воронина-старшая, но внучка уже вылетела из кухни.

Галина начала тихо плакать.

– Я просто очень боюсь, – пробормотала она. – Прости меня, бабушка.

– Все в порядке. Ешь завтрак. Нам всем нужно просто немного отдохнуть.

Про себя Инга Давыдовна подумала, что если такие конфликты станут постоянными, им придется очень тяжело. Куда тяжелее, чем сейчас.

Примерно о том же в своей комнате думала Полина, которая уже не могла слышать о пропавшей матери и вариантах того, что с ней могло случиться.

На четвертый день безуспешных поисков настроение в розыске было не слишком приподнятым; за то время, пока оперативники находились на свалке, на их исполнение поступило много документов: запросов, поручений, ориентировок, служебных записок, заданий и прочая, и прочая; кроме того, если накануне у Юкова дежурство прошло относительно спокойно, то Кимирову повезло меньше. С утра он дважды выехал на происшествия: кражу свиньи и поножовщину; разобравшись с обоими преступлениями (свинью нашли через два огорода, а легко раненный пьянчужка отказался писать заявление на приятеля, с которым они «не поделили бабу»), он вернулся было в отдел, но тут же был направлен в приемный покой. Там картина была куда более печальная: избитая женщина, голова и лицо которой были забинтованы как у мумии, лежала на койке с гипсовыми повязками на обеих руках.

– Лицо – в буквальном смысле в кашу, – сказала Кимирову дежурная медсестра. – Муженек постарался. За один глаз не ручаемся.

– А сам черт этот где?

– Ваши его повязали, когда удрать пытался, так он одному палец прокусил. В «собачник» сунули, сидит, сначала орал, потом заткнулся.

Пострадавшая пошевелилась и что-то прошептала.

– Просит, чтоб его не сажали, – холодно перевела медсестра. – Детей не с кем оставить. А если он и их вот так измолотит?! – повысила она голос. Сомкнутые сине-багровые веки дрогнули, ресницы увлажнились. – А плакать не надо! Плакать потом будешь, когда в туалет захочешь, а штаны снять не сможешь, руки-то поломаны!

Женщина-мумия снова что-то проговорила одними губами.

– Детей он не бьет, – с легким раздражением вновь расшифровала дежурная. – Святой человек!

– Мне бы опросить ее, – с сомнением произнес Киндер. – Чтобы сразу дело возбудили в отношении супруга, а не просто по факту поступления в больничку. Тут же однозначно средней тяжести телесные повреждения будут?

Медсестра фыркнула:

– Средней! Тяжкие будут, я вам гарантирую. Глаз непонятно, сохранят или нет, но функции свои он утратил. Хирург договаривается о направлении в областную, чтоб протез не пришлось ставить. А вы меня опросите, – предложила она. – Раз она подписать не может, я вместо нее все расскажу, и хирург расскажет. А то знаем мы таких – их по частям собираешь, а они потом на следствии: «Сама упала».

Доводы медсестры были резонными, и Кимиров опросил сначала ее, потом травматолога. Сотрудник ППС с перевязанным пальцем тоже охотно рассказал о том, что видел:

– Мы едем по Крайней, и тут дежурка ожила, говорит – женщину убивают. А это от нас ну метрах в пятистах, частный сектор. Ну, развернулись, погнали по адресу, – пэпээсник потрогал свою повязку, – там тетенька уже во дворе лежала, а мужик ее пинал. Нас увидел – сиганул через заборчик и побежал в сторону реки. Я за ним. Догнал, конечно, повалил, а он вывернулся и укусил. Ну потом уже голову прижал ему, наручники надели…

– Сильно укусил?

– Неприятно. Но не зашивали, так, обработали. Вдруг он заразный какой.

– Рапорт не забудь написать о применении насилия.

– Конечно, – усмехнулся сотрудник. – Этого чудилу надо наклонить по полной.

Вернувшись в отдел, Кимиров получил еще пару отписанных ему отдельных поручений от следствия, пробурчал в пространство, что в сутках всего двадцать четыре часа, а не сто двадцать, и отправился в кабинет. Там Муфаев доказывал Юкову, что смертная казнь не является эффективной мерой наказания и нужно ужесточать условия содержания в тюрьмах и колониях, а не стращать народ мифическими расстрелами.

– А у вас все дела уже закончились? – удивился Киндер, уловив суть разговора. – Только одна проблема осталась?

– Действительно, – буркнул Юков. – Эльдар, ты шел куда-то?

– За кофе шел.

Муфаев шумно вылез из-за стола, взял портмоне и неторопливо вышел. В наступившей тишине Кимиров вдруг спросил:

– А ты знаешь, что чайки моногамны?

– Чего? – рассеянно переспросил Юков, перебирая бумаги.

– Чайки сохраняют пару в течение длительного времени. А живут примерно двадцать лет. Интересно, это сколько в переводе на человеческий?

– Киндер, ты чего? – Коллега отвлекся от материалов и посмотрел на Кимирова; тот сидел с невозмутимым видом. – Чайку хочешь себе завести?

– А почему бы и нет? Устрою дома свалку, напущу чаек…

– Надоело, да? – догадался Юков. – И мне надоело. Они нас, кажется, не просто бояться перестали, а уже воспринимают как конкурентов. Копатели только что-то найдут – и птицы туда же.

– Да, они любопытные… Не звонили тебе со свалки?

– Звонили, – со вздохом признался капитан, – опять нашли что-то. Я сказал пока в сторону отойти, одного товарища рядом поставить, остальным копать дальше. Надо бы поехать посмотреть, но времени вообще нет.

– Я сгоняю, – махнул рукой Кимиров, – авось пока доеду, как раз на происшествие в том районе вызовут, и крюк делать не придется. А если нет, то домой заскочу перекусить.

– Да, я надеюсь, на этот раз в пакете все-таки останки!

На свалку оперативник ехал с ощущением, что тревога снова окажется ложной. «Но мысли материальны, – пришло ему в голову где-то услышанное выражение, – сконцентрируюсь на трупе – найдут труп». Это не было сарказмом: находиться в подвешенном состоянии и проводить время на гниющей свалке в поисках останков, которые тоже с каждым днем потенциально разлагались все больше, имело хоть какой-то смысл, если усилия были бы вознаграждены. Пока же день за днем выполнялась бессмысленная работа.

В антураже помойки ничего не изменилось: чайки взлетали и кружили, прибывающие мусорные автомобили разгружались на новом, специально отведенном под свежие отходы участке, копатели рылись в вонючем соре. Маленький экскаватор, задрав ковш, ждал своей очереди. Кимиров поздоровался с охранником из новой смены.

– Ваши там нашли что-то, – сообщил тот, улыбаясь. – В самом конце. Прям сериал детективный!

– Ну такое.

– Не, нам интересно! Столько людей. Некоторые блюют, курят, а потом обратно лезут. Смешные такие.

Киндер косо посмотрел на охранника, но промолчал.

Подойдя к указанному участку, он обнаружил там бледную, уставшую женщину из числа коллег пропавшей Ворониной; она стояла, опираясь на лопатку, и парила «электронкой». Пакет бело-синего цвета выглядывал из кучи мусора.

– Мне сказали дальше не выкапывать, – низким голосом сказала она. – Вас ждать.

– Да, все правильно.

– Если там Маша, она мне будет сниться. Это так страшно.

– Вы можете быть свободны, – не слишком галантно сказал оперативник. – Дальше я сам.

Женщина покачала головой:

– Да нет, я уж посмотрю.

Подивившись отсутствию логики, Кимиров привычно сфотографировал пакет и окружающую его территорию, потом обернулся в поисках кого-нибудь с ножиком. Одновременно он пытался понять, сильнее ли воняет от этого места, чем от остальной свалки. Подошел один из уже знакомых Киндеру бомжей-копателей Юрьич, еще более всклокоченный, чем обычно, предложил помощь; по его сигналу кто-то притащил нож.

– Слышь, – проговорил Юрьич, с интересом наблюдая, как оперативник присаживается на корточки и, кривясь от запаха, примеряется, где начать разрез. – Тебе хоть за это дополнительно платят?

– Нет, – буркнул Киндер.

– Идейный, – понимающе кивнул Юрьич.

Пакет, туго чем-то набитый, на первый взгляд, был подходящим: в меру плотным, в меру мягким. В представлении Кимирова так и должна была выглядеть упакованная расчлененка. Он прицелился…

– Это, – влез под руку хозяин ножа, – ток резак потом верни. Если в крови будет, ниче, я вымою.

– А то ему рыбу нечем чистить будет, – хохотнул Юрьич.

Кимиров не стал отвечать, приставил острие к боку пакета и аккуратно провел вниз – один раз, другой, третий, расширяя разрез; наружу вылез черный плотный целлофан. Логично было бы предположить, что куски трупа Воронин упаковывал в несколько пакетов, чтобы не сочилась кровь; хотя при даче объяснений он вроде бы не говорил об этом… но неужели наконец оно?! Кимиров бережно отодвинул края, увеличивая отверстие, и потянул на себя черный пакет. Пальцы вдруг нащупали что-то твердое.

– Ну че там? – заглянул через плечо Юрьич. – Оно?

Киндер, уже поняв, что именно потрогал, резанул по пакету. На разносортную поверхность свалки посыпался обычный бытовой мусор: объедки, тряпки, яичные скорлупки, грязная туалетная бумага.

– Бутылка, – радостно сказал хозяин ножа; именно ее тактильно опознал Киндер. – Норм.

На всякий случай Кимиров вытащил еще два пакета; все то же: хлам, еда, старые тряпки. Похоже, что кто-то делал капитальную уборку или долго складывал маленькие мусорные пакеты в один большой.

– Нет? – немного разочарованно произнесла обнаружившая пакет коллега Ворониной. – Ну ладно. А я думала, Мария.

«А я думал, сова», – едва удержался, чтобы не сказать оперативник, отдавая нож, и, не прощаясь, пошел в сторону выхода к своей машине.

По прибытии, посовещавшись в кабинете, Юков с Кимировым отправились к начальнику розыска Хоминову просить установить график бдений на свалке.

– Причины? – поинтересовался тот.

– Я задолбался, – честно сказал Киндер. – У меня своих дел полсейфа, с дежурств никто не снимает, а тут еще катайся на эту мусорку, как копателям что померещится. Они молодцы, – уточнил он, – и им намного хуже, но даже бомжи посменно работают. А мы с Денисом, как вечный двигатель. Чайки и те ночью спят.

– Коней на переправе не меняют, – буркнул Хоминов, но, помолчав, кивнул: – Добейте сегодня-завтра, потом Палеев с Симоном подтянутся. – И, не удержавшись, добавил: – Но не забывай, Денис, что пока Воронина – пропавшая без вести и это твоя зона ответственности.

Юков открыл было рот, чтобы высказаться по поводу распределения обязанностей в отделе уголовного розыска, но получил от Киндера тычок в бок и замолчал. Действительно, время было не самое удачное: двое оперов по линии тяжких преступлений, Палеев и Муфаев, последнюю неделю почти не вылезали из Следственного комитета из-за двух резонансных убийств; так бывает, что какое-то время в отделе царит относительный покой, изредка прерываемый хулиганством и грабежами, а потом сотрудников накрывает мутной волной раскрытых и нераскрытых преступлений. Так и в этот раз: за пару дней до заявления Лайковой в благополучной и тихой станице Холмской в яме для отходов были найдены бездыханные тела двух фермеров из соседней области; именно тела, головы преступники отрезали и припрятали. По словам близких погибших, при себе у последних была крупная сумма денег, которая пропала, как и автомобиль, на котором фермеры приехали в Холмскую; впрочем, тот был обнаружен сгоревшим на следующий день. Фермеры приходились свойственниками соседскому губернатору, и шум поднялся в разы больший, чем если бы они были простыми тружениками, известными в узких кругах. Одновременно с этим на пустыре за старым стадионом Рябиновска нашли изнасилованную и задушенную девушку, а в сауне «Жжжар» неизвестный утопил в бассейне проститутку. Кимирову пришлось перекрывать работу сотрудников по линии тяжких преступлений, а Симонов, оперативник из группы по раскрытию краж, резко стал профессионалом по всем направлениям – правда, не по своей воле. Еще два сотрудника находились в командировках, а замначальника отдела – в отпуске. Обычно этого состава хватало на не слишком криминальный Рябиновский район, но сейчас нехватка людей ощущалась довольно остро.

– И зайдите к Симону, – продолжил Хоминов. – Из прокуратуры запросили материалы по прошлогодним сатанистам, а он разобраться не может.

«Прошлогодние сатанисты» были делом, которое обещало остаться нераскрытым навечно. Двух подростков, повадившихся на каждое полнолуние ходить на кладбище и резать над могилами голубей, а потом пить их кровь и жечь свечи в виде фаллоса, забили до смерти во время одного из ритуалов. Улики были сплошь косвенные, и доподлинно установить преступника помогло бы сравнение биологического материала, обнаруженного на вещах жертв, с аналогичным материалом убийцы, однако единственный реальный подозреваемый, как выяснилось позже, в эту же ночь выехал в Кабардино-Балкарию в составе туристической группы для восхождения на Дыхтау и в ходе восхождения, нарушив правила техники безопасности, пропал без вести. Родственников у него не было, жил подозреваемый в хостеле, и ко времени установления этого факта все принадлежности, оставшиеся от него, на которых могли сохраниться хоть какие-то следы, уже были выстираны либо выброшены. Разумеется, проводился целый комплекс следственно-оперативных мероприятий, допрашивались и другие лица, но все указывало именно на пропавшего; однако доказательств для процессуального оформления данного факта не хватало, и дело «зависло». Несмотря на массу приложенных к раскрытию усилий, по классификации «дело сатанистов» считалось нераскрытым преступлением прошлых лет, и за него периодически приходилось отчитываться в равной степени, как если бы по этому делу не работали вообще.

– А с чем там разбираться? – осторожно поинтересовался Юков. – Оно так и будет «висяком». Мы нового убийцу в колбе не вырастим.

– Вот и доведи это до Симона, чтоб он так прокурорским и сказал. А то он начал: в горы надо идти, в горах искать!

– Это он устал, – авторитетно сказал Кимиров. – В командировку хочет, от нас подальше. Тем более у него второй разряд по альпинизму.

– Ну тогда пусть ищет в прокуратуре такого же спортсмена, едет с ним и не делает мне мозг. И еще, – вспомнил начальник розыска, – по Гареевой ему помогите.

Тут начал было возмущаться Киндер, и на этот раз останавливать его пришлось Юкову, хотя повод был: по факту они пришли просить о небольшой разгрузке в виде помощи по свалке, а в ответ получили дополнительные задания. Но, так или иначе, делать было нечего, и, когда Симонов пришел в кабинет, на его голову обрушилась неконструктивная критика.

– Ты не можешь ответить, что преступник по сатанистам крякнул в горах? – раздраженно поинтересовался Юков, прислоняясь к дверному проему. – Что там за проблемы?

– Ну да, – флегматично кивнул Симонов, просматривая отписанные ему материалы. – Так и напишу.

– А я не шучу, между прочим. Сколько можно это дело мурыжить! А с Гареевой что не так?

– Ее ударили ножом в живот, – философски ответил Симонов. – В принципе с ней сейчас все не так.

Кимиров шумно выдохнул и опустился на стул рядом.

– Да не о том речь, – нетерпеливо продолжил Юков. – Что с делом, какие проблемы?

– А-а… Да вымогатели разбежались. А свидетель заднюю дает.

– В каком смысле? – не понял оперативник. – Там же муж ее свидетель.

– Ну вот так вот.

У упомянутой Гареевой, директора маленького магазина ювелирных украшений, вымогали деньги двое бывших ее подчиненных; сначала, по ее словам, угрожали разбить витрины и отпугивать покупателей, потом – поломать ей ноги, а после приступили к осуществлению угроз: напали со спины, когда женщина вечером закрывала магазин, принялись выкручивать руку, а когда она стала на всю улицу звать на помощь, ударили ножом в живот. Все это видел муж потерпевшей, узнавший нападавших и подробно рассказавший обстоятельства преступления в ходе первоначальных оперативных мероприятий. Однако в текущий момент, как выяснилось, он отказался от своих объяснений и сообщил, что обознался, а о вымогательстве слышит первый раз.

– Неожиданно, – помолчав, проговорил Юков. – Что его, запугали?

– Может, и запугали. А может, и поделиться обещали.

– Да чем делиться-то?

Симонов поднял на коллегу глаза:

– Ну ты как маленький. Сам думай: если тетке после такого ранения второй раз к пузу даже палец приставят, отдаст она деньги? Да в ту же секунду. Поэтому муж в отказ, деятели эти попрятались, а там, глядишь, Гареева из больнички выйдет, и можно будет повторить. Она-то не видела, кто напал, а по предыдущим эпизодам свидетелей нет. Продавщица там малолетка, сильно напугана, если муж Гареевой промолчит, девица тоже хрен что скажет. Вымогательство, может, и докажем, только часть вторую, а телесные повреждения отдельно «висяком» пойдут.

– Дела, – протянул Юков. – Надо съездить к этому уроду и поговорить.

– Когда? – уточнил Кимиров. – У нас свалка.

– Ну в промежутке…

– Как там свалка, кстати? – поинтересовался Симонов. – Вы сегодня меньше воняете, чем обычно.

– А вот скоро узнаешь, – злорадно пообещал Киндер.

В один из вечеров Инга Давыдовна, возвращавшаяся в «Малиновки» из города, увидела отъезжающее от дома такси; она безошибочно поняла, что приехала сватья, и подавила раздражение. Сейчас любые гости казались ей несвоевременными, а уж причитания по поводу Марии она и вовсе не желала выслушивать; однако она нацепила на лицо радушную улыбку, когда вышла из машины, и проворковала:

– Лика, дорогая, девочки не откроют. Не нужно жать на звонок.

Лайковая вздрогнула, оторвала руку от кнопки и обернулась.

– Инга! Здравствуй. Я вот приехала к вам… почему не откроют?

– Потому что я им запретила. Вдруг кто-то начнет задавать глупые вопросы по поводу отца, зачем травмировать их? – Воронина-старшая отперла калитку, пропустила сватью вперед. – Что-то случилось, такой неожиданный визит?

– Как раз хотела поговорить насчет Петра. – Лайковая сделала пару шагов вперед к дому, остановилась.

– Что – насчет Петра? Проходи, дверь не заперта…

– Нет. Давай поговорим без девочек. Я долго думала накануне…

Воронина-старшая нетерпеливо вздохнула:

– И что?

– Что за история с тем, что тело моей дочери ищут на свалке? Зачем Петр сказал об этом, если невиновен?

– Послушай, дорогая моя, – спокойно проговорила Инга Давыдовна. – Что бы ни искали сейчас на свалке, к Петру это отношения не имеет. Надеюсь, что к твоей дочери тоже.

– Но зачем тогда…

– С чего ты решила, что о свалке сказал именно Петр? Со слов оперативника? А ты не думала, что он просто не хочет раскрывать тебе информацию об отсутствии результата поисков? Чтобы ты не жаловалась?

– Не жаловалась на что?

– Что Марию ищут не так активно, как тебе бы хотелось. Вот он и скормил тебе версию, что подозревают мужа, ищут тело. Петру отбывать арест еще неделю – а за неделю, может, Мария сама уже вернется, и усилий прикладывать не надо!

Лицо Лайковой постепенно светлело, она даже начала смущенно улыбаться.

– Ты действительно так думаешь?

– Разумеется. Может быть, все же пройдешь в дом?

– Нет, – покачала головой Лика Леонидовна, – я поеду домой. Эти мысли о свалке так сильно подействовали на меня, что я примчалась к вам сразу же, даже не подумала, что не выгуляла Шарки…

– Шарки?

– Это собака моего племянника, он уехал отдыхать, подбросил мне на неделю… Крайне бессердечно, конечно, когда пропала сестра, вот так беспечно вести себя. Но это молодежь, что с них взять, тем более сестра двоюродная, хоть они и хорошо ладили… Знаешь, маленькие все такие дружные, а потом…

– Тебе вызвать такси? – вежливо, но настойчиво спросила Инга Давыдовна, и сватья осеклась на полуслове:

– Ах, нет, спасибо, я немного пройдусь… У вас здесь, в «Малиновках», чудесный воздух. Травяной. Мне нужно проветрить голову, чтобы там не осталось этих страшных картинок о свалке и моей дочери…

Второй пакет, схожий по описанию с показаниями Воронина, обнаружили волонтеры. Соблюдая все меры предосторожности, они окопали мусор вокруг и подозвали слонявшегося неподалеку Кимирова, который битый час, параллельно гоняя чаек, искал в интернете способы обнаружения трупов среди пищевых отходов. Оперативник первым делом попросил у замерших в ожидании помощников лопату и по методу давешнего бомжа осторожно постучал по боку пакета; тот отозвался глухо, мягко.

– Кажется, есть! – скороговоркой выпалил волонтер, который, как Кимиров помнил, был из числа друзей пропавшей. – Я отойду, если вы не против. Не смогу смотреть.

– Никаких вопросов.

Киндер присел на корточки, принюхался в надежде уловить среди окружающей вони запах разлагающейся плоти; бесполезно, если он и был, то уже не отделялся от остальных миазмов. Попросив волонтеров отойти, он снова по всем правилам сфотографировал пакет и, как и в прошлый раз, сделал аккуратный надрез на боку, ниже горлышка.

Из пакета высунулись спрессованные тряпки.

– Одежда, – сказал один из волонтеров. – Не жертвы, нет?

Оперативник расширил разрез, и под ноги им вывалилась кипа обносков, рваных и не очень, разного размера и цвета; потрепанные, не слишком чистые, но без бурых пятен, даже, при визуальном осмотре, без брызг. Вся одежда была мужской. По небольшой кучке собравшихся людей прокатился вздох – не то облегчения, не то разочарования.

– Изымем на всякий случай, – неуверенно проговорил Киндер, глядя на тряпки. – Вдруг на них кровь была, а потом в холодной воде простирнули. Пусть будет.

– Это не относится к делу, да? – уточнил разговорчивый волонтер.

Неопределенно пожав плечами, оперативник выпрямился и отправился звонить следователю, чтобы тот написал поручение на осмотр для изъятия вещей.

Вечером, когда на смену копателям-волонтерам заступили обитатели свалки, сотрудники уголовного розыска решили обсудить действия в случае провала: то есть если по истечении десяти суток административного ареста труп не будет найден.

– Там еще копать до холодов, – мрачно сообщил Кимиров, жуя остывшую сосиску в тесте, купленную по дороге в РОВД. – Можно было бы экскаватором раскидать, проще бы пошло.

– Ага, и повредить и без того расчлененное тело. Кстати, сегодня в прокуратуре был, слышал, что копать надо интенсивнее.

– Пусть идут и копают.

– Без шуток, времени осталось мало, а Воронин вполне себе может дернуть за границу к родственникам.

– Почему его не закроют? – поинтересовался молчавший до того Симонов. – Заключили бы под стражу хоть на пару месяцев.

– На основании чего?

– Так он же явку написал.

– Как написал, так и откажется, – наставительно сообщил Муфаев. – А больше крыть нечем. Пока труп не найдем, Воронина к нему не привязать.

– А почему выводку не сделали, чтобы он показал, где прятал пакеты? – Симонов имел в виду проверку показаний на месте, когда преступник, находясь на описываемой им в допросе территории, действиями подтверждает то, что говорил ранее, и это фиксируется в протоколе и фото- или видеосъемкой.

– Так он не помнит ничего. Сказал, бросал куда попало. Когда мы уже все эти пакеты найдем, тогда и Воронина повезем: будем тащить на конкретное место и говорить: указывай сюда – и фотографировать. Так получится, что он полностью подтверждает результаты наших поисков. А так сам посуди, он сейчас на свалке одно место покажет, а пакет найдем в другом – нестыковка.

– Да найти бы уже хоть один, – с досадой бросил Кимиров. – Мне кажется, бомжи уже подозревают, что мы просто свалку перед закрытием вспушиваем, чтобы потом лучше реагенты заливались. Или как они там мусор перерабатывают… Ладно, я погнал домой.

– А я на грабеж, – вздохнул дежуривший сутки Муфаев. – Кстати, насчет выводки: сегодня Леха полностью сопровождал проверку показаний Дурина по кражам, вернулся и дышал огнем. Сказал, что под конец хотел с него «браслеты» снять и отпустить, так их следак достал.

– Да ладно, – удивился Кимиров. Палеев всегда был олицетворением спокойствия и добродушия и даже с самыми неприятными людьми ухитрялся находить общий язык, а уж с коллегами был образцом терпения. – А кто выводку проводил?

– Следак новенький, нам его еще не представляли. Только институт окончил, сразу в следствие, без практики, без соображения. В адресах и сам путается, и Дурина запутал, так Леха отобрал у него список, где хаты бомбили, и дальше сам уже повел. Дурин в туалет по-маленькому захотел – так этот долдон говорит, сначала следственное действие, потом все остальное. Конвой боится, что их щас обмочат, одна рука-то свободна у вора, Дурин нервничает, начинает уже про кражи сочинять, чтоб быстрее, с допросом не стыкуется…

Киндер слушал, чуть ли не открыв рот.

– Следак сначала не видел, что путаница, – продолжал Муфаев, – потом допер, когда Дурин сказал, что телевизор из окна выкинул и сверху выпрыгнул. Ну начал орать, понятно. Палеев говорит – да ты все равно на видео не фиксируешь, просто фотографируй его, как он на окна нужные показывает да на двери, потом подписи сочинишь, какие надо! Тот уперся – «не положено». Тут еще Дурин из вредности, что в туалет не пускают, начал «левые» окна показывать…

– А следака не учили, что надо контакт налаживать и с обвиняемым тоже? – печально спросил Симонов. – И вот как дела раскрывать с такими персонажами? Я ведь этого Дурина лично вел, он весь расклад мне дал, все в цвет. А теперь он упрется, и все заново.

– Да не упрется, – махнул рукой Муфаев, – Леха разрулил. И помочиться разрешил, и сигареты всем дал. Правда, следака на на три буквы послал, теперь разбираться будут, но то пусть Хоминов решает… А что ты сам не поехал, кстати? Ты ж больше в теме.

– В прокуратуру вызвали. По Журкаевой. Не знали, вернусь или нет, – хмыкнул оперативник.

– И как обошлось? – заинтересовался Кимиров, по верхам слышавший об этой ситуации: гражданка Журкаева была заявительницей по делу о квартирной краже, и изначально все шло по привычной схеме, пока женщина не стала на голубом глазу обвинять Симонова в похищении у нее крупной суммы денег во время осмотра места происшествия. Она утверждала, что деньги лежали в секретном месте – «он знает в каком», – а Симонов является пособником наведывавшегося ранее вора: мол, тот не успел все прихватить, а сотрудник полиции довел дело до конца. Полнейший абсурд, однако Журкаева отправилась с такими заявлениями не только в дежурную часть РОВД, но и в прокуратуру, и в следственный отдел Следственного комитета; вроде бы даже в ее папке для документов видели распечатку скриншота с сайта приемной президента. Любую жалобу, даже самую неадекватную, необходимо рассмотреть; а если заявление подано на конкретное лицо, в данном случае – на Симонова, – также обязательно приложить к ней опрос данного лица. Журкаева была очень активной, и оперативника так же бодро принялись вызывать для дачи объяснений в дружественные ведомства.

– Да обошлось, – весело фыркнул Симонов. – Она, оказывается, в дурке на учете состоит. Я сомневаюсь теперь, была ли у нее вообще кража. И представь такому случиться, ее накрыло прям при помощнике прокурора: начала орать, что все заодно и помощник тоже к ней лазил, всех надо пересажать. Тот с чистым сердцем меня и отпустил, а жалобу списал. Или что они там делают. В общем, от меня отстали, а Журкаевой, сказал, ответ какой-то сам даст.

– «Иди подлечись»?

– Ну типа того.

– Ладно, – сказал повеселевший Кимиров, – я поехал. Вот бы все дела так решались!

В следственном отделе следственного управления Следственного комитета по области шло совещание по поводу дела Ворониной. У заместителя руководителя отдела после беглого просмотра материалов дела возникли сомнения в виновности задержанного.

В признании Воронина выявилось много странностей. Если что-то можно было списать на провалы в памяти, вызванные стрессом, то какие-то вещи он забыть не мог в принципе: по какой дороге добирался до полигона, время суток, когда убил жену, когда расчленял тело, когда паковал в пакеты; дважды подозреваемый спутал магазин, где эти пакеты покупал; не помнил, куда конкретно выбросил топорик; нестыковок было довольно много, и, пока оперативники искали труп, в Следственном комитете пытались найти истину.

Обыск в доме Ворониных ничего не дал: как криминалисты ни старались, следов крови, естественных для такого способа сокрытия трупа, обнаружено не было. Ни потеков, ни брызг, ни капель; ультрафиолет, люминол, водород – все шло в дело, любые сомнительные пятна изучались со всех сторон. Два эксперта облазили каждый сантиметр дома: малейшие щели в полу, стыки в досках; досконально осмотрели раковины, ванну, унитаз, потребовали предъявить все ведра, тазы, после – топоры и ножи. Эксперт Щупин раскрутил все канализационные сливы. Сначала просветили, потом изъяли для более тщательного исследования тряпки и полотенца, но снова ничего не обнаружили. На одежде Воронина также не было пятен крови, которые неминуемо должны были образоваться при расчленении трупа; поскольку задержанный не помнил, во что был одет, следователь ничтоже сумняшеся изъял весь его гардероб и для перестраховки забрал бы всю остальную одежду домашних, если бы она не была на минимум четыре размера меньше. Посторонних «пальчиков» тоже обнаружено не было; для исключения их пришлось, хоть и через сопротивление, дактилоскопировать Ингу Давыдовну с внучками, отчего они были совершенно не восторге.

Камеры видеонаблюдения действительно показали, что Воронин въезжал на свалку и выезжал с нее, и им удалось запечатлеть, как он выбрасывал два бело-синих пакета. На этот участок обратили внимание в первую очередь, и волонтеры, радостно активизировавшись, откопали среди мусора возможные доказательства его виновности, однако в одном пакете оказались пищевые отходы, а в другом – пять пар обуви, туфель и кроссовок, которые тоже изъяли на экспертизу, но снова безрезультатно.

Когда усомнились в причастности Воронина к совершенному преступлению, была предпринята попытка разговорить его, подсадив в камеру агентуру уголовного розыска, но успехом она не увенчалась: подозреваемый продолжал утверждать, что убил жену.

– Может он кого-то выгораживать? – задумчиво проговорил Нехалин, в третий раз перечитывая светокопию допроса. – Надо дочек еще раз дернуть. А то у него часть как по писаному, часть – как будто недодумал.

– Ну… паниковал человек. Не каждый день жену убиваешь. Испугался, заметался, на мелочи перестал обращать внимание.

– У меня так было, кстати, – внес свою лепту в размышление коллег Эллинов. – Дочка заболела, жена звонит – подозрение на менингит, а класть отказываются, то ли мест нет, то ли что… Так я не помнил, как до больницы домчал, какой дорогой ехал. А тут убийство, стресс!

– Ой, бедненький, – пробурчал себе под нос Муфаев.

– У него срок административки истекает послезавтра. Если к этому времени ничего не предъявим, придется отпускать. И так семь суток бобра за одно место тянем.

Согласно Уголовно-процессуальному кодексу РФ, подозреваемый подлежит освобождению из ИВС по истечении сорока восьми часов с момента его задержания, если в отношении него не будет вынесено судебного решения о заключении под стражу. Правоохранителям повезло, что Воронин был пьян и полез драться: иначе его пришлось бы отпустить еще пять дней назад; с такой доказательственной базой в суд нечего было и соваться. Но за три грядущих дня им предстояло собрать неопровержимые улики против него, иначе…

– …убежит, – уныло констатировал Муфаев. – Деньги есть, тетка в Светлогорске – сел да уехал. А мы потом ищи его… по балтийскому побережью.

– Обязательство о явке отберем и запугаем, мол, нельзя нарушить.

– А он прямо испугается. Читать не умеет, не узнает, что это такое.

– Давайте не нагнетать, – попросил Нехалин. – У нас еще не вся свалка перерыта, так что шансы что-то обнаружить есть. На завтра вызывай его дочек и поторопи Росреестр с запросами на недвижку.

– Есть хорошие новости, – сообщил Эллинов, до того копавшийся в телефоне. – Шитиков, прокурор-криминалист, к нам едет. Завтра дадите кого ему в помощь? – обратился он к Муфаеву. – Надо будет съездить еще раз на хату к Воронину, свежим взглядом посмотреть.

– Сам и съезжу…

У Муфаева «зависали» неотложные дела, о которых он старательно не думал; но отправить с прокурором-криминалистом неопытного сотрудника было невозможно даже из этических соображений, а опытных в отделе было раз-два и обчелся; была мысль послать Юкова, но тот и так совмещал свои дежурства со свалкой и назавтра первый раз собирался на законный выходной. Вспомнив о кипе РД[10] и запросов в сейфе, Муфаев тяжело и с подвыванием вздохнул.

– Ты чего? – удивился Нехалин. – Так не хочешь с прокурорским ехать?

– Да своих дел невпроворот…

– А это как будто не твое! Давай, не кисни, Шитиков – классный мужик. У него опыта – как у нас всех, вместе взятых. Не удивлюсь, если завтра он доказательства нароет.

Пока же доказательства в буквальном смысле слова нарывали Кимиров и уже ставшие его хорошими знакомыми бомжи. Третий пакет схожего с описанием цвета был найден вечером совершенно случайно: копатель даже немного повредил его, всадив лопату чуть глубже, чем надо, и теперь растерянно матерился, приговаривая:

– Это что ж я, труп дополнительно пырнул?!

Не слишком верящий в удачу Киндер подошел ближе и скривился от запаха, который выделялся даже на фоне стройки; это определенно был специфический аромат гниения. Стараясь меньше дышать, оперативник наклонился к пакету. Стоял тот июльский полумрак, когда еще не стемнело, но привычные предметы уже теряли свою четкость и приобретали загадочные очертания; Кимиров достал телефон, посветил фонариком и увидел в разрезе пакета, испачканного чем-то вроде сукровицы, влажные свалявшиеся черные волосы.

– Голова! – ахнул бомж, заглядывая через плечо. – Это я что, ту бабу по башке стукнул?

– Она не в претензии, – уверил оперативник, выпрямляясь и отходя от вонючего пакета. – Давай пока ничего не трогать, подождем криминалиста.

В душе облегчение смешалось с глухим раздражением: да, один пакет с останками обнаружен, но сколько их еще предстоит отыскать, роя мусор?! Кимиров поймал себя на циничном подсчете, как много человеческого тела может влезть в одну такую тару; получалось, еще не меньше четырех, а то и пяти пакетов разбросаны по свалке. Сам Воронин количество не помнил – по его словам, «фасовал на автомате». Нужно было сообщать о находке следователю и Юкову, чтобы последний ехал опознавать труп по приметам.

– Мы откопали голову, – сообщил Киндер, дозвонившись коллеге. – Надо, наверное, чтоб ты тоже приехал и глянул, Ворониной голова принадлежит или у нас тут два покойничка.

– Сплюнь! Выезжаю.

Бомжа-копателя, переживавшего, что он мог повредить часть трупа, Кимиров отправил покурить и передохнуть; сам также отошел подальше от смердящего пакета, только иногда краем глаза смотрел на него, гадая, много ли частей внутри, помимо головы. На свалку потихоньку опускалась темно-синяя летняя ночь; в трех местах зажглись прожекторы, а по территории то тут, то там вспыхивали фонари волонтеров, беспокоя немногих оставшихся спать на свалке чаек.

Юков приехал через сорок минут, прихватив с собой эксперта-криминалиста Бусинцова и, к сожалению, начальника розыска; тот пожелал присутствовать при первом «трофее» и своей тяжелой походкой направлялся в сторону раскопок.

– Что, – спросил он, подойдя, – пошло дело наконец? – Киндер сдержанно кивнул. – Вон тот пакет, вонючий? Волосы какие-то… голова, что ли?

– Голова.

– Ну, где один кусок, там и все подтянутся. Соберем пазл… – Хоминов с интересом смотрел, как эксперт-криминалист производит фотосъемку, на минуту замирает у пакета, потом натягивает перчатки и начинает резать его сбоку, загораживая собой вид. – Что он там присматривался?

– Где отпечатки пальцев могут быть, искал… Наверное.

– Только один пакет, – мрачно пробормотал Юков за их спинами. – Сколько же еще их тут разбросано. Чего это он? – озадаченно поинтересовался оперативник, глядя, как Бусинцов выпрямляется с затейливым матерком. – Порезался, что ли? Что случилось? – громко спросил капитан.

– А вот.

Эксперт подвинулся, явив глазам сотрудников уголовного розыска полностью разрезанный пакет; сначала в носы ударил смрад, а потом…

– Это что за хрень?!

Хоминов шагнул вперед и замер.

– Собака, – мрачно сообщил эксперт.

– В каком смысле – собака?!

– В самом прямом. Кто-то выкинул дохлого пса. – Бусинцов, качая головой, отошел от пакета. – А я еще смотрю – не слишком-то похоже на человеческие волосы.

– Зачем выкидывать собаку на помойку? – К Кимирову вернулся дал речи. – И почему она влажная?!

– Попроще что спроси. Может быть, там рана была, вот и гнило и сочилось потихоньку. Тем более в закрытом пакете. С твоего разрешения, я осматривать не буду, – язвительно сказал эксперт-криминалист и добавил: – Тем более это задница.

– Очень точное выражение, – сказал Хоминов, к которому вернулась обычная невозмутимость. – Кимиров, в следующий раз сначала убедитесь, что видите хотя бы голову. Потом звоните. А пока поезжайте домой, вас сегодня сменят.

Киндер с подавленным видом кивнул.

Разумеется, по возвращении группы в РОВД о произошедшем тут же стало известно; в уголовном розыске некоторые сотрудники даже начали сомневаться, что это не розыгрыш.

– Ты че, – недоверчиво спросил Муфаев, когда увидел Кимирова, направлявшегося за своими вещами в кабинет, – женскую голову от собачьей задницы не можешь отличить?

– В следующий раз сам смотри, – огрызнулся Киндер. – Полазишь там с мое, себя не вспомнишь.

– Так там же… там же шерсть!

– Так и на голове тоже, в общем-то, шерсть! В крови измажь шерсть и волосы, вид будет одинаковый.

– Но там же задница! – не мог угомониться майор, и Кимиров просто прошел мимо, ничего не ответив. Скептически восприняли известие и в кабинете криминалистов, когда поинтересовались у Бусинцова:

– Нашли что-то?

– Собачью задницу, – устало ответил эксперт.

– Да серьезно? – не поверил его коллега Сомов.

– Так я серьезно. Кто-то выкинул мертвую собаку на мусорку. Крупную такую, темненькую. Наш коллега принял темную шерсть за женские волосы.

– Ну дела, – покачал головой второй эксперт. – Чего тут только не насмотришься.

Прибывший к обеду следующего дня прокурор-криминалист Шитиков, невысокого роста пожилой мужчина в сером свитере и брюках, был немногословен: попросил уголовное дело и чашку кофе, полчаса провел в кабинете Эллинова, устроившись за его столом и чертя на листочке одному ему понятные загогулины, потом спросил:

– Любовника почему не допросили?

– А? – не сразу понял Эллинов, листавший обвинительное заключение по групповому изнасилованию. – Какого? Чьего?

– Пропавшей без вести. Вы ищете труп, а она, возможно, с любовником в другом городе.

– Бросив двух дочерей? – усомнился замруководителя.

– А они что, на грудном вскармливании? Вполне взрослые тетки.

– Версия о любовнике как рабочая не рассматривалась, – вынужден был признать Эллинов. – Мы исходили из того, что как раз из-за любовника и произошел конфликт, приведший к гибели потерпевшей.

– Ну конечно. Явка с повинной – царица доказательств. Как, кстати, была получена явка?

– Без особого насилия. Я точно говорю. Оперативники сами не ожидали: два вопроса, и Воронин стал рассказывать.

– Адвокат кто? Почему при явке не присутствовал?

– Потому что дежурный.

– У дядьки при нормальных бабках дежурный адвокат? И его мать, которая не верит в виновность сына, еще не обила пороги всех инстанций с жалобами?

Замруководителя развел руками. Разумеется, все эти вопросы всплывали в первые дни следствия, но частенько в ходе спешной укомплектовки доказательственной базы на них не обращали должного внимания; а особенно когда и без того в отделе хватает других уголовных дел, требующих не меньшего контроля. Следователю нужно допросить лиц, имеющих отношение к преступлению, провести обыски, проверки показаний на месте, устранить в ходе очных ставок противоречия в показаниях, назначить экспертизы, разослать поручения, иногда выйти в суд с ходатайством о заключении обвиняемого под стражу, и все это в основном в первые дни после совершения преступления. А если таких преступлений несколько? А на столе еще и лежат материалы доследственных проверок, по которым тоже нужно работать. А замруководителя одновременно проверяет, перед тем как отправить их прокурору, несколько уголовных дел, штук пятьдесят отказных материалов, да еще и жалобы расписывает. И так продолжается день за днем. Глаз замыливается, и пусть редко, но упускаются детали, которые на свежую голову кажутся первоочередными и нуждающимися хотя бы в элементарной проверке.

– Хорошо, что по административке его догадались закрыть, – вздохнул Шитиков. – А то потом платили бы по две тысячи рублей за день мучений. – Такую сумму – впрочем, варьирующуюся в большую сторону – обозначил Пленум Верховного Суда как компенсацию за сутки незаконного содержания под стражей. – Тогда я сначала в КАЗ, с подозреваемым побеседую, потом уже поглядим.

– С собой кого-то возьмете?

– Обойдусь.

Шитиков взял испещренные закорючками бумаги, разровнял их и положил в тонкую черную папочку, которую захватил с собой. В Рябиновске он бывал не раз, приехал на своей машине, поэтому отказался от предложения подвезти; Жуков сунулся было с ним, но получил распоряжение установить и допросить возможного любовника пропавшей без вести.

– Есть, – только и ответил тот и отправился озадачивать сотрудников уголовного розыска.

Лика Леонидовна не хотела лишний раз звонить внучкам, потому что ее тревога за Марию становилась почти неконтролируемой; она опасалась передать свое беспокойство девочкам. Однако Полина сама позвонила бабушке и спросила, почему та молчит.

– Жизнь так поменялась, – грустно сказала внучка, – раньше ты писала мне СМС, звонила раз в три дня. Теперь никому не интересно, как я.

– Что ты говоришь такое, солнышко!

– Говорю, что вижу. Отец ни разу не позвонил домой, а я читала, что административно задержанным разрешается звонить. Мама так и не объявляется, а теперь и ты перестала.

– Милая моя, – Лика Леонидовна почувствовала себя виноватой, – я не звоню, потому что у самой ужасное настроение. Не хочу портить и тебе.

– Так ты больше портишь тем, что про меня забыла… Я поняла, поняла, – торопливо сказала Полина, – ты тоже переживаешь из-за мамы. Но лучше звони, хорошо? Будем переживать вместе.

– Прости меня, дорогая девочка. Как ты там?

Полина вздохнула:

– Да все по-прежнему. Галка моросит. Бабушка к телефону все время бегает, а отец ни разу не позвонил нам. Представь, адвокату позвонил, а нам – нет.

– Какому адвокату? – насторожилась Лайковая. – Зачем ему адвокат?

– Ну ба, ты что, не знаешь? Чтобы лишнего на него не навесили и выпустили в срок. Он же у нас не забулдыга какой, все-таки крутой мэн, таких подоить любят… прости за грубость… Но как она могла пропасть, – резко переменила тему девушка. – Неужели действительно такая захватывающая командировка подвернулась? Ты же не веришь, что с мамой что-то случилось?

– Не верю, Полиночка. И ты не верь…

В этот же день Лику Леонидовну навестила давняя подруга ее дочери Алла Шумова; она крепко обняла ее прямо на пороге, потом сжала руки в своих и сказала:

– Хочу, чтобы вы знали: мы рядом.

– Спасибо. – Лайковая была тронута. – Я надеюсь, что скоро это закончится.

– Мы тоже очень надеемся. Вы хорошо держитесь, – отметила Шумова, – так и нужно.

– Как же иначе, – слабо улыбнулась Лика Леонидовна. – Конечно, с каждым днем все тяжелее…

– Как я вас понимаю! Мы тоже устали.

Алла Шумова работала в одной конторе с Марией, поэтому Лайковая понимающе закивала:

– Машенькины дела перекинули на вас, да? Дополнительная нагрузка? Еще и Томи, наверное, как в воду опущенный ходит, я говорила с ним…

– Не знаю насчет этого Томи, – неприязненно проговорила Шумова, – он даже не вызвался помогать. Вот кто не переживает! Это мы меняемся сменами, а иногда днем работаем, вечером копаем… А он даже ни разу не появился!

Лика Леонидовна подумала, что ослышалась.

– Где не появился? Что… копаете?

– Как – что? Мы же все, кроме беременных и Вукаса, волонтерим на свалке. Простите, конечно. – Шумова сокрушенно покачала головой. – Это звучит просто ужасно… Там требуются руки, и мы, в память о Маше… ведь так трудно найти расчлененное тело… Ох, простите…

– Постой, – перебила ее Лайковая, – о чем ты говоришь? Какое тело? Вы что, действительно ищете Марию на свалке?!

– Вы что… не знали?.. Господи!

Алла Шумова выпучила глаза и зажала рукой рот.

– Простите, – забормотала она, – простите… мне пора… извините…

– Алла, постой! Что за история со свалкой?! Мне говорили то же самое в полиции, но сватья сказала, что все это бред, я поверила ей! Алла!!

Поздно: Шумова справилась с нехитрым замком и, бормоча извинения и не дожидаясь лифта, уже сбегала вниз по лестнице. Лайковая, чувствуя, что ей тяжело дышать, бросилась к телефону.

Кимиров уже так освоился на полигоне, что не только узнавал бомжей-копателей, но даже успел познакомиться с непростой судьбой некоторых из них. Бродяга по прозвищу Буха, выглядевший как столетний, обросший мхом камень, – что, впрочем, не сказывалось на скорости и аккуратности его раскопок, – рассказывал о себе охотно. На свалку его привела лудомания[11]: после того как он продал квартиру, чтобы отыграться, Буха некоторое время жил в хостеле, потом – на улице, где зарабатывал на выпивку, собирая и сдавая жестяные банки. К выпивке он пристрастился, чтобы не видеть реальность. Однажды он крепко подрался за возможность разворошить мусорные баки с другим бомжом, после чего решил начать осваивать новые территории и нашел мусорный Клондайк.

Примерно так же на свалке оказался еще один бездомный, Фигу[12], получивший прозвище за знания о футболе. Он заложил свой угол в коммуналке, чтобы получить возможность поставить и выиграть в футбольном тотализаторе, лишился всех денег и долгое время, после того как его выкинули из жилища, ночевал под мостами, периодически получая побои – то от своих же, то от гопников, а то и от полиции. Однажды в поисках еды он набрел на свалку, где и остался, удивленный несметными богатствами, которые можно было обрести на ней, если не гнушаться лазить по местам погрязнее.

Маленький субтильный мужичок Жрака, которого Кимиров поначалу принял за грязную старую бабку, был тихим алкоголиком, которого выгнали из дома. «Жена замки сменила, – беззубо улыбаясь, пояснял он. – А потом хахаля привела, тот мне ребро сломал, когда я сунулся. Долго заживало». Жрака был шустрым и, несмотря на внешний вид, выносливым, и почти единственный из всех обитателей свалки ухитрялся подрабатывать: три раза в неделю разгружал вагоны. Иногда он брал шабашки в помощь по хозяйству жителям соседних со свалкой садовых товариществ или поселков; туда приходилось ходить пешком, и Жрака пропадал в такие дни надолго.

Всех обитателей мусорного полигона объединяло одно: въевшаяся грязь, недоверие к миру, дурной запах и чувство безысходности. Когда Киндер спросил, почему они не хотят попробовать начать все с нуля, обратиться в рабочие дома, постепенно восстановить документы или просто подкопить денег, чтобы начать прилично выглядеть и одеваться, на него посмотрели как на дурного. «На дядю горбатиться?» – спросил один бомж. «Чтоб я работал, а у меня деньги забирали?!» – изумился Жрака. На резонные возражения, что там будут кормить и давать какой-никакой, но ночлег под крышей и в кровати, а не в шалаше или в коллекторе, Буха ответил за всех:

– А свобода?

Кимиров не нашелся что возразить.

Когда он вводил в курс дела прибывшего сменить его Симонова, то предупредил, чтобы в душеспасительные разговоры с копателями он не лез: бомжи, поначалу общительные, чем больше рассказывают, тем сильнее становятся угрюмыми, замыкаются в себе. Симон кивал, но от одного уточняющего вопроса не удержался:

– Где же они все живут зимой?

– А мы однолетки, – заржал Буха, – зимой помираем! – Но снизошел до объяснения и рассказал, что зимой ничего не меняется; только надевают больше ветоши и тряпья, чтобы не замерзнуть, да ходят в приюты на бесплатные горячие обеды. – А вообще, зимы у нас теплые, – подумав, добавил он. – И слава богу.

Тем временем в Следственный комитет попросили явиться оперативников, работающих по делу Ворониной; по факту кто только не занимался этим делом последнее время, но материалы были отписаны Муфаеву и Юкову, поэтому поехали вдвоем.

– Воронин нажаловался, – уверенно сказал Муфаев, поднимаясь на второй этаж, в следствие. – К бабке не ходи.

– Может, просто отчитаться. Вон сколько времени прошло, дело возбуждено, а толку нет.

– Говорю тебе, этот черт заяву накатал. Им же делать нечего, в камерах.

Юков ничего не сказал; его так утомила свалка, что ничего не хотелось докладывать: просто сказать о нулевом результате, выслушать наставления и упреки в бездействии, после чего поспать и наутро отправиться к чайкам, менять Симона. Последний был так поражен масштабами поиска и колоритом копателей, что добровольно вызвался быть на подхвате хоть сутки; на его долю уже выпал радостно-тревожный момент, когда сразу по прибытии Симонова на свалку волонтер раскопал нечто похожее на искомый пакет; однако тот был разодранный, и отсутствие расчлененки обнаружилось сразу.

Поздоровавшись с находившимися в кабинете, Юков вопросительно посмотрел на Эллинова: мол, какова цель визита? Муфаев же безразлично уставился в стену.

– Как дела на мусорном полигоне? – помолчав, спросил Эллинов.

– Копают, – лаконично ответил Юков.

– Много перекопали?

– Четверть.

Снова помолчали.

– Можете сворачиваться, – устало проговорил сидящий за столом Шитиков. – Ваш Воронин наврал про свалку.

Муфаев повернулся к нему всем корпусом и вытаращил и без того выпученные глаза:

– Что значит – наврал?

– Сбрехал, – перефразировал прокурор-криминалист. – Сочинил, измыслил, выдумал. Никого он не расчленял, никаких пакетов не отвозил.

– А зачем тогда?.. – не договорил Юков.

– Побоялся, что вы его бить начнете. А у него пионефроз, почки гнилые, и с шеей проблемы. Один удар, и… Поэтому решил, что вы в мусорке пороетесь, пороетесь, не найдете доказательств и отвяжетесь, а он пока адвоката позовет нормального. И его выпустят.

Юков потерял дар речи.

– Он что, совсем идиот? – еле вымолвил он. – Кто с такими вещами играется?

– «Нету тела – нету дела», слышал? Вот и он слышал. Ну и идиот немного, конечно.

– А мы по этой вони ходили?!

Шитиков развел руками. Во время их с Ворониным разговора присутствовал адвокат, который был очень вежлив и спокоен; он предоставил результаты биллинга по телефону своего подзащитного, а также список свидетелей на два листа, могущих подтвердить передвижения Петра за период исчезновения его жены, и даже предложил перекинуть файл с камер видеонаблюдения, доказывающих, что в указанный период Петр был очень далеко. Пока Шитиков знакомился с бумагами, обеспечивавшими бывшему подозреваемому стопроцентное алиби, Петр рассказал о своих заболеваниях, а также о склонности Марии Ворониной к бродяжничеству.

Разумеется, все это ни в коей мере не отменяло, что Петр мог, говоря по-русски, заказать убийство своей жены; или пересечься с ней где-то на полчаса и убить там, после чего снова отправиться обеспечивать себе алиби; травить супругу ядом, который подействует, когда муж будет далеко; подрезать тормозные шланги в ее машине в расчете, что Мария влетит в реку на повороте, если найдет такой поворот, пролегающий над речкой и не огороженный мостом, – вариантов наблюдалась масса, но ни один не был подкреплен доказательствами. Да и Петр не произвел на опытного прокурора-криминалиста впечатления преступника: обычный мужик, поддерживающий иллюзию брака ради окружающих; не слишком нормально, но совсем не криминал.

– Надеюсь, по отбытии срока административного наказания к господину Воронину вопросов, схожих с ранее задаваемыми, не возникнет? – осведомился адвокат.

Шитиков уклончиво ответил, что все находится в компетенции органов следствия, которые он не подменяет, но было и так ясно, что ответ положительный.

Вызвав такси, Лайковая ехала в нем, всю дорогу сжимая и царапая свою сумочку так, что под конец у нее повредилось лаковое покрытие. Не замечая этого, она примчалась в СНТ «Малиновки» меньше чем за полчаса; она выскочила из такси и начала тарабанить в калитку. Когда удивленная Инга Давыдовна открыла, сватья набросилась на нее, схватила за лацканы модного пиджака и стала трясти.

– Твой сын!!! – кричала Лика Леонидовна. – Ты врала мне!!! Я убью его!

– Лика, остановись! – Воронина-старшая даже не сопротивлялась, однако Лайковая почувствовала, как ее запястья обхватывают чьи-то руки, а саму ее оттесняют от Инги со словами:

– Простите, вынужден вмешаться.

– Лика, послушай адвоката! – торопливо выкрикнула Инга Давыдовна, предусмотрительно отступая в сторону. – Он только что из полиции!.. Скажите ей о деле, это мать моей невестки!

– Очень приятно, моя фамилия Самельный, – представился мужчина, которого Лика Леонидовна заметила только сейчас. – Я адвокат Петра Воронина. Простите, что пришлось применить к вам силу.

– Адвокат?! Адвокат этого монстра, убийцы?!

– Петр Владимирович ни в чем не виновен. Не знаю, как насчет монстра, – немного плоско пошутил Самельный, чтобы разрядить обстановку, – но он точно не убийца. Вы можете прямо сейчас позвонить следователю либо в уголовный розыск, вам подтвердят, что Воронина по отбытии административного наказания незамедлительно освободят без каких-либо претензий.

– А свалка?! Где ищут расчлененное тело моей дочери?!

– Раскопки на свалке сегодня завершены, поскольку там ничего не было и быть не могло.

Лайковая тяжело дышала, переводя взгляд с адвоката на Ингу Давыдовну, оценивающую, какой ущерб сватья нанесла пиджаку.

– Это правда?!

– Конечно, правда, – раздраженно ответила Воронина-старшая. – Я сразу сказала, что мой сын ни при чем. Иди теперь, объясняй девчонкам свое поведение. – И она кивнула на крыльцо дома, где, остолбенев, стояли две их внучки и смотрели на родственницу во все глаза. Из Лики Леонидовны словно выпустили воздух.

– Извините… – прошептала она.

– Бывает, – бросила Инга Давыдовна, шагнула к сватье и протянула ей руку: – Идем в дом. Галя, Полина, отомрите, мы сейчас обо всем вам расскажем…

Поиски Марии Ворониной возобновились с новой силой.

Как было установлено ранее, последний раз автомобиль пропавшей «засветился» перед камерами на мосту через речку Синушку; дальше камеры были установлены только после развилки около поселка Лесного, а это больше сорока километров дороги, съездов с которой – не счесть. Маленькие населенные пункты области не были укомплектованы камерами видеонаблюдения в таком количестве, чтобы не пропустить ни одного автомобиля. Ориентировки, разумеется, поступили в каждый территориальный пункт полиции, а оттуда уже были переданы егерям, лесникам, обходчикам, агрономам – в общем, всем, кто имел более-менее разъездной характер работы и мог увидеть автомобиль там, где большинство граждан просто не появляются. Было предложено запустить дрон и осмотреть окрестности, но идея заглохла даже не из-за большой площади поиска, а потому, что дронами полиция Рябиновска оснащена пока не была.

– Ну пусть ее муж дрон ищет и оплачивает, – предложила, выслушав новые обстоятельства дела, полиграфолог Кристина. – Он же заинтересован, чтобы супругу нашли.

– Он пока что заинтересован в том, чтоб поскорее вымыться и выспаться.

– Вообще, семейка так себе у «потеряшки», – вклинился в разговор Киндер. – Заявление о пропаже две недели не подавали, ходом поисков не интересуются… Понятно, муж знал, что она бродяжничает, но остальные-то!

– Опять двадцать пять, – хохотнул Муфаев. – Что вы к семьям цепляетесь, каждый по-своему горюет!

– А тебе лучше было бы, если б они над душой торчали двадцать четыре на семь, как Иванцовы? – напомнила и Кристина. Упомянутые Иванцовы полгода тому назад подали заявление о пропаже без вести пожилого отца, страдающего, с их слов, рассеянным склерозом. Заболевание его прогрессировало, а передвигался старик с большим трудом. Как обычно, были разосланы запросы с фотографиями и ориентировкой на пропавшего, проверены больницы, морги, даже дома престарелых, хотя вряд ли мужчину пустили бы туда на благотворительных началах; везде по нулям. Шансы найти Иванцова-старшего живым спустя почти месяц отсутствия таяли, особенно с учетом необходимости постоянного приема им таблеток, которые тот благополучно оставил дома.

Искали старика больше двенадцати недель, из которых последние пять Юков обоснованно, делая ссылку на рельеф местности и свой опыт, полагал, что пропавший без вести уже давно булькнул с пригорка в одну из многочисленных речек и теперь обречен проводить время под водой, застряв под корягой, пока окончательно не разложится.

Все эти двенадцать недель родственники «потеряшки» дежурили у РОВД, исправно сменяя друг друга; недостатка в родне у Иванцова-старшего явно не было. Каждый день, утром и вечером, в отдел розыска приходил один из кумовьев, сватьев, братьев пропавшего и интересовался, что делается для розыска; разумеется, всех, кроме непосредственной заявительницы, дочери старика, вежливо разворачивали, но психологическое давление от этого не уменьшалось, поскольку ходом поисков с легкой руки родичей стали интересоваться и собственное руководство, которому надоели многочисленные Иванцовы, и прокуратура. История эта закончилась не слишком хорошо, пропавший без вести был-таки найден в соседнем Южинске и возвращен домой, где скончался через несколько дней от пневмонии. Рябиновск не мегаполис, поэтому Кристина, чей отец работал в нотариальной конторе, узнала, что сразу после установления местонахождения Иванцова его потащили к нотариусу писать завещание, и, на свою беду, в тот день он был вполне адекватным; только много кашлял, но это дееспособности не отменяет.

– Его искали только для того, чтоб земля дочке перешла, а не сыну, – сердито рассказывала потом полиграфолог. – Больше старик им не нужен был, даже лечить не стали. Не надо было его возвращать.

– Ага, – взъярился тогда Юков, уставший отписываться от жалоб о своем бездействии, – давай-ка ты на мою линию приходи, тогда и ищи выборочно, кто тебе больше понравится!

Так или иначе, история с Иванцовым стала примером того, насколько раздражающими могут быть заявители с преступными умыслами. История Ворониной могла стать примером противоположным.

– Пора поговорить с ее любовником, – мрачно проговорил Муфаев.

Составление круга общения является необходимым элементом поиска безвестно отсутствующих, если их не находят в ближайшие пару часов – живыми либо не совсем. Чем больше знаешь о пропавшем, тем больше версий, что могло случиться с ним либо кто может иметь отношение к исчезновению. Разумеется, не во всех случаях окружение выступает в роли подозреваемых, но нельзя не отработать версию на причастность к пропаже близких и знакомых, если человек так и не найден.

Как уже было известно, Мария Воронина пользовалась уважением у коллег, любовью у родственников и молчаливой неприязнью у свекрови; последнюю вскользь проверили и установили, что Инга Давыдовна посвящает свое время исключительно внучкам и дому, а что до личных чувств – мирилась же она с присутствием в жизни сына Марии почти двадцать лет и вряд ли спонтанно воспылала такой ненавистью, что, например, подкараулила невестку на трассе, зарезала или опоила ядом и спрятала труп вместе с машиной. Хотя, разумеется, все возможно, но тут у свекрови было безупречное алиби: девочки, дом, общение с соседями. В день, когда Марию видели последний раз, они с Галиной высаживали космею и бархатцы в палисаднике. Алиби Петра также не подвергалось сомнению. Если исключить третьих лиц, под подозрением оставался только любовник пропавшей, хотя, на первый и второй взгляды, вот у кого уж не было никакого мотива: напротив, он только и ждал, когда Воронина поговорит со своим супругом о разводе, и оттягивать этот момент было не в его интересах. Но пообщаться все же следовало.

Самым тяжелым испытанием для Вукаса оказалось не то, каким тоном оперативники разговаривали с ним, а то, что они без предупреждения приехали к нему на работу. Он не успел взять себя в руки, сделать «дыхание с осознанием», чтобы немного успокоиться, и при встрече с двумя мрачными мужичками в странно недешевых майках изначально повел себя неверно: прятал вспотевшие руки, заикался, отводил глаза. Вместо того чтобы сосредоточиться на задаваемых вопросах, он думал, сколько же платят рядовому сотруднику полиции, чтоб тот мог позволить себе носить на работу Diesel или Sea Island Cotton. Оттого что его мысли были заняты другим, ответы получались глупыми и не внушающими доверия; кроме того, он запинался и по многу раз повторял одно и то же.

Вукас знал за собой этот недостаток и с юности боролся с ним. Обычно помогала короткая медитативная программа, а если было время – белый чай или выдержанный пуэр. Но здесь он даже до пятнадцати посчитать не успел: оперативники нарисовались на пороге внезапно, и тот, что постарше, безошибочно поинтересовался:

– Вы Томислав Вукас?

– Да. – Пока он не увидел на поясе одного кобуру, Вукас не потерял способность говорить членораздельно. – По какому вы вопросу? Простите, но не припомню, чтобы я назначил личную встречу…

– Уголовный розыск. Нужно немного побеседовать, есть отдельный кабинет или пройдем на улицу?

Вот тут-то его и накрыло. Пока их троица спускалась в небольшой палисадник, разбитый перед конторой, руки и спина Вукаса вспотели, кажется, до капель, а язык окончательно отказался слушаться. «Они ничего тебе не сделают, – твердил он, забыв все спасительные мантры, – они не имеют права». Но, когда они вышли и Вукас незаметным движением оказался приперт к стене без возможности как-либо передвигаться, «ничего не сделают» вылетело из его головы так же, как пар из носика кипящего чайника.

– Рассказывай, – сказал тот, что помоложе.

– Чт-то? – Противное заикание не заставило себя ждать. – Й-йа не п-п-понимаю, представьтесь! – выпалил он спасительное.

Оперативники переглянулись.

– Старший оперуполномоченный Юков, – пожал плечами парень постарше.

– Чт-то вам н-нужно?

– Давно работаешь здесь?

– Д-девять л-лет.

– Ты всегда заикаешься или что-то случилось?

Вукас тоскливо смотрел на него и молчал.

– Когда последний раз видел Марию Воронину? – продолжил Юков.

Вукас покачал головой:

– Й-йа не помню. В-возможно, од-д-диннадц-цатого.

– Вы были любовниками, и ты не помнишь, когда ее видел?!

– М-мне н-надо посмоттреть в б-б-блокнот. М-могу?

– Это опять в кабинет подниматься надо?

– З-зачем? – немного обиделся Вукас. – В айф-фоне есть.

– Давай сюда телефон, с моих рук покажешь, – распорядился оперативник помладше и, видя его замешательство, добавил: – Не бойся, пока смотрим только блокнот. Есть чего скрывать, а?

В оперативной памяти мобильного устройства Вукаса, он это знал, не было ничего предосудительного, но, пока он разблокировал его, пока указал, в какой именно папке расположен рабочий блокнот, пот стал капать с его лба, а пальцы подрагивали мерзкой мелкой дрожью. Взгляды оперативников стали пристальнее, они подобрались и внимательнее стали поглядывать на мужчину. Вукас понимал их: он и сам, глядя на подобное поведение со стороны, стал бы подозревать себя во всех смертных грехах. Хорошо, что такие приступы очень редко случались в присутствии заказчиков, примерно один раз к ста встречам, а люди, которым довелось наблюдать его бурную психофизиологическую реакцию, попадались толерантные и с хорошей выдержкой и ни разу не отказывались от услуг квалифицированного, но немного нервного агента. Вначале Вукас боялся, что весть о заикающемся и трясущемся риелторе будет появляться в комментариях на официальном сайте их конторы, но до настоящего времени в его адрес поступали лишь хорошие отзывы. И надо же было расклеиться вот так перед полицией!

– В-вот, см-мот-трите. К-красные – это дни с к-к-к-клиентами.

– Разъездные?

– Д-да. С-синие – офис. З-зеленые – с-свободный. М-мы м-могли видеться в к-красные. З-значит, п-последний раз од-диннадцатого. П-потом она п-п-перестала отвечать на звонки.

– А одиннадцатого вы виделись только в офисе?

Вукас кивнул.

– А после работы никуда не провожал ее?

– Н-нет. Она ехала к к-клиенту. В-вечером, с-смотреть квартиру.

Указанным клиентом была престарелая, но держащая себя в хорошей форме женщина, которую оперативники после подачи заявления о пропаже Марии опрашивали в первую очередь. Воронина действительно встретилась со старухой, и они даже договорились о сделке, однако клиентка не смогла внести задаток, поскольку в назначенное время агент так и не перезвонила, а позже ее телефон был выключен; больше всего женщина сожалела, что может сорваться покупка квартиры, которую она присмотрела в центре города.

– Да что мне до риелтора, – махнула рукой она, когда Кимиров сообщил, что Воронина пропала при странных обстоятельствах и, возможно, уже мертва. – Их миллион, одним больше, другим меньше. А вот удачных вариантов для покупки недвижимости – единицы!

От такой искренности потерял дар речи даже всяко видавший Киндер.

– Ладно, – сфотографировав график Вукаса, сказал Юков, – давай дальше. Только в таком формате: пишешь ты разборчиво?

Тот неопределенно пожал плечами.

– Идем на лавочку, я буду задавать вопросы, ты – писать ответы. Без обид.

Вукас, испытывая облегчение, закивал. Писать ему было намного легче, чем говорить: он мог сосредоточиться и не ляпнуть лишнего, так что предложение пришлось очень кстати.

За час беседы с ним полицейские вряд ли сделали какие-то выводы, но зато потребовали имена всех клиентов, с которыми Вукас встречался накануне исчезновения Ворониной и на следующий день. Риелтор протестовал как мог – и насколько ему позволяли ограниченные нервозностью речевые способности. Мол, так они нанесут непоправимый ущерб его репутации, многие откажутся сотрудничать в дальнейшем, и вы представляете, какая слава пойдет о специалисте по недвижимости, заказчикам услуг которого приходится общаться с уголовным розыском! Оперативники к его увещеваниям остались равнодушными, и Вукасу скрепя сердце пришлось дать контакты пяти человек, которые имели несчастье общаться с ним одиннадцатого и двенадцатого числа, а также коллег из соседнего города, с которыми провел тринадцатое в рамках своей работы по совместительству. На этом они попрощались.

– Мы пригласим вас на беседу чуть позже, – несколько зловеще пообещал Юков, – поэтому теряться не советую. Телефон не отключайте, будьте на связи.

– Это м-моя р-работа – быть н-на связи, – криво улыбнулся Вукас.

Руки перестали дрожать, пока он поднимался на второй этаж; но все же пришлось зайти в мужскую комнату, умыться – хоть Вукас ненавидел умываться здешней проточной водой без фильтра – и немного постоять у открытой форточки, восстанавливая дыхание по своим методикам. Ему стало лучше – настолько, что беспрепятственно можно было возвращаться в кабинет. Несмотря на тягостные минуты, о самом главном никто так и не узнал.

Он всего лишь на две минуты разминулся со своей коллегой Анитой, которая, увидев в окно, что оперативники отпустили Вукаса, выскочила из-за стола, сбежала вниз по второй, старой, лестнице и, открыв входную дверь, крикнула:

– Постойте! Мне надо вам кое-что рассказать.

Известию об отсутствии трупа Ворониной на свалке огорчились только бомжи, которые и так привыкли совмещать свои обычные дела с раскопкой мусора, а тут еще и получали за это ежедневное вознаграждение в виде водки, сигарет и питания: волонтеры, разумеется, организовали горячие обеды и регулярные перекусы как для своей команды, так и для бездомных тоже.

– Может, еще пороем? – с надеждой поинтересовался Фигу. – Может, врет мужик тот?

– Не врет. Алиби у него.

– Ну, мы честно поработали, и на том спасибо. Если вдруг врет, еще свидимся.

Юков помолился про себя, чтобы «свидеться» больше не пришлось; того же мнения придерживались вздохнувшие с облегчением друзья и коллеги Марии Ворониной. Хоть они и бодрились все это время, хоть и привыкли к вони и желудки перестало выворачивать наизнанку при виде копошащихся в слизи животного происхождения опарышей или гниющих останков, от продуктов до мышей, им очень хотелось отдать лопаты, вымыться несколько раз и жить дальше комфортно и чисто, без физических нагрузок и удушающих миазмов на каждом шагу. Однако каждый из них втайне гордился собой, и, в общем-то, не без оснований. Пусть их помощь ни к чему не привела, они действовали бескорыстно, переступая через себя.

Радовались и в уголовном розыске; Симонову мусорная романтика надоела на второй день, когда чайка обгадила его солнечные очки, а сам он наступил кроссовкой в лужу краски. Кимиров испытывал облегчение, что больше не будет разговоров о свалке, а следовательно, никто не припомнит, как он принял собаку за человека. Только Юков немного грустил по поводу того, что не удалось локализовать участок поисков пропавшей, однако испытывал удовольствие от осознания, что не нужно больше возвращаться в вонь и грязь; да еще и синоптики обещали проливные дожди в конце недели, а во что превратится свалка в дождь, не хотелось даже думать.

Сложностей, однако, меньше не стало: через два дня произошло еще одно исчезновение, снова женщины, и снова с автомобилем. Двадцатитрехлетняя Элина Рыбацкая на своей белой «Элантре» в пять утра выехала к клиентке, чтобы сделать свадебный макияж, к назначенному времени не явилась, и раздраженная и обеспокоенная мать невесты с шести часов обрывала мобильники как самой Рыбацкой, так и владелицы салона, в котором работала Элина. Когда стало ясно, что визажист не собирается ни отвечать, ни перезванивать, к клиентке спешно направили другого мастера, а владелица салона принялась разыскивать Рыбацкую, всерьез обеспокоившись: девушка была обязательным и серьезным сотрудником и никогда не позволяла себе опаздывать. Поскольку Элина жила с родителями, тех уведомили о ее странном поведении первыми; мать настаивала на том, чтобы немедленно обратиться в полицию, но прошла всего пара-тройка часов с того момента, как Элина перестала отвечать на звонки, и родственники обоснованно сомневались, будут ли что-то предпринимать сотрудники полиции, узнав, что заявление подают лишь потому, что великовозрастная дочь не отвечает на телефонные звонки. Протерпев до трех часов дня и дождавшись того, что мобильник Элины, вероятнее всего, разрядился от миллиона звонков, родители все же отправились в РОВД, ожидая услышать «подождите пару дней» и заранее готовясь к скандалу. Однако дежурный сразу позвонил в уголовный розыск, чтобы за заявителями пришли и проводили их для дачи объяснений, отчего Рыбацкие даже несколько растерялись.

– Они что-то знают, – осенило мать Элины. – С дочкой беда. Что с ней?! – стала кричать она в окошко дежурной части. – Она жива?! Где моя дочь?!

Дежурный сидел с индифферентным лицом, как и положено, пока супруг Рыбацкой пытался успокоить женщину, а находившиеся в предприемном пространстве отдела люди кто с любопытством, кто с раздражением наблюдали за этим. Юков появился довольно быстро и «своих» заявителей вычислил сразу.

– Рыбацкие ваша фамилия? Идемте, – пригласил он. – Не нужно кричать на дежурного…

Услышав, что пропала девушка с автомобилем, оперативник на секунду упал духом: неужели снова начинается этот проклятый цикл преступлений на дорогах? Однако, когда отец пропавшей сообщил, что «исчезла» она нынешним утром, Юков немного расслабился: негативные выводы делать было рано.

– Поймите нас правильно, – торопливо говорил Рыбацкий, – мы понимаем, что она взрослая и самостоятельная, но она еще и очень обязательная. Если у нее клиент, то она все сделает, встанет на три часа раньше или вообще не поспит, но будет вовремя. Если бы машина сломалась, то вызвала бы такси или поймала попутку… И она всегда отвечает на телефонные звонки.

– Телефон в спешке могла и потерять.

– Могла, да, но она появилась бы или у клиентки, или в салоне!

– Прошло меньше чем полдня, – спокойно сказал Юков. – Вполне возможно, имеет место версия с поломкой машины, которую сейчас устраняют в присутствии вашей дочери. Поэтому она и не пришла к клиенту…

– Это абсурд, – перебила оперативника мать Элины. – Дочь стремится стать известным визажистом. Она не могла не прийти к клиенту, чтобы сделать свадебный макияж. Вы представляете, что это значит для репутации мастера – даже на полчаса просто опоздать к невесте перед свадьбой?!

Юков не был ни мастером, ни невестой и при этом крайне редко опаздывал, но представить ситуацию мог; однако он также знал, что значит «выгорать» – настолько, что спонтанно бросаешь все на свете и бежишь в никуда. В его практике уже были случаи, когда якобы «пропадали без вести» успешные и ответственные люди, и их близкие точно так же уверяли: он не мог нас подвести, он не мог бросить свою работу, он знает, сколько на нем завязано, у него репутация… А мнимые пропавшие, вернувшись, признавались, что испытали момент чистого счастья, послав все к черту и скрывшись от своих обязанностей хотя бы ненадолго.

– Фотография у вас с собой? – вслух спросил он. – Можно на мобильном устройстве, лишь бы хорошего качества… Сейчас заполним протокол-заявление о пропавшей без вести, будем искать вашу дочь…

Откровенно говоря, оперативник был почти на сто процентов уверен, что Элина Рыбацкая объявится сама, и лишь пару процентов оставлял на волю судьбы; но уж слишком рано было говорить о чем-то определенном. Он особо подчеркнул необходимость сразу поставить полицию в известность о возвращении дочери, во сколько бы это ни произошло – сразу после прибытия заявителей домой или поздней ночью, поскольку дежурная часть никогда не спит. Как ни странно, эта его просьба взбодрила родителей Элины, и из РОВД они вышли в куда более приподнятом настроении, чем заходили в него.

– Дурка, – раздраженно прокомментировал Муфаев. – Девчонке небось так надоело в пять утра по визажам кататься, что свернула в какой-нибудь дворик и спит за рулем, сил набирается.

– Запрошу данные о ДТП, и хватит с них, – согласился Юков. – Может, до сих пор где-то машину по частям собирают, а она следит, чтобы ничего не пропало. Если в состоянии следить после такого, конечно.

Параллельно с этим, в надежде найти «Дэу» пропавшей Ворониной, было принято решение разрабатывать направление угонов автомобилей: начали со старых дел, и Палеев наведался к профессиональному угонщику Паше Журавлику, который за свои годы успел и посидеть, и избежать наказания за содеянное, и заделаться доверенным лицом оперативника; если и можно было у кого-то узнать о хищении машин, так это у него. Тот встретил Палеева приветливо, вытер измазанные руки ветошью и поинтересовался, какими судьбами.

– У нас человек на машине пропал, – сказал Палеев. – Могли напасть, чтоб автомобиль угнать. Может, слышал чего?

– Какая тачка?

– «Дэу Матиз». Красный.

– «Матиз»? – переспросил Журавлик и фыркнул. – Серьезно? Даром никто не возьмет. Можешь дальше меня не ходить. Если только дурачок какой, но то я уже не в курсе. И дурачок спалился бы уже.

– А может, среди ваших кто говорил…

– Не, не слышал. Да тут сто процентов мимо, Лех. И в соседних районах такое никому не надо. С реализацией замучаешься, а больше он на что нужен, только цветы внутрь сажать.

Палеев еще немного поговорил со своим ДЛ и ушел восвояси.

Вторыми в отработку взяли лиц, недавно освободившихся из мест лишения свободы за насильственные преступления, в которых фигурировали нападения на автомобили; ранее такие запросы были направлены в колонии и изоляторы. Результатов получить не удалось. Только Боря Баранов по кличке Сироп, который пять лет подряд наводил ужас на федеральные трассы, в этом году вышел по УДО и обосновался в Рябиновске, поделился своими «профессиональными» сомнениями.

– Отрезок дороги не тот, чтоб специально машины высматривать, – сказал он. – Или камеры везде, или водители на педаль газа давят, тут не слишком разглядишь, что именно едет. Если только группа работала: чтоб один до поста стоял и жирных клиентов передавал. Тогда да, есть там чистый участок, без фоточек, где потом свернуть можно. Но, во-первых, участок короткий, а во-вторых, такую схему воротить смысл есть для нормальных тачек. Точно не для «Матиза».

– Дался вам этот «Матиз», – буркнул беседовавший с ним Муфаев.

По правде говоря, оперативники и сами пришли к выводу, что если даже на Воронину и напали, то точно не из-за автомобиля. По второму разу проверялись ее рабочие связи, но даже при более тщательной разработке недовольных клиентов у пропавшей установлено не было. Все, кого она вносила в свой график будущих встреч, отзывались о ней как о вежливом и компетентном сотруднике и очень огорчались, что она куда-то пропала, удивляясь нарушениям договоренностей; ранее за Марией такого замечено не было. Предыдущие клиенты также давали только лестные характеристики. Конечно, у Ворониной могли быть покупатели либо продавцы недвижимости, о которых не сообщалось директору фирмы, но и узнать о них без каких-либо дополнительных сведений возможности не представлялось. Нужно было отыскать или документы пропавшей, которые она возила с собой, или рабочий макбук, или айфон; при проверке электронной почты интересующих сведений найдено также не было.

– Машину рано или поздно обнаружат, – махнул рукой Палеев, возвращаясь после беседы с угонщиком. – Подождем. Главное, чтобы до того никаких происшествий с автомобилями не случилось, а то последние годы любят нам «серии» рисовать.

– Сплюнь. Я еще от прошлых двух не отошел.

Действительно, не успела завершиться прогремевшая на всю страну история с каннибалами, как на окраине самой северной точки района, граничащей с соседним РОВД, нашли два женских трупа с признаками насильственной смерти; в рябиновском отделе был такой завал, что даже мелькнула крамольная мысль перетащить покойниц на пару метров дальше, дабы расследованием занималось уже РОВД Новоглинска; только пришлось бы стоять и охранять тела, чтобы бравые новоглинчане не сделали то же самое и не перекинули бы их обратно, а по факту не вернули бы трупам статус-кво. Рассказывали, что раньше сотрудники редко, но грешили такими вещами, особенно когда покойников находили по линии реки; ничего не стоило спустить в ночи лодочку и отволочь тело на противоположный берег, в ведомство другого отдела. Разумеется, это было недопустимо даже не из-за положений формальной рабочей этики, а потому, что при любом перемещении трупа и активных действиях вокруг него без нужной фиксации могут быть безвозвратно утрачены доказательства; да что там, иногда даже простое изменение местоположения тела может дать судебно-медицинскому эксперту смазанную картину. Поэтому о том, чтобы перетащить покойниц за топографическую границу района, помечтали и забыли, а еще через неделю неподалеку от того же хутора Старышки нашли еще одну убитую. Погибли все три от черепно-мозговой травмы. Памятуя о недавних людоедах и о том, что причиной слишком долгой работы по раскрытию их преступлений в том числе были разрозненные действия сотрудников, так как смерти долго не рассматривали как единое целое преступное действо, убийства женщин поторопились объединить в серию. Совпадение или нет, но после четвертого женского трупа был пойман и убийца, что вновь дало повод обвинять всех участников производства предварительного расследования по делам о людоедстве в невнимательности, отсутствии видения картины в целом и чуть ли не халатности: мол, объединили бы те преступления вовремя, и жертв было бы меньше, и преступников, глядишь, схватили бы летом, и они не успели бы сгореть в своем доме, а понесли бы заслуженное наказание. Кимиров на это возразил, что наказание бы они несли лет пятнадцать, а сгорели навсегда, но это во внимание, разумеется, принято не было.

– Да серии так часто не повторяются, – с сомнением сказал Муфаев. – На нас и так пятидесятилетняя норма выпала, и то случайно, район-то тихий.

Однако оперативник как в воду глядел. Не успела закончиться вечерняя планерка, как Юкову позвонил дежурный Колышев и сообщил:

– «Элантру» нашли сегодняшнюю.

– А хозяйку? – уже чуя недоброе, уточнил Юков.

– А хозяйку – нет. Тачка брошена у залива, где Воронья роща. Комитетским я позвонил, Шомин поедет.

Интереса у следователя Шомина особого там не было, но и с делами своими он разобрался, и причины не выезжать на место происшествия отсутствовали; кроме того, он справедливо рассудил, что в подозрительных случаях – а исчезновение девушки с последующим обнаружением ее автомобиля явно относилось к таковым – лучше сразу увидеть все своими глазами и действовать по обстановке, чем потом оправдываться, почему не были предприняты все необходимые меры для установления обстоятельств произошедшего. Поэтому он оказался на месте раньше Юкова с экспертом и зевающими понятыми; лицо следователя было хмурым и недовольным.

– Место какое неприятное, – проговорил он, поздоровавшись. – И пованивает. Даже дымок не перебивает.

Воронья роща действительно была локацией мрачной и неприветливой, и это даже светлым днем; а уж к позднему вечеру, хмуро подступая высокими раскидистыми деревьями к небольшому заливу, выглядела и вовсе устрашающе; маленькая же грязная бухточка, в которую сливались, прибиваясь к берегу, нечистоты и мусор, добавляла колорита неприятным запахом. Именно возле нее, завязнув в песке и иле передним правым колесом, стоял «Хёндай» с открытой дверцей.

– Не утопим мы ее? – с сомнением спросил эксперт Бусинцов. – Мне внутрь надо будет лезть.

– Да она уперлась.

– Ну ладно. Но вы страхуйте, если вдруг покатится.

– Ты выпрыгивай, «если вдруг покатится», – резонно возразил Шомин. – Как я тебя подстрахую, под колеса лягу?

– Кричи хотя бы, чтоб я с ней не булькнул…

Эксперт сфотографировал местность и автомобиль, потом, осторожно наступая на песок, обошел его, присел, что-то поскреб; намазал порошком дверцу, снял отпечатки пальцев; повторив процедуру, полез внутрь. От рощи приятно пахло дымом и жареным мясом, от залива – не столь приятно: гниющими водорослями и тухлой водой.

– Крови нет? – с надеждой осведомился Юков. – Волос отодранных?

– Ноготь есть, – помолчав, сказал изнутри машины Бусинцов. – Отломанный. Следы борьбы есть, испачкано туфлями там, где не должно быть. И волосы есть. Немного, но вырванные, не выпавшие.

– Мать его, – протянул Шомин. – Ну, может, оргия была?

– Может. Телефон под сиденьем, – продолжал фиксировать то, что видит, Бусинцов. – Помада раздавленная.

Услышав шорох со стороны дальних камышей, к которым все члены группы стояли спиной, Юков молниеносно обернулся и едва успел остановить ладонью бежавшего прямо на него невысокого мужчинку с грязными руками и глазами на пол-лица; увидев толпу, собравшуюся возле завязнувшей у залива машины, мужчинка пискнул и попытался было ломануться сквозь нее, но был перехвачен оперативником, который крикнул:

– Стой! – И, видя, что человек чем-то смертельно напуган, пояснил спокойно: – Полиция.

В такой обстановке не всегда можно с ходу угадать, актуально представляться или нет; бывают ситуации, когда лучше прикинуться гражданским, возможно тоже имеющим на месте какую-то свою «тему», и не спугнуть предполагаемого преступника, а то и узнать что-то важное; из присутствовавших в форме был только затаившийся в «Элантре» эксперт, и оперативники вместе со следователем и одетыми в спортивные костюмы понятыми вполне сошли бы за праздную компанию, однако, судя по облегчению, отразившемуся на лице мужчинки, в данном случае Юков не прогадал.

– Там труп! – выдохнул тот. – Женский! Я руки спустился сполоснуть, мы мясо жарим… А там она! Плавает! Синяя!

Юков с Шоминым переглянулись.

– Показывай, – велел следователь.

Петра Воронина выпустили в положенную дату, в девять поутру; щурясь на солнце, он полной грудью вдохнул непривычно прохладный для июля воздух, свел лопатки, выпрямляя спину, и оглядел себя. Вещи следовало или выбросить, или немедленно отправить на три сеанса в стиральную машинку, да и ему самому неплохо было бы постоять под душем, по ощущениям – пару-тройку часов. Он отряхнул джинсы и аккуратно сложил вчетверо копию постановления о своем аресте, чтобы сунуть ее в карман.

– Опять придется в комитет кататься, – угрюмо проговорил стоящий на крыльце отделения розыска сержант Мякин, глядя, как Воронин пружинистым шагом направляется к выходу из РОВД. – Жди заяв.

– Покатаемся, – равнодушно ответил Муфаев, затягиваясь дымом сигареты. – Первый раз, что ли…

– Да надоело.

Мякину последнее время тотально не везло. Не успела закончиться эпопея с написанным на него заявлением о превышении должностных полномочий в баре «ПИр ВОвремя», где сержант сначала протер пол лицом одного из посетителей, а потом пристегнул второго наручниками к высокому барному стулу и отказывался пустить парня в туалет по-большому, как «прилетела» следующая жалоба: Мякин, выехав на место происшествия, разбил айфон одного из малолетних нарушителей, когда тот решил снять полицейского на видео. Этот эпизод изрядно подпортил ему нервы, но только наступило затишье, как снова здравствуйте: заявление от супружеской четы Паданиных, причем уж в этом случае сержант был совершенно не виноват. Теща Паданина вызвала наряд полиции, заявив на зятя, поскольку тот, выжрав литр неустановленного вещества, принялся гонять по квартире своих домочадцев, в процессе чего расколотил кулаком зеркало, крича, что зло множится, и побежал на балкон бить стекла. Супруга попробовала его успокоить, но Паданин засадил ей в глаз, схватил за шиворот и стал пытаться выкинуть из окна. Приехавший на вызов о покушении на убийство Мякин, увидев несущегося на него дюжего мужика с окровавленными кулаками, поступил, по сути, верно: проорал, что он из полиции, сделал подсечку, сел на грохнувшегося на пол Паданина сверху и зафиксировал руки наручниками. Беда была в том, что, падая, мужчина сломал запястье, а сержант это запястье еще и защелкнул «браслетом» и, когда оно раздулось до невероятных размеров, внимания не обратил. Паданин был грузчиком и единственным работающим человеком в семье; разумеется, о работе пришлось на время позабыть, с гипсом много не нагрузишь. Грех за случившееся возложили на Мякина.

– Ты о злодее с переломом? – уточнил Муфаев. – Вообще забей. Нечего было ханку бидонами жрать. А этот кекс сто процентов жаловаться не будет.

– Почему так думаешь?

– Чуйка. Да и пока сидел, не написал, а сейчас у него дела поважнее будут.

Оперативники провожали Воронина взглядом, пока тот не скрылся в предбаннике РОВД, где стоял турникет.

Мобильный телефон Петра разрядился, но он был уверен, что мать знает время его выхода и приедет за ним; так и получилось: напротив ворот РОВД через дорогу уже была припаркована серебристая «Нексия». Воронин невольно залюбовался матерью: стройная, в белоснежном брючном костюме, она неотрывно смотрела на здание полиции и оживилась, замахала рукой, увидев сына. Перебежав дорогу, Петр поблагодарил женщину, предупредив:

– Меня не обнимай. Очень плохо пахну.

– Скорее садись, – заторопилась Инга Давыдовна. – Сейчас доедем максимально споро. Мыться, переодеваться. – Она быстро обогнула машину, села за руль; Воронин с облегчением уместился рядом, откинулся на спинку сиденья. – С твоей работы чуть ли не в прокуратуру хотели заявление нести, чтобы тебя выпустили. У них что-то случилось, решить без тебя вопрос никак не могли, хотели всем миром брать на поруки, даже на залог скинуться были готовы.

– Правильное поведение, – кивнул Воронин. – Помоюсь и к ним поеду.

– Ты серьезно? А отдохнуть?

– Десять суток отдыхал. Считай, отпуск… Лучше расскажи, что нового.

С неодобрением посмотрев на сына, Инга Давыдовна вырулила с парковки и направила автомобиль в сторону выезда на «Малиновки».

– Девочки ждут Средиземноморья, – сказала она, умалчивая, что ждет только старшая. – Боялись, что тебя не выпустят и мы не полетим.

– Только этого и боялись? – хмыкнул Петр.

– Это же дети, – снисходительно улыбнулась Воронина-старшая. – Они уверены, что арест просто мелочь, которая тебе урона не нанесет. А вот отменить путешествие, когда они так настроились на новые положительные впечатления, для них серьезный стресс.

– Эмпатия, смотрю, у девчонок не в ходу.

– Сынок, у подростков она редко в ходу… Что еще? Да, выходку с Полиной в ее день рождения я тебе простила.

– Спасибо.

– Внучка вернулась утром счастливая, с кучей эмоций, и я признала твою правоту. Наша взрослая компания для нее пресновата. Но ты мог бы и предупредить, – укорила сына мать.

– Не успел. Подрался.

Воронин смотрел на синее небо через лобовое стекло и улыбался краем губ; десять дней, которые тянулись бесконечно, сейчас казались чем-то далеким, случившимся не с ним. Яркая зелень июля, белые облака, множащиеся солнечные блики – жизнь ощущалась полно и сочно; такое бывало с ним только после выхода из больниц.

Как и предполагал Муфаев, зла на сотрудников полиции, из-за которых была написана фиктивная явка с повинной, Петр не держал – так, небольшое раздражение из-за того, что пришлось ощутить сильный страх перед возможным повреждением позвонков. Разумеется, не будь у него железного алиби и гарантированной поддержки в виде квалифицированного адвоката, Воронин побоялся бы выкинуть подобный фортель; а так – что злиться? Надурил систему, только и всего. Неприятных моментов было довольно мало, и все они связаны именно с дракой: глупо получилось, посередине города; надо было догадаться, что хлипкий паренек не станет хамить на ровном месте, не будучи облечен властью. А в ИВС было вонюче, но спокойно: то ли дисциплина сотрудников действовала и на задержанных, то ли подобрался преступный, но в целом неконфликтный контингент… в любом случае он приобрел новый опыт, а Воронин считал, что любой опыт рано или поздно оборачивается во благо.

– О чем задумался? – спросила Инга Давыдовна, сворачивая с главной дороги направо, на ведущую в сторону садового товарищества грунтовку; асфальт все собирались положить, да раз за разом откладывали.

– А? Да просто так. На мир смотрю.

– Смотри, смотри. Одна просьба: поговори с Галиной насчет школы.

– Полтора месяца еще, – удивился Петр.

– Она хочет перейти на домашнее обучение, а такие вопросы надо решать заранее.

– Почему – на домашнее?

– Ей не нравится быть со своими сверстниками. Это ее угнетает.

Воронин вздохнул и потер виски, медленно переключаясь на реальность и детские проблемы.

– Ее дразнят?

– Галина прямо об этом не говорит, но думаю, да. Она не слишком быстра, не любит громко говорить, и ее мнение часто отлично от мнения окружающих. Предполагаю, что наша девочка слишком ранима для современного мира. И лично я ее идею поддерживаю.

– А потом что? – раздраженно спросил Воронин. – Заочный институт? Замужество на удаленке?

– Не надо утрировать.

– Хорошо, я разгребусь с рабочими делами и вникну в этот вопрос. Обещаю.

Остаток пути ехали молча; Инга Давыдовна включила радио, и легкие мелодичные песни дополнили свежий летний день. Только дома Петр понял, что за все время поездки о Марии не было сказано ни слова. Как будто ее никогда и не было.

Согласно заключению судебно-медицинского эксперта, смерть Элины Рыбацкой наступила от механической асфиксии; ее задушили, причем девушка активно сопротивлялась, о чем свидетельствовали многочисленные ссадины и кровоподтеки, а также сломанные ногти. Совместными усилиями следственно-оперативной группы, а также совокупностью следов на земле, песке, теле покойницы и в автомобиле была восстановлена примерная картина произошедшего: нападение было совершено, когда Рыбацкая остановила «Элантру» и находилась за рулем; девушка пыталась вырваться, но ее борьба ни к чему не привела: ее (согласно все той же экспертизе) сильно ударили по виску, после чего задушили руками, перекинули тело на пассажирское место и привезли к речке у Вороньей рощи. Там труп вытащили из машины, доволокли до камышей и боком столкнули в них с небольшого склона, а следом бросили сумочку Рыбацкой: ее обнаружил глазастый понятой, который пытался смотреть на все, только не на труп, и краем глаза углядел сереющий в камышах несвойственный растительности предмет. Далее преступник или нечаянно, или специально повел автомобиль вдоль берега, где потерял управление либо умышленно направил «Элантру» в воду, после чего машина забуксовала, и убийца, оставив ее, скрылся.

Появился закономерный вопрос: не лежит ли где-то в камышах, активно растущих вдоль рек, труп Ворониной? Могут ли исчезновение последней и убийство Рыбацкой быть связаны между собой?

– Все сводится к одному: надо активнее искать «Матиз», – заключил начальник розыска на планерке, посвященной в основном последнему нераскрытому убийству. – Если это сделал один человек, то там и труп будет неподалеку.

– Очень свежая и верная мысль, – буркнул себе под нос Муфаев.

– Потому что труп без машины мы уже искали, – повысил голос Хоминов. – Результатов ноль. Одновременно вы что-то делать, похоже, не умеете, так попробуйте теперь наоборот!

– «Матиз» не «Элантра», – сказал Палеев. – Если его в реку впихнуть, он под воду уже у берега уйдет.

– Может, тоже где завяз, а мы не в курсе.

На самом деле сотрудники транспортной полиции вместе со спасателями и добровольцами периодически патрулировали акватории и, увидев что-либо подозрительное, давно бы причалили к берегу и разобрались. Пусть труп, спрятанный в камышах, заметить действительно несколько затруднительно, но автомобиль, тем более красный, они бы углядели точно.

– Ладно, работайте, – проворчал начальник розыска. – И не забывайте, что к концу недели нужны результаты по сатанистам и трупу в Сапоткино. И кстати, по разбоям надо активнее работать. Один задержан, где еще двое?

– В бегах.

– Да в каких бегах? – снова начал раздражаться Хоминов. – Они что, опять лесами ушли? Будем надеяться, что и для них крот яму вырыл?

– Было бы неплохо.

– А это не в ваших интересах! Потому что тогда с кого-то надо будет снять погоны и отдать кроту, ибо он для поимки преступников делает больше! Все, свободны. И еще, к вечеру предоставить справку о проделанной работе по Ворониной, Рыбацкой и фермерам.

Версия, что насильственная смерть Рыбацкой и исчезновение Ворониной связаны, имела свои плюсы: по крайней мере, у следствия появились биологические материалы убийцы и его отпечатки пальцев, обнаруженные экспертом на руле, дверцах и сумочке Элины; кроме того, были зафиксированы следы обуви и изъяты с сидений «Элантры» микрочастицы одежды. Но и минус был огромен: если к этому причастен один и тот же человек, то на двух преступлениях он может не остановиться.

Сразу после обнаружения трупа Рыбацкой были допрошены ее родители, и из их показаний следовало, что образы жизни женщин, убитой и пропавшей, были очень похожи: обе трудолюбивые, с ненормированным рабочим днем и большим кругом общения и клиентов. У сотрудниц салона, где была трудоустроена Элина, ее смерть вызвала слезы; к ним оперативники наведались ранним утром, как только помещение открылось.

– Такая молодая! – расплакалась администратор, узнав, что труп Рыбацкой был обнаружен накануне. – Как же так!

– Вы не знаете, были ли у нее конфликты с кем-либо из клиентов? Может быть, кто-то выражал недовольство?

– Не было такого, – покачала головой коллега Рыбацкой, высокая девушка в белом костюме. – Элина и отличный профессионал, и очень деликатный человек. Даже со своим бывшим пыталась нормально разговаривать, хотя его как раз посылать надо подальше.

– С бывшим? – удивился Муфаев; о парне погибшей Рыбацкой он слышал впервые.

– Ну да, – поморщилась администратор, – ходил один за ней. Сначала цветы носил, подарки, а потом начал себя… проявлять. Запрещал ей на утренние макияжи ездить, это как?

– Почему?

– Якобы есть рабочий день, вот в него надо укладываться. А то она, с его слов, как девочка по вызову. Элина объясняла, что это специфика ее работы, но тому было все равно. Ревновал сильно.

– Они две недели повстречались и расстались, – добавила девушка в белом. – Эля даже родителям ничего не рассказывала. А он продолжил ходить сюда. У дома караулил.

– А как зовут этого поклонника? И как он выглядит?

– Зовут Евгений, а как выглядит… сейчас я вспомню, когда он тут появлялся последний раз, – нахмурилась администратор. – И покажу видео с камер, если нужно.

– Это было бы просто замечательно! – искренне обрадовался Муфаев.

Камеры видеонаблюдения зафиксировали как лицо молодого человека, разговаривавшего с Элиной Рыбацкой на улице возле входа в салон, так и номера автомобиля, в который он сел после завершения беседы – надо сказать, довольно эмоциональной. И без звука было понятно, что Евгений был раздражен и недоволен; он даже сделал попытку схватить Элину за руку и притянуть к себе, но та вырвалась.

– Это он просил Элю вернуться, – с неприязнью прокомментировала происходящее администратор. – Бедную девочку потом всю трясло. Мы говорили, чтобы она рассказала об этом недоумке родителям, это же настоящий преследователь! Но она думала, что Евгению рано или поздно надоест бегать за ней.

Муфаев запросил данные на автомобиль, и тот оказался принадлежащим некоему Шаеву Евгению Юрьевичу, 2003 года рождения; Шаева довольно быстро отыскали в клубе «Эзвик», где он делал ставки на футбол; машина его стояла под зданием криво припаркованная и мешала ходить людям. Увидев парня, Муфаев опытным глазом определил, что тот находился в состоянии наркотического опьянения, хотя и легкого.

– Что, – тихо спросил Палеев, – подождем, пока выйдет, там предложим пройти?

– Да зачем? Сейчас и предложим.

На «предложение» Шаев отреагировал бурно: схватил стоявший перед ним бокал с коктейлем, плеснул содержимое в Муфаева, швырнул стекло в Палеева и рванул с места, но растянулся на полу, не увидев коварной подножки оперативника. Наручники на него надевать не стали, но, подняв парня с пола, руку заломили под самый затылок, отчего Шаев заверещал и вытянулся, становясь на цыпочки. Немногочисленные посетители «Эзвика» наблюдали за происходящим с тревожным изумлением.

– Могу я узнать, что происходит? – осведомился мужчина в черном костюме, приближаясь к оперативникам. – Учтите, охрана уже вызвана.

– Учтем, – пропыхтел Палеев, закручивая Шаеву руку. – Привет им от рябиновского угро.

– Так вы при исполнении? Отчего же не предупредили, – отступил мужчина, – мы никогда не препятствуем…

– Не удосужились, – перешел на высокий слог и Муфаев, – впредь будем осмотрительнее.

Протащив парня мимо стойки и выпихнув на улицу, Палеев немного ослабил хватку; глаза парня приняли осмысленное выражение.

– Че вам надо? – прохрипел он. – Отойдем, договоримся.

– Что делал вчера?

– Когда?

– А вот как проснулся.

Парень скривился, попытался высвободиться:

– Отпустите, может?

– Обойдешься. Отвечай, ну!

– По городу катался. В «Эзвике» сидел.

– Элину Рыбацкую знаешь?

Не нужно было быть физиогномистом, чтобы распознать промелькнувший на лице Шаева ужас; в ту же секунду он так резко дернулся, что Палеев от неожиданности выпустил его руку, и Шаев со всей своей возможной скоростью припустил прочь от оперативников, виляя и отталкивая неспешно идущих людей. Проводи задержание кто-либо другой, возможно, попытка скрыться увенчалась бы успехом, но Муфаев, несмотря на плотную комплекцию, бегал как упитанный, но не растерявший навыков гепард. Он догнал парня метров через сто и, уже не церемонясь, повалил на землю и сел сверху. Подоспевший через минуту Палеев достал и защелкнул на Шаеве наручники.

– Все понятно, – констатировал майор. – Элину Рыбацкую знает.

Позже, в РОВД, Шаевым была написана явка с повинной: он признался, что, подкараулив Элину возле ее подъезда рано утром, солгал ей, что уходит добровольцем и пришел попрощаться и поговорить последний раз перед отъездом. Элина, обычно не пускавшая его после некрасивого расставания в свою машину, растрогалась и разрешила Шаеву сесть в автомобиль. На вопрос парня, возможны ли отношения между ними вновь, Рыбацкая вежливо, но твердо ответила отказом, добавила, что у нее появился другой, после чего попросила больше не появляться у ее дома и рядом с салоном. По словам Шаева, он и без того сильно ревновал Элину, а после этих слов и вовсе потерял над собой контроль. Недалеко от Вороньей рощи парень попросил остановить машину, после чего набросился на девушку и стал ее душить; когда та перестала подавать признаки жизни, пересел за руль, доехал до рощи и оттащил тело Рыбацкой к реке; вытащив из ее сумочки деньги и карточку, швырнул за камыши, в воду, сумку. Его никто не видел, благо место было безлюдным, а время – ранним. После Шаев хотел утопить автомобиль, чтобы не смогли обнаружить его следов, но «Элантра» завязла в сыром песке, и тогда он бросил машину и ушел пешком.

– Я был в состоянии аффекта, – раскачиваясь на стуле, говорил он следователю. – Это мне зачтется? Зачтется же? Я любил ее.

– Проверим, – неопределенно ответил Шомин.

– Проверите, что любил? Я докажу. Я стихи ей писал. На асфальте рисовал сердце анатомическое и черные розы. Душу обнажал.

– Нудист какой нашелся, – пробормотал стоящий у стены Муфаев.

Шаева, разумеется, сразу же проверили и на причастность к безвестному исчезновению Марии Ворониной – на всякий случай. Данная версия подтверждения не нашла. Мало того что у Шаева отсутствовали мотивы, на момент исчезновения Марии он находился в другом городе, отбывал административное наказание за появление в общественном месте в состоянии наркотического опьянения. Его полностью и подробно допросили по поводу убийства Элины и препроводили в изолятор временного содержания, а Шомин начал готовить материалы в суд для двухмесячного ареста подозреваемого. Когда Муфаев выходил из кабинета, ему позвонил на мобильный телефон эксперт-криминалист Бусинцов, пребывавший в неожиданно хорошем настроении.

– Пальчики по делу Рыбацкой совпали! – сообщил он. – На руле «Элантры» которые! Я думал, не получится идентифицировать, они смазанные были, но все ровно, совпадения по всем признакам. Некоему Шаеву принадлежат, полные данные я тебе уже скинул. По наркотикам проходил, адрес его в базе есть.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил оперативник. Это действительно были важные доказательства причастности Шаева к убийству, вздумай он пойти на попятную в суде или в ходе следствия; а то, что эксперт посчитал, что первым установил подозреваемого, – да почему бы и нет. И неважно, что тот уже задержан.

Тем временем Лика Леонидовна, стыдясь сцены, которую она устроила сватье, после очередного звонка в следственный отдел набралась смелости и попросила зятя встретиться с ней. Петр Воронин согласился, пригласив женщину попить кофе в небольшом аккуратном баре рядом с его работой. Лайковая приехала раньше и дожидалась у дальнего столика. Ее одолевали неловкость и смущение; все же напрямую уличать невиновного человека в убийстве – не слишком достойное поведение.

«Меня можно понять, – пыталась оправдать себя Лика Леонидовна. – Пропала дочь, и я всеми силами стараюсь не думать о плохом, а мне говорят, что на свалке уже неделю ищут ее расчлененный труп. Как я могла отреагировать?» Она смотрела в окно на темные плотные листья растущих на площади платанов и увидела зятя издалека; стоило ему войти в кафе, женщина замахала рукой, а когда он подошел, поспешила извиниться:

– Прости за мои подозрения…

– Забыли, – покачал головой Воронин. – Неизвестно, как бы я себя вел на вашем месте.

– Спасибо тебе…

Они помолчали. Подошел официант, и Воронин попросил два кофе; в ожидании заказа они перебрасывались общими фразами: дела на работе (Петр рассказал, как много сейчас придется наверстывать из-за его отсутствия), настроение девочек (не самое радужное, и, возможно, средиземноморский курорт поможет им отвлечься). Лика Леонидовна осторожно выразила сомнение в том, что внучкам стоит лететь развлекаться, когда неизвестно, что с их матерью; Воронин возразил на это, что каждый день, проведенный в тягостных мыслях о Марии, без возможности что-либо решить и узнать, губительно действует на подростковую психику. Снова возникла пауза, прерванная подачей напитков.

– Как ты считаешь, – начала Лайковая, когда чашки поставили перед ними и официант удалился, – Машеньку продолжают искать?

– Естественно. Я скажу некрасивую фразу, – понизил голос Петр, – но полицейские в этом тоже очень заинтересованы. Их за такие незакрытые заявления по головке не гладят.

– Ты правда думаешь так?

– Уверен.

Лика Леонидовна прерывисто вздохнула:

– Я так устала! Никаких сведений, ничего. Я звоню в розыск, хожу к следователю – у них типичные ответы.

– Какие?

– Запросы направлены, сотрудники работают, ждите.

Воронин криво усмехнулся, глядя перед собой:

– Значит, нужно ждать.

– Как долго? – горько спросила Лайковая.

Петр смутился:

– Не знаю. – Он покачал головой, аккуратно отпил глоток кофе. – Я не представляю, где Мария может быть сейчас, но верю, что с ней все в порядке. Может быть, это из-за решения о ее предстоящем уходе из семьи и она пытается привести свои мысли в порядок.

Теща подалась вперед и впилась в него глазами:

– Что?! Ты знал?

– Знал.

– И… как ты отреагировал?

Воронин неловко пожал плечами:

– Да, собственно, никак. Она мать моих детей, я всегда буду это помнить. И как человека я тоже очень уважаю Машу. Если пришло время для других отношений, значит, так тому и быть.

Лайковая откинулась на спинку своего стула, взяла чашку и пробормотала:

– Я не знала, что ты такой… терпеливый.

– Наверное, сейчас нам всем нужно быть такими.

– Я буду, – медленно кивнула Лика Леонидовна и добавила: – Лишь бы мою девочку действительно пытались найти…

В розыске дел хватало и без пропавшей Ворониной. Люди продолжали воровать и грабить, калечить и убивать других, угонять машины и бить окна, заниматься незаконной предпринимательской деятельностью и фальшивомонетничеством, насиловать и хулиганить – в общем, жить полной жизнью.

К общей радости, закончилось оперативное сопровождение по материалу в отношении Таисии Титовой, умышленно заражавшей ВИЧ-инфекцией своих половых партнеров в отместку за то, что когда-то ее саму наградили этим вирусом. К слову, глядя на Титову, мысль об этом не могла прийти в голову: сочная женщина, яркая и привлекательная; она и на допросах ухитрялась строить глазки мужчинам. Печаль ситуации была не только в том, что зараженными оказались четыре любовника Титовой из десяти, а и в том, что под угрозой оказались и их спутницы жизни, которые, когда все открылось, с ужасом ждали окончания периода окна вируса, чтобы снова сдать анализы. При этом дело в отношении Титовой возбуждено так и не было, поскольку от своих первоначальных устных объяснений она отказалась, и умышленность заражения доказать не удалось; анализы Тасисия сдавала анонимно, в клинике не наблюдалась, что позволило ей при даче объяснения на подпись хлопать глазками и утверждать, что она сама не знала о своем диагнозе и вообще всегда старалась использовать презервативы, «но вы же знаете мужчин». В общем, история была грязная, и все вздохнули с облегчением, когда было вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела; впрочем, данный документ вроде бы решили обжаловать заявители.

Но, как обычно, закончилось одно и началось другое; какой-то умник повадился, избегая камер видеонаблюдения, резать шины у иномарок, стоящих белым днем у городской администрации; представители последней были крайне возмущены и требовали немедленного возмездия. Июльская жара вынудила горожан и селян потянуться к рекам и озерам, после чего резко увеличилось количество пропавших без вести, позже обнаруживаемых утонувшими. В одном из коллекторов теплотрассы нашли трех неизвестных, отравившихся паленым алкоголем. У въезда в станицу Грохотовскую живодеры распяли на указателе живую собаку. В Дубининском районе города участились межнациональные конфликты, на автомаршруте 36 появился онанист, пугающий девушек, а в роддоме из частной палаты украли вещей для новорожденного на четыреста сорок тысяч рублей.

– Бриллиантовая соска там была, что ли? – удивлялся дежурный, принимая заявление по телефону. – Подгузники из питона? На что дитю полмиллиона, когда оно только жрет и спит?!

Ко всему прочему прокуратура затребовала свежие разыскные дела по нераскрытым преступлениям против личности. Их у оперативников было много, и материалы, собранные по факту исчезновения Ворониной, также попали в этот список. Из отпуска наконец вернулся заместитель начальника розыска Шункин, на которого Хоминов с облегчением переложил контроль по половине текущих проблем, в том числе отписал на исполнение указанный прокурорский запрос; со свежей головой, замначальника незамедлительно вызвал работавших по Ворониной оперативников и попросил озвучить версии.

– Пока отрабатываем на причастность коллегу пропавшей, некоего Вукаса, – солидно начал Муфаев.

– А мотив? – тут же прицепился Шункин. – И почему – «коллегу», если это любовник? Она, насколько я прочитал, собиралась уходить к нему от мужа, так зачем убивать?

– Возможно, они в какой-то момент не поделили клиентов.

– По мне, несколько глупо звучит.

– Ничего не глупо. Знаете, какой у риелторов процент от сделок? Вполне себе убийственный. А она могла выторговывать себе хорошие сделки, уводить заказчиков. Ей прибыль, ему болт. Тем более там вскрылись некрасивые схемы, Кимиров сейчас занимается, позже доложит.

– Но они были любовниками, – все равно не соглашался замначальника розыска. – Она что, не делилась, когда дружочек на мели? И потом, я видел его график: довольно много встреч, куда еще работу брать?

– Риелторам много не бывает.

– Хорошо, – сдался Шункин, – попробуйте работать в этом направлении. Откатайте у него пальцы, лишним не будет. Но мне эта версия кажется максимально притянутой за уши. Риелторы на моей практике еще друг друга не убивали. И потом, – он легонько хлопнул по столу ладонью, – неужели мы окончательно определились, что Воронина погибла? Уже никто не рассматривает версию, что баба просто от всех устала и пьет чай где-нибудь в Березовском лесничестве?

– Во всех лесничествах третий день местность прочесывают, – фыркнул Муфаев. – Если б она где и пила, уже бы чай вылили, а ее за шиворот притащили. У ребят своих забот хватает, а они шеренгой ходят и палкой по траве водят, труп ищут.

– Ладно. Нам бы хоть за что-то зацепиться, – задумчиво проговорил начальник розыска, – хотя бы машину найти.

– Лучше сразу труп, – подсказал Палеев. – Чтоб уж наверняка.

Посмотрев на него с неодобрением, Шункин все же, соглашаясь, кивнул.

Машину отдельно искали, пожалуй, столь же интенсивно, как и саму Воронину. На всех участках дороги останавливали «Дэу Матиз», иногда независимо от цвета; ориентировки, разумеется, были в каждом отделе и на каждом стационарном и мобильном пункте ГИБДД. Неудивительно, что с такими концентрированными поисками в течение двух суток сотрудниками ДПС был обнаружен красный «Матиз» без номеров, приткнутый между двумя гаражами в соседнем городе Южном.

– Автомобиль Ворониной нашли! – выдохнул Юков, которого изрядно утомили отчеты по этому разыскному делу, на планерке. – Сейчас наши все осмотрят, позвонят.

– Машина цела?

– Да, но словно спрятана. Если бы целенаправленно не всматривались, не нашли бы. А они там за каким-то пьяницей гнались, он тачку бросил и исчез, вот и вглядывались, где он мог засесть.

– Главное, чтобы хоть какие-то следы зафиксировали. А если пропавшая жива, должна возле машины объявиться.

Настроение Юкова немного улучшилось. Его основное направление деятельности подкидывало проблем и без Ворониной; только за последнюю неделю исчезли и оставались ненайденными трое, из них одна – несовершеннолетняя. Кроме того, нашли утонувшим в маленьком ерике двенадцатилетнего мальчика с особенностями поведения, ранее три дня разыскиваемого всем миром; бабушка-опекун, узнав о смерти внука, попала в больницу с обширным инфарктом, поэтому опознать его не смогла. На процедуру вызвали мать, и та приехала – но в таком состоянии, которое встретивший ее на проходной прапорщик емко охарактеризовал как «угашенная»; разумеется, в морг ее никто не повез – поместили в КАЗ проспаться. В это же время в посадке возле яблоневого сада обнаружили повешенным подростка без документов, и все внимание было сконцентрировано на нем, а также на ушедшей из дома и не вернувшейся девятилетней девочке. Так что после слов о частых немотивированных переменах мест Воронину не то чтобы перестали искать, но на второй план ее исчезновение отошло.

Однако в припаркованном у гаражей «Матизе» следов Марии обнаружить не удалось. Не потому, что она была аккуратисткой или машину чисто вымыли – просто автомобиль принадлежал другому человеку. По «Матизу» даже не успели постучать, чтобы активировать сигнализацию, как завсегдатай окошка на первом этаже, склочная бабка, принялась призывать перестать хулиганить у машины, иначе она вызовет полицию. Услышав в ответ, что хулиганит как раз полиция, бабка удивилась и сообщила о владелице автомобиля, распространительнице травок и БАДов, проживавшей с ней на одном этаже. Оставалась маленькая надежда на то, что Воронина ведет двойную жизнь и в своем втором обличье живет в Южном и торгует биодобавками, однако заспанная женщина, открывшая оперативникам дверь, отношения к пропавшей не имела, а без номеров ездила «потому что»… Это уже к уголовному розыску отношения не имело, но все документы, включая техпаспорт, разумеется, у нее проверили и даже заставили предъявить госномера, запрятанные в багажнике, чтобы сделать вывод: машина была схожа с искомой только маркой и цветом.

– Да где же эта Мария? – выслушав новости, с досадой спросил Юков непонятно у кого.

С неожиданным известием вернулся из прокуратуры Шункин: в отношении сотрудников, принявших явку с повинной у Воронина, будет проводится проверка на предмет превышения ими должностных полномочий либо злоупотребления ими.

– Воронин все-таки заяву написал? – изумился Муфаев.

– Нет, это инициатива прокуратуры. Хотят узнать, какие зверства вы творите, что невиновный человек сознается в таком чудовищном преступлении, как убийство родной жены.

– Да он сам… – Оперативник осекся, понимая, как глупо это звучит со стороны. – Я хочу сказать, что Воронина перед помещением в ИВС осматривал медик…

– Чего вы его вообще в изолятор вместо спецприемника потащили?!

– У административников камеры были переполнены…

– Замечательно! Ну выбрали бы из КАЗа ранее судимого и поменяли бы на нашего Воронина! Невиновный человек с незапятнанной репутацией сидел с убийцами в камере, и никто не почесался! Ну тут прокурорские тоже хороши, – сбавил тон Шункин, – по этому поводу у них претензий как раз нет, чему я сам удивляюсь… Но насчет явки!..

– Так вот, – перебил Муфаев, – насчет явки: его осматривал медик. Телесные повреждения у Воронина отсутствовали, на насилие со стороны сотрудников он не жаловался.

– Да где ж ему пожаловаться, когда вы небось с двух сторон стояли!

– Да, но это обычная практика! С наших же рук принимают!

– Короче, – махнул рукой Шункин, – поедете к помпрокурора, дадите объяснения. Надеюсь, что у самого Воронина нет претензий и его к ним не подтолкнут. А то будет как с Холодовским.

Эта фамилия давно стала нарицательной. Заявитель по факту нанесения ему побоев Холодовский получил постановление об отказе в возбуждении уголовного дела и пришел к дознавателю за разъяснениями; тот, добрая душа, подробно разобрал чуть ли не каждую строчку в документе и в заключение зачитал, что данное постановление может быть обжаловано в вышестоящем органе.

– И туда, и туда, и туда?! – не поверил Холодовский. – Столько вариантов?

– Так положено по закону, – пояснил дознаватель.

С этого момента в жизни одинокого и не слишком здорового гражданина Холодовского началась новая эра. Он обжаловал все, что можно было обжаловать, во всех инстанциях, писал заявления по любому поводу, чтобы получать на них ответы, которые тоже можно было обжаловать, колесо правосудия в его голове пришло в движение и не думало останавливаться, и в итоге какой-то процент времени каждый из сотрудников правоохранительной системы посвящал исключительно его бумагам. Воронин, конечно, не походил на человека, обладающего огромным количеством свободного времени и словесным недержанием, но Шункин все же опасался, что пара неосторожных фраз помощника прокурора могут навести его на мысль, что полицейским стоит-таки потрепать нервы за фиктивную явку с повинной.

– Ладно, с этим вы справитесь, – буркнул замначальника. – Следующий вопрос. По фермерам подозреваемые в розыске?

– В розыске.

– Сколько за нашим отделом в суд уйдет в этом месяце, уже известно? Вытянем? – Шункин имел в виду «палочную» систему, при которой количество преступлений, раскрытых уголовным розыском в текущем месяце, должно было быть больше в сравнении с аналогичным периодом прошлого года. Муфаев воздел очи горе. – Должны вытянуть, – продолжил замначальника, – а то сами знаете. Когда у нас все ровно, то работаем по текущим делам, а когда меньше, будем скелеты из архивов тащить. Когда последняя бумажка была по делу об изнасиловании Гисаревой? О грабежах в Сумино? Кто еще там у нас?

– Костинчук, – подсказал угрюмо глядящий перед собой Палеев. – Только вчера говорили, что по нему давно РД не запрашивали.

– А, ну, значит, месяц не закроем! – развел руками Шункин. – Вы же знаете: если что-то вспоминаем мы, об этом секунду назад подумала прокуратура. На всякий случай обновите по нему запросы. Раскрыть дело там не вариант по-прежнему?

– Только на наших условиях, – пожал плечами Муфаев.

Упомянутый Костинчук, мефедроновый наркоман, был до смерти забит двумя такими же, как он, подростками на окраине Рябиновска спустя полгода после того, как вышел из детского дома. Когда Костинчук перестал подавать признаки жизни, у него отрезали голову и руки, а тело спихнули в сточную канаву. Подростки действовали безжалостно и цинично даже после смерти жертвы: голову Костинчука насадили на палку и сделали с ней несколько фотографий, а также сняли короткие видео, как они торжественно идут, приподнимая кол с головой, по ночным улицам Рябиновска. В ту ночь лил дождь, который смывал все следы, но не мешал съемке; голову подсвечивали фонариком. Лица преступников были замотаны тряпками, только на фото можно было разглядеть, что один из них держит кисти рук покойного. Куда делись указанные кисти, установить не удалось, а череп, уже успевший скелетироваться, нашли в люке работники горводоканала. Видео с фотографиями разлетелись по интернету, вызвали споры, несут ли неизвестные искусный муляж головы или настоящую голову, и были тут же удалены модераторами, но шуму наделали. Дело по факту обнаружения обезглавленного трупа уже было возбуждено, по татуировкам и характерным приметам установили, что это Костинчук, и на том все заглохло, но был нюанс.

У каждого сотрудника уголовного розыска имеется своя агентура, разного пола, возраста, занятий и даже статей судимости; исключением не были и Муфаев с Юковым. После выхода на некоторые платформы видео с головой на палке к обоим из разных источников поступили сообщения о том, кто именно это преступление совершил. Оттуда и стало известно, что к этому причастны парни из благополучных и влиятельных семей, основавшие среди своих знакомых неформальное движение против наркомании; дело, в общем-то, благое, если бы не их чудовищные методы. Костинчук действительно был наркозависимым и действительно нет-нет да и распространял наркотики, за что заслуживал наказания, но явно не в такой варварской реализации; кроме того, была вероятность, что одним покойником их деятельность не ограничивалась. Чтобы доказать это, с подростками нужно было серьезно поработать. Достаточно было хотя бы выяснить, куда они дели кисти рук, чтобы сомнения в их причастности к совершению преступления отпали. Но иных зацепок не было: агентурные сведения не основывались на вещественных доказательствах, а сличение фигур на видео с фигурами подозреваемых ничего бы не дало: поздняя осень, все в свитерах и куртках, а что до роста – мало ли высоких подростков в Рябиновске…

Муфаев выступил с негласной инициативой «разговорить» предполагаемых убийц не слишком законными методами, но только заручившись твердой поддержкой комитета и прокуратуры, что те впоследствии доведут дело до конца. «А если они не убийцы? – задали оперативнику резонный вопрос. – Тогда дело до конца доведут в отношении нас?» Так расследование и заглохло, оставшись в виде ежемесячных поручений и запросов. Возможно, будь Костинчук тоже рожден в благополучной и заботливой семье, его смерть вызвала бы резонанс не только видом головы на палке и работать по этому убийству пришлось бы куда тщательнее и с приложением больших усилий, однако по безродному наркоману никто не горевал, и постепенно этот шумный инцидент забылся.

– На наших условиях, – грустно повторил Шункин. – Значит, пока не раскроем. Ну, что сидим?! Работы и без того невпроворот!

– Разрешите идти?! – с облегчением вскочил со стула Муфаев.

– Давно пора! – напутствовал его замначальника розыска.

Воронину наконец удалось выкроить свободные полдня, чтобы провести их дома, в кругу семьи; глобальных проблем за время его отсутствия на рабочем месте не произошло, но по мелочи накопилось довольно много. Все приветствовали его как героя, оказавшего сопротивление минимум трехголовому чудовищу; то, что казалось самому Воронину стыдным, в глазах коллег было чуть ли не подвигом.

– Вот он – настоящий русский бунт! – провозгласил его заместитель при встрече. – Не перевелись те, кто может дать отпор системе!

– Ты о чем? – опешил Петр.

– Мы в курсе, что тебя хотели по беспределу закрыть, – широко улыбнулся тот. – А ты не давался, и только большинством тебя смогли поломать, упаковать и отвезти в полицию.

– Да глупости какие. Я думал, гопники у машины трутся, пошел разбираться. Знал бы, что менты, с адвокатом бы сразу вышел.

– Да ладно тебе прибедняться!

Скрывшись в кабинете и немного разобравшись с текущими делами, Воронин вспомнил, что обещал матери пообщаться с девочками насчет поездки на курорт, и, убедившись, что горящие проблемы отсутствуют, позволил себе уехать пораньше. Заезжать во двор он не стал, припарковал машину за воротами, после чего, открыв калитку, вошел и немного постоял в тишине. Ни ветерка не было в этот спокойный день, ни облачка. Над цветами летали шмели, пахло разнотравьем, с реки доносились звонкие голоса. Петру захотелось взять дочерей и махнуть на пляж, побродить по камням в прозрачной воде, позагорать на теплой, пахнущей спорышом и одуванчиками земле… Ему стало грустно. Воронин был уверен, что жена сейчас бродит где-то по соседней области, сама не вполне понимая, что делает там, и что она вот-вот вернется; но вся его жизнь немного пошатнулась за последние пару недель, и Петр в душе своей чувствовал, что так, как раньше, больше никогда не будет. Это было необъяснимо и тяготило его.

В доме шел спор. Такая обстановка уже стала привычной и начинала раздражать. Полина выговаривала что-то младшей сестре, та отвечала голосом, в котором уже слышались слезы, и Воронин вспомнил, что Галю скоро нужно будет везти к психиатру. «После моря», – подумал он и прошел к спорщикам в зал; там, как обычно, между двумя девочками стояла Инга Давыдовна и пыталась успокоить младшую.

– Петр! – с облегчением выдохнула она. – Как хорошо, что ты приехал.

– Что-то случилось?

– Галочка опять начала строить предположения насчет Марии, Полина накричала на нее, и вот… – Воронина-старшая беспомощно указала на Галину, которая уже принялась рыдать. – Поля, нужно быть добрее!

– А может быть, это ей нужно прекратить рассказывать мне всякие гадости и пересылать новости о похищенных женщинах?! А?! – крикнула Полина. – У меня вроде бы здоровая психика, но после общения с ней я начинаю сомневаться, что шиза не заразна!

– Поля, что ты такое говоришь!

– Тихо, – чуть громче, чем надо, сказал Воронин. – Все замолчали… Галина, я запрещаю тебе сливать на сестру негатив. Если тебе кажется, что ты таким образом держишь руку на пульсе, то можешь пересылать все мне. Звони в любое время.

– А почему она такая спокойная?! – прорыдала Галя. – Почему вы все такие спокойные?! Вы что же, так уверены, что у нас все в порядке?!

– Мы ждем, пока мама вернется, – размеренно проговорил Петр. – И не хотим себя накручивать.

– Если бы ей нужна была помощь, вы бы даже не узнали!

– С меня хватит, – устало сказала Полина. – Папа, можно потом поговорить с тобой?

– Конечно.

– Я буду в комнате.

Старшая дочка оставила их, а Петр, посчитав до пяти, погладил по голове младшую и сказал:

– Давай-ка ты успокоишься и расскажешь все, что тебя волнует. И мы вместе подумаем, что с этим делать.

– Я хочу посмотреть на маму, – прошептала Галина, прижавшись к нему. – Я скучаю…

Утро Жеки началось с того, что его приятель Сева по кличке Тусклый сообщил: у обрыва, между лесом и речкой Синушкой, третий день стоит автомобиль. Может, стоит и дольше, но он, Тусклый, помогал бабке ловить гуся в пятницу и с пятницы приметил тачку; там место невидное, только с одного ракурса машину и видать, вот туда как раз и полез гусь. «Есть вариант, – сказал Тусклый, – что ее угнали и бросили; можем свинтить колеса и внутри пошуршать, как тебе?» Жека был не против, тем более что воскресенье у него было полностью свободным: так, мать велела убраться в гараже, ну вот колеса снимут, тогда и уберутся – заодно и Тусклый подсобит. Взяв домкрат и баллонный ключ, приятели выдвинулись к обрыву.

– Мы знаешь че, – спохватился Тусклый, немного отойдя от дома, – открывашек не взяли. Давай вернемся.

– Не бойся. – Приятель показал ему отвертку, которую до того засунул в задний карман. – Да и там не заперто, отвечаю.

– Почему?

– По кочану. Если ее угнали и бросили, на хрен запирать?

Тусклый неопределенно пожал плечами, и они двинулись дальше. Высокая трава приятно щекотала ноги, и приятели разулись бы, если б не иррациональный страх наступить на змею.

– А вдруг там есть кто. – Сомнения настигли Жеку метров за триста до машины, которая сиротливо стояла у деревьев; действительно, так ее и не углядишь, даром что цвет яркий: все скрывает густая поросль. – Натуралист какой на природу смотрит. И тут мы.

– И че? Подойдем, сигарет попросим. Типа, по грибы собрались.

– С домкратом?

Тусклый заржал:

– Ну а че не! Ладно, тут стой, я отмашку дам.

Жека в знак согласия кивнул и остался стоять на краю склона, положив домкрат и ключ на траву. Солнышко, несмотря на раннее утро, ощутимо грело плечи и затылок, и парень подумал, что если прокатит с колесами, можно будет рвануть после обеда на Большую Синушу попрыгать с моста. Только сначала гараж в порядок привести, да ну с помощником это можно сделать быстро.

Жека видел, как Тусклый подходит к тачке, быстро смотрит по сторонам, словно невзначай притирается к боку и незаметно обхватывает ручку на дверце, чуть дергает. Дверца поддалась, и Жека не сдержал хвастливого возгласа: он говорил, что никто не станет запирать тачку, брошенную на краю леса?! Тусклый еще повертел головой, потянул на себя дверцу, наклонился и вдруг отпрянул, прижал рукав к лицу и, поддав по дверце ногой, побежал прочь. «Трахался кто-то», – осенило Жеку, и он, гоготнув, стал торопливо подбирать железки.

– Там звиздец, – коротко сказал Тусклый, добежав и отдышавшись. – Мертвяк на заднем сиденье. Баба. Уже расползлась вся, пакет на морде.

– Гонишь!

– Сам сходи. – Тусклый энергично сплюнул и толкнул приятеля в плечо. – Давай, валим отсюда, че встал!

– Надо мусорам сказать, – покачал головой Жека. – Потом хуже будет, если кто нас видел. Навесят, что цацки забрали, или похуже.

Тусклый немного подумал.

– Не, – неуверенно сказал он, – это ж западло.

Жека задумался.

– Я бабке скажу, – решил он. – Она любопытная. К участковому сама пойдет, чтоб первой на месте быть. Пошли…

Через пару часов у кромки леса было не протолкнуться; какие там следы, которые мог бы обнаружить специалист! Машина участкового, машина следственно-оперативной группы, машина Муфаева, машина «Скорой помощи», три велосипеда любопытствующих, мотоцикл стажера, невесть откуда взявшийся экипаж ДПС, «Тойота» дежурившего от комитета Жукова… Подъехавший последним зампрокурора только руками развел:

– Вы б еще табун коней пустили! Трасологию забыли?!

Трасология, наука о следах и природе их возникновения, тут явно отдыхала. «Спасибо, что тачку вниз не столкнули!» – продолжая ругаться, зампрокурора подошел ближе к «Дэу», дождался, пока эксперт-криминалист выполнит необходимые действия по фотофиксации и изъятию отпечатков пальцев, и, когда дверцу машины открыли, с интересом заглянул внутрь, но тут же отшатнулся, как до него – Тусклый, нашел глазами Муфаева и спросил:

– «Харон» вызвали?

– Вызвали, – ответил за него участковый Назаров. Он стоял рядом с невысокой морщинистой женщиной, с жадным любопытством ловящей каждое слово. – Они в Мухино, через час будут, вытащат.

– Час!.. тогда позвонишь мне, Эльдар, времени нет столько ждать. Надо будет, вернусь.

– Позвоню, – кисло пообещал Муфаев.

Находись на заднем сиденье «Дэу» пропавшая без вести Воронина или труп принадлежал какой-то другой женщине, криминальный характер смерти был налицо. Конечно, один процент всегда можно было списать на то, что человек скончался от сердечного приступа, а хозяева машины в панике нацепили ему на голову полиэтиленовые пакеты и бросили автомобиль в лесу, но подобные фантазии существовали только в виде неизбежного сарказма, чтобы разрядить обстановку.

Следователь Жуков, первым отметивший необходимость поиска госномеров автомобиля, отправил участкового проводить опрос жителей на противоположной стороне обмелевшей речушки; эксперт-криминалист же, надев перчатки, полез под капот смотреть VIN[13]. Сравнили данные из базы розыска; да, автомобиль принадлежит Марии Ворониной.

– Очевидно, внутри тоже она? – поинтересовался стажер из участкового пункта полиции, изо всех сил старавшийся выглядеть профессионалом.

– Неочевидно, – мрачно сказал Муфаев. – Может, она кого-то тут придушила и оставила. Приедут похоронники, посмотрим.

Эксперт-криминалист Бусинцов, уже произведший фотографирование во всех ракурсах и снявший отпечатки пальцев с дверей, руля и передней панели, курил возле машины. Для дальнейшей работы по факту обнаружения трупа нужно было установить, чей именно труп находится в «Дэу»; часто работу по перемещению трупа из места его нахождения выполняли сотрудники похоронного бюро, реже – сотрудники МЧС, когда останки извлекались из труднодоступных мест, и спасатели и рыбаки на водоемах; в остальных случаях это были или родственники с соседями, или приблудные бичи за пару бутылок, или просто неравнодушные и небрезгливые граждане. Редко, но участвовали в транспортировке тела и сотрудники полиции. Легендарным стал случай, когда в соседнем хуторе участковый, раздевшись до плавок, больше километра тащил за ремень по ерику раздувшегося утопленника, чтобы найти более-менее пологий выход к земле; эту историю, в общем-то, позже приводили в пример, как делать не надо, но дань уважения отдавали каждый раз.

В принципе, если бы труп был свежим, участковый нашел бы пару крепких ребят, которые не побрезговали и вытащили бы тело из машины; труп и труп, не граната же без чеки. Но покойница, находившаяся в закрытой машине уже несколько дней, подверглась гнилостным изменениям настолько, что было непонятно, с какой стороны за нее хвататься. Поэтому ждали «Харон» и беседовали на отвлеченные темы; Жуков переживал из-за реакции заместителя прокурора на скопление автомобилей на месте происшествия, а эксперт-криминалист успокаивал его.

– Я ходил, смотрел, – говорил он, – отсюда автомобиль не уезжал. Только к лесу. А следы обуви – сам видишь, как после дождей трава поднялась. Если только не носорога вели, все следы пружинят. Окурков нет, каких-то инородных лесу предметов нет. Будет задание все прочесать – будем дальше смотреть.

Жуков кивал, понемногу убеждая и себя, что не допустил фатальной ошибки, не огородив место происшествия. По-хорошему, все прибывшие, за исключением любопытных селян, более-менее имели представление о доказательствах и должны были понимать, что нужно не только не ломиться непосредственно к объекту исследования, но и оставить пространство вокруг него. Да и селяне смотрят фильмы, читают детективы и знают значение слова «улика», могли бы и не топтаться…

Подъехала, переваливаясь по ямкам, «Нива» участкового; тот выпрыгнул, сосредоточенно хмурясь, подошел к Жукову.

– Рыбаки с того берега видели, как на обрыве баба что-то в воду кидала. Они в камышах сидели, в камуфляже. Сначала что-то легкое. А потом пакет черный швырнула, тяжелый, он возле берега плюхнулся.

Эксперт-криминалист встрепенулся:

– Надо что-то найти в воде? Да? В реке?

Оживление его объяснялось просто: Бусинцов давно лелеял надежду поработать скубатектором, подводным металлоискателем, который достался отделу криминалистики пару месяцев назад от какого-то мецената. Он допускал погружение на глубину до шестидесяти метров, и все ждали момента, когда прибор наконец будет востребован; однако до настоящего момента никто не приносил нужных поручений и запросов, хотя сам Бусинцов знал, что в районе было совершено много преступлений, связанных с водоемами. И вот наконец такой шанс использовать скубатектор.

– Я сказал уже, чтоб пацаны полезли искать, – махнул рукой участковый. – Трогать ничего не будут, они по двум сторонам вдоль пошли. Как увидят, позвонят.

– Как это – пошли?..

– Синушка обмелела, – пояснил стажер, закуривая. – Бабу видели неделю назад, может, чуть поболее. Запомнили, потому что одета была чудно, в костюмчик белый, а кто в белом по обрывам лазит? А тогда дожди шли, Синушка поднялась, в нее вся грязь со склонов смывается. Стала мутной и на метр выше. А потом солнышко шпарило, она теперь прозрачная – пить можно, и глубины по пояс. Мальков на дне видно. Пацаны выше обрыва взяли немного и вниз по течению пошли, куда б ни отволокло – найдут.

– А если в Большую Синушу снесет? – Надежда Бусинцова на применение металлоискателя таяла, но он не сдавался. – Там глубины ого!

– Да дальше сетки стоят, – подсуетилась бабка, которая, оказывается, все это время была неподалеку. – Мусор в них запутается. Мы там что только не вылавливали…

Позже выяснилось, что местные были правы. Госномера отнесло к поверхностным сетками, где они благополучно застряли; а почти сразу, неподалеку от обрыва, был найден тяжелый предмет, завернутый в полиэтиленовые черные пакеты, связанные между собой, и Жуков помчался его изымать; это оказался окровавленный топорик для рубки мяса.

– Качественно упаковали, – похвалил неизвестных эксперт Бусинцов, – ничего водой не смыло, и пальчики четкие будут.

Фоторобот «бабы в белом», которая выкидывала указанные предметы, составить не удалось – так, скудное описание: очевидцы запомнили телосложение, а остальное, даже цвет волос, вызывало споры, поскольку та была в косынке и находилась на приличном расстоянии. Лица не запомнил никто; не слишком интересно было, да и рыба клевала слабо, внимание сосредоточилось в основном на удочках.

«Хароновцы» задержались не на час, а на два с половиной и приехали как раз тогда, когда участковый Назаров уже решил было вытягивать труп силами местных алкоголиков. Тело было извлечено, сфотографировано; Жуков колебался: общий осмотр трупа в автомобиле он сделал, позу и состояние зафиксировал, не проще ли сразу отвезти тело в морг и описать его уже под диктовку судебно-медицинского эксперта? Или, как и положено, все же вызвать его на место происшествия, несмотря на загруженность работой и то, что судмед Банурин остался один на два района? В городах побольше Рябиновска эта проблема отсутствует: экспертов обычно хотя бы трое, а то и побольше, и если один, дежурный, выезжает на место происшествия, то основная работа в морге не прекращается. Ситуация же в Рябиновске и соседнем Междуречном была критической: эксперт последнего слег с инсультом, и на Банурина свалились все криминальные и некриминальные трупы двух районов, а также осмотры потерпевших, пострадавших физически, дача экспертных заключений по всем перечисленным случаям и справок, а также иная сопутствующая работа. Банурин был человеком терпеливым, но с тяжелым характером, и его старались не дергать на происшествия, если справлялись сами. Но в случае криминальной смерти потерпевшего правильным, разумеется, было присутствие специалиста, поэтому следователь все же позвонил в бюро СМЭ, без особой, впрочем, надежды на результат.

– Да, слушаю, – ответил судмед почти сразу; Жуков, немного заикаясь, изложил суть дела. – Я понял, у тебя труп с мешком на голове. Вези, вскрою первым.

– А может…

– Что – может?

– Может, подъедете? – удрученно спросил следователь.

Банурин даже удивился:

– Зачем? Чтобы сказать, что это точно труп? Ты сам не видишь? Сними мешок и проверь, дышит или нет, если не уверен. И пульс не забудь.

– Да он сгнил уже…

– Все равно убедись! – хохотнул судмедэксперт. – Ладно, мне некогда. По видеосвязи позвонишь, покажешь повреждения, продиктую, что в рапорте указывать.

Банурин прервал связь, и Жуков, чертыхаясь, попросил сотрудников похоронки помочь в разрезании пакетов на трупе; подключился и криминалист – делать нечего! Первый мусорный мешок аккуратно разрезали, потянули края в сторону, не снимая; обезображенное лицо глянуло на столпившихся людей одним выпученным потускневшим глазом. Череп пересекала зияющая рана, рассекшая вторую глазницу; над разрубленным лбом, в волосах с шевелящимися червями – два пролома, торчат куски костей. В это время разрезали и второй мешок, на руке; глубокая, до кости, рана наискосок, мясо слева и справа отслоилось, вздулось. От трупа и так пахло не слишком ароматно, а тут заметно прибавилось вони. Жуков включил видеозвонок, повернул объектив на покойницу.

– Вижу! – донеслось из динамика. – Сочетанная травма лица, рубленая рана лицевой области. Отправляй сюда и сам приезжай, если закончил. Орудие есть?

– Вроде как топорик. Для мяса. – Указанный топорик, заботливо упакованный экспертом-криминалистом в пакет как вещественное доказательство, также был продемонстрирован Банурину. – Этот.

– И топорик привези, но я и так вижу, что им били.

Как обычно, эксперт не попрощался. Жуков сунул телефон в карман и начал писать направление на вскрытие; постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы обычно печаталось уже в отделе, а сейчас нужно было отдать работникам «Харона» бумагу, позволявшую забрать труп; это был стандартный бланк со стандартными же вопросами: причина смерти, давность смерти, наличие телесных повреждений, были ли они нанесены прижизненно. В самом постановлении указывались уже вопросы конретизирующие, в том числе и «могли ли повреждения быть причинены представленным предметом», то бишь топориком, в каком наиболее вероятном положении находился потерпевший в момент нанесения ему повреждений, изменялось ли положение трупа… Все эти нюансы помогали восстановить картину произошедшего, а зачастую уличить виновного во лжи при таких обстоятельствах, как, например, убийство при превышении пределов необходимой самообороны, причинение смерти по неосторожности. В данной ситуации, конечно, о таких вещах речь не шла: раскроенный минимум двумя ударами череп и поврежденная рука о неосторожности не свидетельствовали, да и пакет себе на голову погибшая не сама нацепила, тут ни самообороны, ни аффекта; но для полной ясности задавался весь комплекс уточняющих вопросов – разумеется, максимально подходящих к случаю. Бланк направления был вручен работнику «Харона», тело упаковали в мешок и погрузили в «труповозку», и минивэн с черной полосой медленно отъехал от места происшествия.

Известие об обнаружении автомобиля Ворониной, с, предположительно, ее трупом внутри застало Юкова тогда, когда для дачи объяснений подъехал Вукас; теперь уже взявший себя в руки и относительно спокойный, он дожидался в коридоре. Не обращая на риелтора внимания, Юков проскочил в кабинет к Палееву.

– Леша, я в морг, вроде Воронину нашли. Убитую.

– Мать ее!

Палеев опрашивал потенциального свидетеля по разбою и только-только наладил с ним контакт; конечно, для таких случаев беседы нужно проводить подальше от отдела розыска, где в диалог вмешиваются каждые три минуты, но свидетель отчего-то боялся оставаться с полицейским наедине. Теперь майору, как оперативнику по линии особо тяжких преступлений, предстояло раздвоиться: и дожимать свидетеля, и заниматься убийством.

– Там в коридоре Вукас стоит, который любовник, – продолжил Юков, – ты его начни опрашивать, а я с морга маякну, Воронина это или нет. Муфаев сейчас на месте заканчивает и тоже подтянется.

– Он у нас не подозреваемый?

– У нас сейчас все подозреваемые.

– Все равно, пусть ждет. Скажи только, чтоб его за периметр не выпускали.

– Слушай, – с сомнением сказал Юков, уже направлявшийся к двери, – он с особенностями. Нервный очень. Его бы побыстрее пригласить.

– Ничего, – отрезал Палеев. – Не поломается.

Капитан помчался в морг, а майор продолжил работу со свидетелем и спустя сорок минут смог-таки выдавить из него показания на двух лиц, совершивших разбойное нападение в Бетонном переулке. Заверив его, что защита свидетелей, которой у нас отродясь никто не занимался, развита на высшем уровне и ему нечего бояться, Палеев проводил щупленького мужчину к следователю и, вернувшись с довольным выражением лица, бросил жавшемуся к стенке Вукасу:

– Заходим.

От спокойствия риелтора не осталось и следа; те практики, которые он применил перед походом в уголовный розыск, действовали ровно до того момента, как Вукас услышал крики в одном из кабинетов. Сначала у него начали неметь кончики пальцев, потом мелко трястись руки, а спина покрываться потом. Риелтор считал до пятидесяти, произносил про себя мантры, задерживал в правильном ритме дыхание – не помогло. Он не мог привести себя в порядок перед таким важным действием и очень злился. Дело было в том, что Вукас имел еще одну особенность: непереносимость боли, а уголовный розыск и вообще полиция прочно ассоциировались в его сознании именно с болью. «Меньше надо сидеть в интернете», – злился сам на себя Вукас, рассматривая неприятного цвета стены. Когда его грубо позвали в кабинет, он пытался убедить себя, что никто не имеет права с ним так разговаривать, что нужно немедленно развернуться и уйти. Пока не поздно. «Надо было нанять адвоката, хотя бы для вида», – с тоской подумал Вукас, заходя внутрь небольшого помещения со старым ремонтом. Побоявшись вызвать подозрения – ведь люди, которым нечего скрывать, не нуждаются в адвокате! – риелтор решил прийти один и теперь крепко жалел об этом. «На Западе даже не чихают без защитника», – зло сказал он самому себе.

– Садись, – кивнул Вукасу оперативник, здоровенный темноволосый мужчина с большим, немного кривоватым носом. – Дактилоскопию проходил?

– Н-нет, – немного удивился Вукас.

– Плохо. Потом к экспертам сходим, откатаем пальцы.

– З-зачем?

– Нужно.

Оперативник явно не собирался считаться с ним.

На самом деле Вукас не был таким уж теленком, иначе не добился бы всего, что было у него на настоящий момент; он обладал силой воли, умеренным упрямством и рассудительностью. Однако диагностированный в ранней юности истерический невроз усугубился с годами и перерос в серьезную патологию, которую Вукас по своим личным мотивам не хотел лечить ни у психиатра, ни у невролога. Перестал он ходить и к психотерапевту, который осторожно порекомендовал своему пациенту медикаментозное лечение, а насчет этого у Вукаса были свои соображения.

Сколько он помнил себя, вся его семья употребляла антидепрессанты. В больших количествах. Этому не было объяснений тогда, не нашел он их и спустя годы. Отец пил таблетки из-за нервной работы, мать – из-за длящейся десятилетиями «послеродовой депрессии», старшая сестра, кажется, просто потому, что их пили все. Однажды Вукас на четыре дня уехал на соревнования по бадминтону, а когда вернулся, нашел всех троих мертвыми и успевшими изрядно подразложиться. «Передозировка», – развел руками патологоанатом; было ли то массовое самоубийство или организмы у всех не выдержали почти одновременно, никто сказать не мог, но Вукас, который в ужасе бегал по комнатам от трупа к трупу, не понимая, что делать, не слишком-то интересовался этим: у него начались галлюцинации, потом – энурез, а после он перестал разговаривать. Вукаса полгода держали в клинике и даже немного подлечили, но последствия остались.

На какое-то время он ушел в себя, перелопатив гору методик по самопознанию и самоконтролю; интересовался нетрадиционной медициной; научился вводить себя в транс; изучал дыхательные практики и к двадцати пяти годам почти полностью контролировал свои приступы. Остались заикание, тремор рук и потливость, но и с ними Вукас планировал научиться справляться; он уже мог контролировать себя больше чем в двух третях случаев.

Как досадно, что осталась еще одна треть!

– Так… – Сидящий напротив мужчина в неуставной рубашке, в расстегнутом вороте которой виднелась поросшая волосами грудь, явно не страдал неврозами. Он что-то поискал на столе, потом выудил из-под кипы бумаг мобильник и рявкнул в него: – Ну?

В телефоне что-то быстро забормотали.

– Я понял, – коротко сказал могучий оперативник, бросил смартфон на стол и уставился на Вукаса своими узкими карими глазами: – Сам расскажешь или помочь?

– О чем в-вы? – пробормотал Вукас.

– Ты знаешь о чем.

Значит, они прознали. Ему казалось, что он так тщательно все скрывал, прятал все концы, так перестраховывался на каждом этапе, а на него все равно вышли. Вукас почувствовал, как снова сильно задрожали руки.

– Н-не п-п-понимаю вас, – с трудом выговорил он.

Оперативник тяжело вздохнул:

– Зачем любовницу убил? Мешала она тебе?

Риелтор замер, вытаращив глаза.

– Ч-что?! – воскликнул он. – М-м-мария м-мертва?!

Лика Леонидовна выслушала оперативника, спокойно поблагодарила его и пообещала приехать к городскому моргу в течение часа, после чего опустила руку с телефоном на колени и бездумно уставилась в одну точку перед собой. Вот и все. Не нужно больше вздрагивать от каждого звонка, мчаться открывать дверь; не нужно с трех часов ночи, мучаясь бессонницей, ждать утра с безумной надеждой, что дочь нашлась и просто не стала звонить ей ночью, чтобы не беспокоить. Не нужно уговаривать себя, что Мария колесит по соседним областям в очередном своем приступе смены декораций, забыв о родне, телефоне и обязательствах. Не нужно изображать беззаботность и уверенность в разговоре с внучками. Точка поставлена. Мария мертва.

Женщина не тешила себя мыслями о том, что в морге находится другая погибшая, просто отчего-то схожая по приметам с ее дочерью. Она часто читала или видела в художественных фильмах, как при страшном известии родственники покойных отрицают все до последней секунды и, даже когда смотрят на труп, все равно не верят, что несчастье случилось именно с ними; со стороны выглядело очень правдоподобно, но на поверку оказалось совсем по-другому. Как только Лайковая услышала, что обнаружена машина ее дочери, а внутри – женский труп, она сразу все поняла – еще до того, как оперативник сообщил о найденных в сумочке, находившейся в автомобиле, паспорте и водительском удостоверении Марии. Поняла и теперь упрекала себя: почему не подумала, что произошел несчастный случай, что женщина в авто – посторонний человек, а ее дочь, испугавшись чего-то, бросила свой «Матиз» вместе с документами и теперь скрывается?! Почему не дала себе хоть какой-то шанс на то, что в морге лежит не Мария?! Что ее дочь может быть убийцей, сумасшедшей, да кем угодно, и всю оставшуюся жизнь станет находиться в бегах, но – живой, не погибшей! Почему еще час дороги до морга Мария не была жива для нее, для матери…

Слезы катились сами по себе, и Лайковая их не вытирала, не шевелилась, даже дышать, казалось, стала реже. Ей не хотелось знать, что случилось с дочерью, не хотелось участвовать в процедуре опознания и давать объяснения; ей хотелось вернуть вчерашний день и остаться в нем навсегда. День, в котором Мария еще путешествует.

Прерывисто вздохнув, Лика Леонидовна набрала номер телефона зятя; Петр ответил на третьем гудке:

– Слушаю.

– Петенька, Маша нашлась, – отрешенно сказала Лайковая.

– Нашлась?! – В голосе Петра послышалось невероятное облегчение, и Лика Леонидовна, хоть и с трудом отдавала себе отчет в происходящем, все же выругала себя за неверную формулировку. – Где она?!

– Петенька, она неживая. Она в городском морге.

Повисла гнетущая тишина – такая, словно весь мир замер.

– Я понял вас, – тихо сказал Петр. – Выезжаю. Немного задержусь, я не в городе, но в течение двух часов буду.

– Я еду на опознание, – всхлипнула Лика Леонидовна. – Встретимся там…

– Сами не ездите, – распорядился Петр, – дождитесь меня. Девочкам ни слова, вы поняли?

– Я попрошу брата Машеньки поехать со мной.

– Девочкам ни единого слова, – повторил Петр.

Юков дожидался в городском морге приезда Лайковой для опознания ее дочери. Эта часть его работы была самой тяжелой эмоционально, и за пять лет оперативник так и не привык к психологической нагрузке, выпадавшей на него в момент предъявления покойника родственникам: от обмороков и сердечных приступов до категорического отказа опознавать «вот это» и скандалов, что им подсовывают чужие останки.

Было понятно и без дополнительных подтверждений, что данный труп принадлежит Марии Ворониной: цвет волос, телосложение, шрам от кесарева сечения, родинки на шее и груди, зубной аппарат – полностью совпадали с приметами, описанными при подаче Лайковой заявления о пропаже дочери. Но полагалось, чтобы заявитель также прошел процедуру опознания, а вместе с ней – дополнительный стресс.

Бывало, что покойников привозили во вполне благопристойном виде: когда смерть наступала от сердечного приступа, например, или даже алкогольной кардиомиопатии, или в некоторых случаях суицида, да и криминала: с порезанными венами или с колотой раной, точно нанесенной в жизненно важный орган вроде сердца. И от наркотиков, летальность от употребления которых участилась в последнее время, тоже не всегда радикально менялась внешность. Присутствовали синюшность, или желтизна кожи, или болевая гримаса, или одутловатость, но это был все тот же человек, которого родственники знали при жизни.

Хуже, когда покойник перед его обнаружением успел полежать в теплом месте и начал гнить или несколько дней плавал в водоеме, почернел и раздулся, а еще хуже – когда вкупе с этим ему были нанесены телесные повреждения, иногда меняющие облик до неузнаваемости. Даже погибших при пожаре, почти полностью, до черноты костей обгоревших людей, родственникам опознавать было не так тяжело, как тех, кто был изувечен или уже начал активно разлагаться.

Вот и сейчас на каталке лежала женщина с обезображенным лицом; хотя труп был вымыт, а жуткие лоскуты из кожи и мяса не торчали в разные стороны, а находились примерно на своих местах и края ран были относительно сведены, облик ее изменился до неузнаваемости. Правая сторона, где Воронина успела прикрыться рукой, не была слишком уж повреждена, но и ее существенно затронуло гниение; а уж левая половина лица, с вытекшим глазом и жутким разрубом посредине брови, выглядела просто безобразно. Как отреагирует на это зрелище заявительница, Юков в очередной раз предпочел не загадывать.

Лайковая прибыла как и обещала: не прошло и часа, как смартфон оперативника завибрировал.

– Я у морга, – спокойным голосом сообщила мать Ворониной. – Куда заходить?

– Сейчас провожу вас.

Юкову всегда нравилось выходить из прохладного помещения морга на летнюю улицу, к яркому солнцу, в тепло, в саму жизнь, но в этот раз он не слишком торопился; оттягивая момент встречи с заявительницей, он отодвигал и момент негативных эмоций, от которых так до конца и не научился абстрагироваться.

Лайковая ждала его на крылечке, рядом с табличкой «Бюро СМЭ»; с облегчением оперативник отметил, что она приехала не одна: рядом стоял невысокий паренек в не слишком уместной для посещения морга разноцветной тенниске со Спанч Бобом; но лучше Спанч Боб, чем переживать потрясение в одиночестве.

– Одну минуточку, – попросила Лайковая. – Прежде чем мы зайдем… ответьте, прошу, в каком состоянии… тело?

Такой вопрос Юков слышал не впервые.

– В плохом, – исчерпывающе ответил он.

Лайковая помолчала.

– Я боюсь, что это станет мне сниться, – сказала она. – Не моя дочь, а… останки. Я не боюсь покойников, но… не хочу так запомнить Машеньку. Двоюродный брат может опознать ее?

Опознавать труп был вправе любой, кто был знаком с человеком при жизни: родственник, сослуживец, близкий друг; единственным нюансом было то, что иногда заявители – в основном родители покойника – после похорон начинали сомневаться, что предали земле именно своего ребенка. Тогда начиналась морока. Поэтому, разумеется, было бы правильным предъявить тело для опознания именно матери, чтобы в будущем было меньше вопросов; с другой стороны, были и случаи, когда труп вообще отказывались опознавать, даже несмотря на явные приметы: люди впадали в отрицание смерти близкого, и тут не угадаешь.

– Пусть брат, – подумав, согласился Юков. – Только вам тоже придется дать объяснение, что это ваша дочь. Чтобы снять ее с розыска.

– Там, может, не Маша еще, – буркнул парень в тенниске, но Лайковая покачала головой:

– Молодой человек сказал, родинки ее, шрам, зубы. Ты же знаешь, зубы сами по себе уникальны, а тут все вместе.

Юков не удивлялся тому, как спокойно держится мать Ворониной; в стрессовых ситуациях не все люди проявляют сильные эмоции, хотя для здоровья этой женщины, наверное, лучше было бы биться в истерике: часто вот таких с виду невозмутимых родственников с похорон увозили с инфарктами. К тому же он помнил слова одной из заявительниц, когда-то отказавшихся опознавать свою убитую сестру: «Пока я не увидела ее мертвой, она жива». Природа человека защищает его психику, как может, до последнего.

– Тогда пойдемте. – Оперативник жестом указал на дверь морга.

Брат покойницы оказался крепче, чем показалось на первый взгляд, но позеленел интенсивно; однако от каталки не отошел, проверил шрам, родинку на плече, снова бросил взгляд на лицо Марии и выдавил из себя:

– Это моя сестра, сомнений нет. Простите, я могу выйти?

– Конечно, – сказал Юков, и парень припустил в сторону двери.

Позже, когда все формальности были выполнены и родственники погибшей начали интересоваться вопросами погребения, к моргу подъехал Петр Воронин, озабоченный и мрачный. Вопреки давешним опасениям сержанта Мякина, никаких жалоб на действия сотрудников полиции он писать не стал, да и особой злобы на них даже после посещения прокуратуры не держал: так, лишний раз напомнили о том, что нужно всерьез заняться здоровьем. Мало ли в какой ситуации окажешься в следующий раз! Поэтому он вполне с нейтральным видом кивнул Юкову, обнял тещу и сказал:

– Лика Леонидовна, поезжайте домой. Я всем необходимым займусь.

– Спасибо, Петенька… я так волновалась, и за тебя тоже… – Лайковая скривилась, сдерживая слезы, полезла за платком. – Это так ужасно… так несправедливо…

– Поезжайте, Лика Леонидовна. Вы все здесь закончили? – Он указал на бумаги, которые Юков складывал в папку, и теща кивнула. – Ну вот и хорошо. Я позвоню.

До сих пор сохранявшая контроль над своими эмоциями, Лайковая наконец дала волю слезам и торопливо пошла, почти побежала к воротам; племянник поспешил следом. Проводив их глазами, Воронин повернулся к оперативнику и спросил:

– Это Мария, без сомнений?

– К сожалению, да.

– Как ее убили?

Юков секунду сомневался, сообщать эту информацию или нет, потом решил, что вдовец и так все узнает из справки о смерти, и ответил:

– Разрубили череп топором. Повредили мозг.

– Боже мой! – Петр отшатнулся. – На нее напали? Сзади?

– Нет, били в лицо.

– Вы установили преступника?

– Работаем над этим.

– Надеюсь! – К Воронину вернулось его обычное самообладание. – И очень рассчитываю, что на этот раз найдете настоящего. Если будет говорить о свалке, не верьте: вы там уже смотрели.

С этими словами он развернулся и отправился в здание морга, оставив Юкова удивляться человеческой способности говорить с сарказмом в любых ситуациях.

Вукас, который перед походом в полицию дышал диафрагмой, медитировал, использовал технику заземления и слушал звуки природы, в критической ситуации сам по себе пришел к единственно верному для себя решению: рассказать правду. Когда он узнал, что Мария убита, что-то словно обожгло и стало ныть возле сердца; Вукас и не ожидал от себя такой реакции. Поморщившись и потерев левую сторону груди, он выпалил, почти не заикаясь:

– Последние два года мы п-продавали домики на п-побережье, зная, что это н-незаконные постройки. Я и М-мария.

– Не понял, – сказал Палеев. – Какие незаконные?

Стараясь выражаться как можно короче, Вукас объяснил то, что и без того было известно Юкову с Кимировым, которые не знали, что делать с полученной информацией, и просто передали ее оперативникам смежного отдела. Директору риелторской конторы через старых знакомых удалось получить список расположенных в некоторых садовых некоммерческих товариществах области домов, строительство которых в судебном порядке планировалось признать самовольным. К примеру, до приобретения жилого участка об ограничениях на строительство не упоминалось, а спустя годы, после принятия тех или иных подзаконных актов и межевания территории, выяснилось, что дом был возведен в зоне особого использования или, допустим, зоне санитарной охраны источников питьевого водоснабжения. В текущих документах на дом это не указывалось. Вукас и Мария сообщали о готовящихся исках в суд собственникам домов, находящихся в зоне риска, и некоторые из них соглашались продать свою недвижимость по заниженной стоимости; неплохую разницу между ценой собственника и ценой, объявленной агентством, риелторы делили на троих.

– Ее же не м-могли за это убить?

Палеев задумчиво смотрел на Вукаса. В своем кабинете он видел огромное количество подозреваемых, множество реакций и такое обилие уловок, что хватило бы на три жизни; этот парень, хоть на вид и обладал хорошей физической подготовкой – одни мускулы чего стоят! – на убийство способен не был. То, как педантично он отвечал на вопросы, как даже сквозь свое заикание доносил информацию, характеризовало его как упрямого, спокойного и последовательного человека. Палеев правильно угадал причину заикания не в страхе, а в патологии и дальнейший разговор повел начистоту:

– Могли за это. А мог и ты, чтобы не делиться.

– Т-там на в-весь отдел х-хватило бы, – категорически сказал Вукас. – И я б тогда л-лучше директора убил. Он д-две трети забирал. Б-бумаги-то у м-меня.

– Логично. – Где Вукас находился в предполагаемое время убийства, Палеев спрашивать не стал: этот материал отработали его коллеги, и осталось только уточнить детали. – Сейчас полиграф надо будет пройти. Согласен?

Вукаса бросило в жар. С его психоэмоциональными проблемами – на полиграф? А если он откажется, не вызовет ли это дополнительных подозрений? В справедливое правосудие этой страны Вукас не верил, полагая, что, раз попав в полицию, уже оттуда не выберешься, и сказал:

– У м-меня есть ос-собенности. Это н-не повлияет?

– Полиграфолог у нас хороший, – успокаивающе сказал Палеев. – Она разберется.

На самом деле у полиграфа, или детектора лжи, много ограничений для использования: психические особенности Вукаса как раз входили в ту категорию, когда применять полиграф не имело смысла – как, например, при приеме психотропных веществ или в состоянии наркотического и иного опьянения или перевозбуждения. Но Палеев посчитал, что лишним это не будет, и отправил риелтора к Кристине, предварительно навестив вместе с ним экспертов-криминалистов. Когда вернулись коллеги: Юков – из морга, Кимиров – с поножовщины, – майор ввел их в курс опроса и добавил:

– Тут гражданин мне интересные вещи рассказал насчет недвижимости в СНТ…

– А, – сказал Кимиров, – да мы в курсе. Этим пусть бэпники занимаются, мошенничество – их тема. Мы уже информацию передали, работают ребята… А насчет Ворониной, новое что есть?

– Нет. Но пальцы я его все равно сводил откатать.

– Правильно сделал, – кивнул Юков. – Алиби у него есть, но вдруг отпечатки еще где-то всплывут.

– Сомневаюсь, – протянул Палеев. – Он, знаешь, такой… мозг-зануда. Ему проще человека своим заиканием довести, чем порубать. Рассказывал мне про категории участков и их с коллегами придуманную схему, я чуть не заснул, но как же последовательно!

– Вот бэпники порадуются, новую тему изучат.

Через час Кристина принесла результаты полиграфа, едва заметно качнула головой; это означало – ноль реакции либо испытуемый непригоден для опроса; за ней маячил бледный и мокрый Вукас. Палеев просмотрел результаты, кивнул.

– Пока можете быть свободным, – сказал он риелтору. – Но на звонки советую отвечать. А скрываться, наоборот, не советую.

– Н-не собирался, – отозвался тот.

– У нее такой симпатичный муж, а любовник совсем ни о чем, – протянула Кристина, глядя на удаляющегося Вукаса. – Трясется, бекает.

– Ну, мы не знаем, о чем он или нет, – пожал плечами Муфаев. – А что трясется, может, с перепоя. Что по полиграфу?

– Результат недостоверен, – сказал Палеев, а Кристина пояснила:

– Скачки даже на самые нейтральные вопросы. Психосоматика. Любой стресс вызывает физиологические реакции, а для него вопрос, владеет ли он русским языком, уже стресс. Просто потому, что обстановка такая.

– Ясно…

– Так тему с жильем из СНТ будем проверять? – уточнил Палеев. – Может, Воронину как раз из-за этих мутных схем и прибили. Я бы, например, разозлился, если бы купил дом, а его сказали сносить.

Юков отрицательно покачал головой:

– Ни одного иска еще не подано. Все на стадии подготовки. Покупатели даже не в курсе, что их новые дома построены незаконно.

– Да, может, бывшие владельцы уже соседям растрепали!

– Ищи дураков, – хмыкнул Кимиров. – Если они будут об этом болтать, то вместе с риелторами в одной группе лиц по мошенничеству пойдут. Им выгоднее глазами хлопать: ничего не знал, давно хотел продать, а тут такой вариант.

– Тогда ждем «пальчики». Нас пока ничем дополнительно не озадачили?

– Держи карман шире, – хмыкнул Муфаев. – Волшебный мир еще не наступил. Сейчас подозреваемого приведут по кражам в банкоматах, а одного из вас просили к трем часам поучаствовать при допросе Уланова.

– А что с ним не так? – удивился Палеев. – Весь расклад дал, ему поэтому и меру пресечения в виде подписки о невыезде избрали. Он же все признал: кого бил, куда бил, даже компенсации всем повыплачивал.

– Следачка там молоденькая, – пояснил Муфаев, – боится с ним рядом находиться.

Уланов, обвинявшийся в нанесении тяжких телесных повреждений сразу троим гражданам, действительно был колоритным персонажем: бритоголовый, с огромными накачанными ручищами, мощной грудной клеткой, ростом он был под метр девяносто и весь испещрен наколками. Голос у Уланова был низкий, глухой, и когда он начинал говорить, казалось, что где-то далеко начинается землетрясение. Полторы недели назад Уланову не понравилось, как трое подвыпивших мужчин говорили в баре о политике; то ли он просто не любил подобные темы, то ли считал бар не слишком подходящим местом – особо никто не уточнял, но Уланов попросил их прекратить подобные разговоры. Точнее, он рявкнул в сторону троицы: «Хлебала завалили!» Неудивительно, что те оскорбились и отреагировали в ответ, даже не испугавшись комплекции агрессора. Завязалась драка, Уланову сломали палец, а он в отместку отправил всех троих на больничные койки, лишив трудоспособности на пару месяцев. Вину великан свою признал, лечение поклялся оплатить, компенсацию вне лечения перечислил на предоставленные счета и даже принес, протрезвев, извинения, каясь, что его попутал бес; впрочем, пострадавшие, придя в себя и проветрив головы от хмеля, тоже не могли понять, какого рожна поперлись в драку с этой мраморной колонной, и упомянутого беса не исключали. Так или иначе, дело было возбуждено, и его следовало передать в суд.

– А кто отписал молоденькой следачке дело этого бугая? – весело удивился Кимиров. – Парней в следствии не нашлось, что ли?

Юков был настроен не столь добродушно.

– При чем здесь – парень, девушка, – пробурчал он. – Прежде всего это сотрудник. Она что думала, придет в следствие и будет с аристократами общаться? Ездил я с одной такой на происшествие, там бичи передрались, так она даже из машины не вышла, сам все делал. Ей и воняло, и грязно было, и противно, и «сначала уберите их». Вот пусть сидит теперь сама с Улановым и предъявляет ему обвинение.

– Ты что, – хохотнул Палеев, – а вдруг дядька случайно чихнет, а девчонка на больничку с инфарктом уедет. Нет, надо покараулить.

– Ничего, справится. Не сожрет ее Уланов. Ей поэтому дело и передали, что парень в сознанке, на мировую идет, потерпевшие претензий не имеют, сказка: подпиши да в суд кидай. Вообще ничего сложного, так она и тут кипеж устроила.

– Да я поприсутствую, – миролюбиво сказал Киндер. – А потом с девушкой попробую поговорить. По-взрослому, по-серьезному. Не захочет – Уланов с ней один на один со своим делом будет знакомиться, а я попрошу, чтоб он еще договорился с нею вечером прийти, дабы выглядело тревожнее.

– Ну только если так, – смягчился его коллега.

Петр Воронин винил себя, что не начал поиски жены раньше. Несмотря на последние события, произошедшие между ними: ее измену, намерение уйти из семьи, – они были вместе двадцать не самых плохих лет, в радости и в горе; да и Воронин сам был не святым. Последние годы они больше были надежными верными товарищами, чем супругами, и это тоже было не так плохо; кроме того, что бы ни сделала его жена, Петр навсегда запомнил, как она полторы недели просидела у койки его умирающего, никого не узнающего и ставшего агрессивным отца, не реагируя на его нападки и всеми силами облегчая страдания. Петр не выдерживал с ним рядом, Ингу Давыдовну отец, впавший в полубезумие, гнал от себя последними словами, и только Мария не вызывала у него бурных эмоций, хотя иногда и в нее летели бранные выражения и плевки. Но женщина терпела и не жаловалась, хотя ей тоже было несладко, и безропотно сносила все выверты отца Петра. Да и женой она была хорошей. Воронин был готов отпустить ее, оставшись в жизни Марии добрым другом.

Никто в его семье не знал, что Петр был осведомлен о болезни Марии; именно по этой причине он не кинулся искать пропавшую жену на вторые сутки. Мария еще до начала их совместной жизни честно рассказала о том, что иногда пропадает из дома, не в силах контролировать желание сменить окружающую картинку, и что это – возможный симптом психического заболевания; Воронин поначалу не придал этому значения. Пропав впервые, она заставила его серьезно понервничать, однако уже на второй день позвонила и извиняющимся тоном сказала, что у нее «снова началось», попросив не сообщать об этом матери. В следующий раз ее исчезновение длилось пять дней, во время которых Воронин, стараясь не нервничать, врал окружающим о срочном вылете на курсы повышения квалификации и забытом дома телефоне. Врать приходилось даже теще, и та охотно верила; Петр полагал, что Лике Леонидовне выгодно считать, что все в порядке, гораздо выгоднее, чем снова переживать за здоровье дочери. Однажды Мария исчезла, когда Полине было всего три года, и Инга Давыдовна тогда объявила невестке бойкот по возвращении, заклеймив «кукушкой». Потом был большой перерыв, а затем – еще три исчезновения. И снова Воронин придумывал командировки, санатории, «поход в горы без связи». А потом расстройство личности диагностировали у Галины, и о дромомании пришлось рассказать психиатру, однако взяв с него клятву никому не сообщать об этом, иначе Инга Давыдовна сжила бы Марию со свету.

Когда жена пропала, Воронин воспринял это в качестве очередного приступа и не стал предпринимать активных действий к ее поиску; а тем временем, возможно, мать его детей истязали, после чего зверски убили. Это не давало ему покоя.

Вернувшись домой после морга, он услышал разговор на повышенных тонах: ссорились дочери, что было не редкостью; обычно Петр вмешивался и решал конфликт полюбовно, но сегодня на душе было горько и пусто; хотелось тишины, поэтому он резко приказал, войдя в зал:

– Обе закрыли рты на счет два.

– Папочка! – бросилась к нему Галина. – Она заявила, что…

– Два! – сказал Воронин. – Ничего не хочу слышать. Разошлись по комнатам.

Полина развернулась и вылетела из зала; младшая же дочь, глядя на отца, безо всякого перехода от возмущения к слезам громко расплакалась.

– Петр. – В дверях возникла Инга Давыдовна, с удивлением глядя на сына и внучку. – Что происходит? Галенька, что случилось? Петр?!

Рыдающая Галина бросилась к ней, обняла и уткнулась в плечо; она была намного крупнее бабушки, и та чуть пошатнулась, удерживая девочку. Воронин устало посмотрел на мать и покачал головой:

– Все потом, мама.

Инга Давыдовна молча кивнула и вывела внучку в коридор. Вернулась она спустя долгое время, немного постояла рядом с сыном, замершим у выходящего на палисадник окна, после чего осторожно спросила:

– Что случилось?

– Нашли Марию. Мертвую.

– Боже мой! Где? Что произошло?

– Ее убили, мама. Надо было мне раньше идти в полицию, – с горечью сказал Петр. – Потерял столько времени…

– Я соболезную, – медленно проговорила Инга Давыдовна. – Это ужасно. Дети остались без матери… Как им сказать?

– Я не знаю.

– А кто… убил ее?

– Неизвестно. Если бы я не наворотил ерунды с этой явкой с повинной, может быть, она была бы жива. А так ее даже не искали, пока рылись на этой свалке… Мне жить теперь с этим.

– Петр, – вкрадчиво начала его мать, – прости, что в такой момент… но Мария… вела двойную жизнь, и ты не мог знать, что…

– Я был в курсе о ее любовнике.

– Что?!

Краем сознания Петр отметил, что новость о его осведомленности поразила мать больше, чем о гибели Марии, и это неприятно царапнуло его. Все же они жили вместе столько лет, и неужели у матери нет даже капли сострадания к погибшей невестке? И сообщить о ее неверности важнее, чем по-доброму вспомнить о покойной?

– Я знаю о ее любовнике, – отстраненно повторил Воронин. – Мы были хорошими партнерами, мама, даже после того, как перестали быть хорошими супругами. Поэтому мне очень тяжело сейчас.

– Но она изменяла тебе!

– Я тоже изменял. Хватит об этом. Сейчас нужно найти достойное ритуальное агентство, потом заказать зал для поминок…

– Я займусь этим.

С грустной иронией Петр подумал, что совсем недавно они заказывали банкет для дня рождения, и мать вполне себе сможет набить руку в оформлении мероприятий на все случаи жизни.

– Вместе, – сказал он. – Хочу хоть что-то сделать… для нее.

Инга Давыдовна внимательно посмотрела на сына и не стала спорить.

– Как сообщить девочкам? – задумчиво произнесла она. – Даже не могу представить, что будет с Галиной.

– Как будто Полине легче! – с неожиданной досадой бросил Петр. – Знаю, что ты сейчас скажешь: она сильная девочка!

– Именно так.

– Но не железная! И поверь мне, Галина с ее рыданиями куда более устойчива, нежели Поля, которая все держит в себе! Прости, я нашел время спорить… Просто действительно не знаю, как сказать им.

– Сказать что? – раздался позади них голос Полины.

Разумеется, после информации о неизвестной женщине, что парковала «Дэу» между лесом и речкой, а потом выбрасывала в Синушку топор и автомобильные номера, подозрения вновь пали на Ингу Давыдовну, однако алиби повторно подтвердилось: она находилась дома с Галиной и Полиной, а кроме того – пока что, правда, лишь с ее слов, но проверка была лишь делом времени, – во все периоды возможного наступления смерти Ворониной была на виду у соседей; даже без уточнения у последних, хватило показаний девочек, подтверждающих непричастность Ворониной-старшей к смерти невестки. По второму кругу начали отрабатывать подруг и коллег погибшей.

Согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть Марии Ворониной наступила в результате сочетанных повреждений челюстно-лицевой области: травмы мягких тканей и костей лица, сочетающейся с черепно-мозговой травмой. Как и обещал эксперт, изучение представленного вместе с трупом топорика позволило сделать вывод, что указанные повреждения нанесены именно им. За исключением рубленой раны запястья, Воронину при жизни не били, следов насильственного полового контакта также выявлено не было. Эксперт Банурин посоветовал следователю поставить перед ним вопрос о возможном механизме образования раны на руке.

– Похоже, она пыталась закрыться, вот ей и рубанули по запястью. Первый шел в голову, но разрубил руку.

– Смерть наступила мгновенно?

– Практически. Со второго удара точно.

– А с какой силой били? Толстый человек удары наносил или худой? И рост примерно можете сказать?

– Сейчас, – гоготнул Банурин, – посмотрю в хрустальный шар и даже назову фамилию. А если серьезно, то размах приличный был, приложили ее хорошо. А рост зависит от того, в каком положении находилась покойница в момент нанесения ударов, но могу предположить, что она стояла, а убийца совсем немного ниже ее. Но вы лучше сначала его поймайте, потом проведите следственный эксперимент, а потом я точно скажу.

– Спасибо за совет, – язвительно пробормотал следователь Жуков.

Поскольку Воронину не ограбили, не насиловали и из автомобиля, согласно свидетельству мужа погибшей, ничего не пропало, вновь возникло предположение, что нападение на Марию совершил знакомый ей человек.

– Не поторопились мы выпускать супруга? – спросил следователь у Муфаева, обсуждая с ним результаты расследования. – Очень он во всю картину укладывается, а в сообщницы мог и любовницу взять. Тогда зря мы все эти допросы коллег заново проводим.

– Пальчиков с топора дождемся, в случае чего и с мужем повторим беседу. Но алиби у него стопроцентное.

– Алиби, – мрачно повторил Жуков. – Тисванную помнишь? Тоже было алиби.

Не так давно в производстве следственного отдела был материал о даче взятки заместителю главы администрации за незаконные действия: замглавы по ЖКХ получила откат от одной из фирм, занимающейся благоустройством города, за то, что закрыла глаза на невыполненные организацией работы по договору подряда, существенное нарушение сроков иных работ, а также одобрила фиктивные итоги якобы проведенной проверки качества функционирования трех новых спортивных площадок; по итогу на одной из этих площадок обвалилась трибуна и придавила с десяток человек. Началось расследование, вышли на Тисванную, которая с честным лицом предоставила сведения о том, что в момент подписания бумаг находилась за границей и кто-то просто воспользовался ее честным именем.

Мариэла Тисванная, согласно документам, действительно выезжала в Армению с первого по девятое и с двадцатого по двадцать седьмое февраля и никак не могла присутствовать при подписании распоряжений, благоприятствующих взяткодателю; деньги же она взяла от растерянности, не понимая, что именно находится в конверте, а когда поняла, к ней уже вломились сотрудники полиции. Взяткодатель, действия которого на тот момент полностью контролировались сотрудниками ОЭБиПК, с растерянным видом клялся, что все документы представлял лично Тисванной и с ней же ходил по различным кабинетам в ожидании согласования и визирования. «Ну что же я, разума лишился, по-вашему? – восклицал он. – Мы с ней три года сотрудничаем, я с кем могу ее перепутать?!» Позже выяснилось, что по паспорту Тисванной в Армении передвигалась ее подруга, Агуник Варданян, которая и без того была похожа на Мариэлу, еще и усиливала сходство с помощью косметики.

– Ну у этого-то алиби не настолько липовое, – хмыкнул Муфаев. – К тому же Воронин не баба, грим не наложишь.

– Хорошо, а любовник? Или опять будете говорить, что мотивов для совершения преступления нет.

– Если бы любовник убил, он бы хоть документы забрал. Кстати, ты будешь на историю с мошенничеством по сделкам как-то реагировать?

– Надо, конечно, – кивнул Жуков. – Интересная схема с этими участками… Людям хоть что-то компенсируют в случае чего? Или вообще сделки признают незаконными, что тогда? Деньги-то уже потрачены. Ни жилья, ни денег, и риелторы к тому времени, зуб даю, все концы в воду спрячут…

– Еще есть у вас подозреваемые?

– Как на духу говорю – нет, – признался Муфаев. – Хотелось бы утверждать, что это свекровь парковала «Матиз» у леса, но у нее даже мотивов никаких для убийства нет, да еще и алиби, она с этой младшей девчонкой все время возится. А так желающих убить Марию мы, по сути, не установили. На работе покойница дорогу никому не перебегала, вон народ сколько свалку рыл, чтобы помочь тело захоронить. Вот Вукаса там недолюбливали, жалели, что Воронина с ним связалась, это да.

– Ты мне зубы не заговаривай: почему любовника со счетов списываете?

– Да почему сразу списываем? – возразил оперативник. – Просто смерть наступила не ранее полудня одиннадцатого и не позднее полудня двенадцатого чисел июля, так? Из допросов мы знаем, что до шестнадцати ноль-ноль одиннадцатого июля Воронина вполне себе была жива и активна. А Вукас в шестнадцать часов уехал в соседний город, где мотался по сделкам два дня. Это подтверждают и свидетели, и результаты билинга, и даже запись в нотариальном реестре. Конечно, есть вариант, что он применил метод Тисванной, накрасил под себя еще одного риелтора, а сам в этот временной промежуток зарубил любовницу… – Муфаев помолчал. – Но верится слабо.

– Я тебя понял, – сдался Жуков. – Ждем результатов дактилоскопии, а там поглядим.

Неожиданно для оперативников и следователя женщины – коллеги Ворониной к вызовам на повторные допросы отнеслись с пониманием; единственное, что они просили, – это скорректировать время визита к следователю, чтобы не пришлось переносить просмотры недвижимости или беседы с клиентами. Обычно свидетели бывали не столь лояльны: оно и понятно, кому понравится потратить время на ожидание допроса, сам допрос, а потом еще добираться до дома или работы; а если от потраченного времени человек напрямую теряет в зарплате, как, например, при сдельщине, то яснее ясного: особой любовью к таким процедурам никто не пылает. Бывали и иные аспекты: однажды представитель администрации отказался приходить на дачу объяснений третий раз, считая, что таким образом компрометирует себя в глазах общественности: если каждый день дергают в комитет, значит, серьезно проштрафился и верить ему нельзя. А по сложному и запутанному делу о групповом изнасиловании несовершеннолетней гражданки Беликовой свидетели, и без того неохотно дававшие показания, принялись выключать телефоны, чтобы не являться на очные ставки и повторные допросы: кто-то считал позорным, что его имя связывают с таким некрасивым делом, а кто-то боялся мести со стороны родственников подозреваемых: мол, больше всех бегает, значит, сильнее всех и обвиняет.

В случае же с Ворониной все как одна проявили стремление помочь и выражали полное понимание, даже когда их вызывали в не слишком удобное время.

– У нас такие эмоциональные качели, – поделилась одна из коллег погибшей. – Мария пропала; думали, найдется, даже злились на нее немного: клиенты-то нам звонят, а что отвечать? Мы и сами не знаем, где их риелтор… Тут это страшное, непостижимое известие о свалке. Искали труп, по ночам плакали, надеялись, что это неправда, но потихоньку смирились. И тут снова радость: версия о расчлененном теле оказалась фикцией, муж Марии невиновен! Вновь ожидание. И тут уже окончательное сообщение о ее смерти… в это сложно поверить. Так и ждешь, что кто-то скажет: простите, опять ошибка! – И женщина выжидательно посмотрела на оперативника.

– На этот раз, к сожалению, нет, – развеял ее надежды Муфаев.

Единственное неприятное впечатление оставила симпатичная девушка лет двадцати пяти, которая без умолку говорила о том, какой страшной смертью погибла Воронина и что, если человек погибает так ужасно, это значит, что за ним тянутся грехи его предков. У майора разболелась голова на пятой минуте допроса, и он поспешил его окончить.

– Над могилой надо будет провести специальный ритуал, – поучительно сказала девушка, уходя. – Ну это я уже с родственниками на кладбище поговорю. Но если вам интересно…

– Спасибо, спасибо! – замахал руками Муфаев.

Эксперт-криминалист Бусинцов наконец добрался до своего рабочего места и первым делом, как и просили в уголовном розыске, загрузил в программу АДИС «Папилон»[14] отпечатки пальцев, найденные на руле и дверце машины Ворониной; следом – четкие следы пальцев рук, обнаруженные на топорике. Папиллярные узоры на местах происшествий он фиксировал всегда качественно и с удовольствием, особенно такие явно выраженные, как в этот раз, поэтому совсем не удивился, когда система сообщила о совпадении. Немного удивился он, только увидев, чьи именно папиллярные узоры совпали.

– Вот оно как, – сказал Бусинцов и потянулся к телефону.

Тем временем участковый Назаров привел в отдел двоих очевидцев с хутора Приречного: тех, что видели, как неизвестная женщина парковала «Дэу» у леса; от них пахло рыбой, потому что участковый снял спиннингистов прямо с насиженных мест над речушкой.

– Я это… вернуть их обещал, – улыбаясь, сказал Назаров. – Очень у них там клев пошел, так что вы уж не сильно ребят задерживайте.

– Постараемся. Как ты вообще их уговорил от рыбы оторваться? – понизив голос, поинтересовался Муфаев.

– Гражданское правосознание, – пробубнил один из рыбаков, услышавший вопрос.

Звонок эксперта-криминалиста придал делу ускорение, тем более что позвонил он сначала следователю Жукову, а уж потом оперативникам; а Жуков, в свою очередь, немедленно набрал номер телефона начальника розыска. Через три минуты два опера по тяжким стояли у Хоминова и слушали ценные указания; к ним против своей воли присоединился и Юков, который в тот момент докладывал новые сведения по разыскному делу о безвестном исчезновении несовершеннолетнего Неклебко.

– Сейчас же газуйте к этим Ворониным, берите свекруху – и в отдел, – распорядился Хоминов. – Эльдар, подготовь пока рыбаков на опознание, чтоб не тормозили. Денис, оставь пока дело о малолетке мне почитать, а сам давай, поезжай за бабкой, у тебя с этой семьей контакт налажен.

– Так у них похороны завтра, – немного растерянно сказал Юков. – Воронин гроб покупает.

– Ну он же не лично в него ложится, – резонно рассудил начальник розыска. – Поезжай, говорю, цепляй эту мадам и вези в отдел. Тем более бабка никаким боком покойной не родственник, нечего ей там делать.

Оперативник нехотя отправился выполнять поручение. Умом он понимал, что все сказанное было верным, но совсем недавно столкнулся с трагической гибелью своей родной сестры и не мог забыть, как дико было отвечать на телефонные звонки по рабочим вопросам в момент, когда его просили выбрать надпись на венке. Понимая его состояние, Кимиров вызвался поехать с ним вместе.

– Ты не рефлексируй, – на правах друга проговорил он, выруливая на главную улицу. – Тут убийство, и все изначально идет кувырком. Ты позвонил, где эта дама сейчас?

– Позвонил, – сказал Юков. – В «Сосновом бору» похоронный банкет вместе с Ворониным заказывают.

– Отлично. – Ресторан «Сосновый бор» был в двух кварталах от здания полиции. – Успеем перехватить.

Когда оперативники объяснили на входе цель визита, персонал ресторана всем своим видом дал понять, насколько оскорбительно их поведение; денежных заказчиков здесь явно ценили в разы больше, чем сотрудничество с правоохранительными органами. Юков давно привык к таким закатываниям глаз и демонстративно скрытому негодованию, а не слишком мирившийся с современными реалиями Киндер, пока оперативников провожали в кабинет, придумывал, какую службу пострашнее натравить на это богоугодное заведение.

Петр Воронин, кажется, не слишком удивился их приходу; а может, так устал, что уже просто не выражал эмоций. Он с пухлой папкой меню в руках сидел у широкого полированного стола, а его мать стояла рядом, заглядывая через плечо.

– Инга Давыдовна, – сказал Юков, – вам необходимо проехать с нами для проведения неотложного следственного действия.

Воронин прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

– Это так необходимо делать именно сейчас? – спросил он без особого раздражения, скорее с недоумением: неужели этим людям не присуще даже элементарное чувство такта? Он посмотрел на оперативников, потом перевел взгляд на меню. – Мы занимаемся организацией похорон, и…

– Это займет буквально двадцать минут, – вежливо, но непреклонно перебил вдовца Кимиров. – И после опроса мы доставим Ингу Давыдовну туда, куда она пожелает. – «Даже мигалки включим», – хотел добавить он, но решил не перебарщивать. Воронины переглянулись.

– Я съезжу, Петр, – спокойно сказала Инга. – Не волнуйся. Молодые люди делают свою работу. И слава богу, что чувство горя от потери близкого им не знакомо.

Юков недобро прищурился, но промолчал.

– Пройдемте в машину, – быстро предложил Киндер. – Не будем тратить больше времени, чем надо.

– Просто невероятно, – со скорбным видом покачал головой сотрудник «Соснового бора», но, встретившись взглядом с Юковым, продолжать свою мысль не стал.

Лику Леонидовну попросили побыть с внучками, пока Воронины подготавливали похороны, и она, хоть и с разрывающимся от боли сердцем, поехала в дом своей покойной дочери. К счастью, девочки попрятались по комнатам и не выходили; заглянув к каждой, Лайковая увидела, что Полина просто смотрит в одну точку, сидя на диване и обхватив руками колени, а Галина лежит на кровати лицом вниз и рыдает. Хотела б и она порыдать сейчас, потеряв дочь… но нужно хоть немного сделать для зятя, который освободил ее от траурных забот.

Чтобы не ходить по дому безмолвным призраком и не натыкаться то на фотографии Марии, то на ее вещи, отчего душа сжималась в комок, а из горла рвались рыдания, Лика Леонидовна вышла во двор и присела на ступеньки крыльца. Над головой голубело небо, ласточки стремительно чертили линии в высоте; мягко шелестела листва под теплым ветром. Как ужасно, что дочь никогда больше не полюбуется зеленью деревьев, не вдохнет пьянящий цветочный запах… Лайковая не хотела знать подробностей гибели Марии, но в голове ее сидела гвоздем мысль: что последнее видела дочь перед смертью?

Входная дверь за спиной Лики Леонидовны тихо открылась; на крыльцо вышла Галина, красная, с дорожками слез на щеках.

– Хочу прогуляться, – пробормотала она. – Не могу быть дома. Хочу побыть там, где люди.

– Конечно, моя дорогая, – грустно сказала Лайковая. – Вызвать тебе такси?

– Я пройдусь до остановки. Поеду в «Роулу». – Так назывался ближайший к «Малиновкам» торговый центр. – Иначе не перестану плакать. За что нам это, бабушка?

Всхлипнув, Галина торопливо спустилась с крыльца и побежала к калитке; щелкнул замок. Лика Леонидовна сама не смогла сдержать слез.

Привезенную в уголовный розыск Ингу Давыдовну проводили в кабинет; пришлось пройти мимо пары сильно пахнущих рыбой и тиной людей, отчего она поморщилась и зажала нос платком; в кабинете Ворониной-старшей предложили присесть, а после находившийся там Палеев скучным голосом сообщил:

– Появились новые обстоятельства по делу о гибели вашей невестки.

– Слушаю вас, – спокойно ответила Инга Давыдовна.

– Мы получили достоверную информацию, что вы имеете непосредственное отношение к ее смерти.

Женщина недоуменно посмотрела на Палеева, немного помолчала и уточнила:

– Мне сказали, что Марию убили. При чем здесь я?

– Пока что мы располагаем стопроцентными доказательствами того, что вы помогли убийце скрыть тело. Не хотите ничего нам рассказать?

– Нет. Мне нечего сказать.

– Вы уверены? – повторил Муфаев. – Или вдвоем с убийцей на зону поедете, только уже статья будет посерьезнее?

– Вы мне угрожаете?

Инга Давыдовна была до того невозмутима, что Юков даже засомневался, на верном ли пути его старший товарищ; однако и Муфаев выглядел довольно уверенно.

– О чем вы, – протянул он, – какие угрозы? Да и можно ли угрожать женщине, способной хладнокровно проехать больше десяти километров с трупом в автомобиле?

– Я вас не понимаю.

– Нашлись свидетели по делу о пропаже вашей невестки, – пояснил оперативник. – Проще искать свидетелей, когда знаешь, о чем спрашивать, правда же? Так вот, целых три человека имели удовольствие наблюдать, как вы изящно парковали автомобиль у леса в одном укромном, знакомом только местным уголке, в котором сложно увидеть машину. А потом вы зачем-то выбросили в воду номера. У свидетелей не спрашивали про брошенное авто – только про пропавшую женщину. Они и отвечали, что женщину не видели. А теперь спросили про машину – и тут же нашлись очевидцы.

– Очевидцы чего? Что за бред?

– В коридоре двое стояли, – подсказал Юков. – Они вас узнали. Сейчас проведем опознание по всем правилам, задокументируем.

«По всем правилам» опознаваемый и опознающий не должны встречаться перед самим следственным действием, поскольку даже маленький намек на то, что именно данный гражданин является причастным к содеянному, может исказить картину в голове у очевидца. Если последний плохо запомнил внешность преступника, то иногда хватает небольшой детали, чтобы полностью заменить приметы в сознании. Разумеется, это правило сплошь и рядом нарушалось: то свидетелей предупреждали, что мимо них пройдет подозреваемый, то приводили двоих статистов, непринужденно общаясь с ними, а нужного опознаваемого заводили в наручниках. Уловок было множество, но Инге Давыдовне об этом знать было необязательно.

– Вы привезли труп своей невестки к лесу, – продолжил давить Муфаев. – Это уже доказано, можете не отрицать. И лучше вам не усугублять ситуацию. Дело было вечером, припоминаете?

Женщина вдруг почувствовала смертельную усталость. Слишком долго пришлось держаться.

Припоминает ли она?

Инга Давыдовна помнила этот вечер весь, до мельчайших деталей.

Вот она, припарковав свою «Нексию» в тени клена, выходит и слышит крики внучки. «Ненавижу тебя! Предательница!» – это доносится из-за высокого серебристого цвета забора; краем сознания Инга отмечает, как клонит ветер ветви высокого дерева, как небо затягивается серыми тучами, и тут же торопится во двор: моветон, зачем так кричать, даже если никто не слышит? Она отпирает калитку, вбегает и видит, как внучка, рыдая, опускает маленький туристический топорик на голову Марии, стоящей перед «Дэу». Опускает острием, изо всех сил. И еще раз. Мария закрывается рукой, топорик разрубает руку до кости и снова, взметнувшись вверх, опускается на беззащитную голову. Мария оседает на капот, потом медленно, беззвучно падает набок. Перед машиной теперь только внучка с топориком в руке, в брызгах крови, с безумным взглядом.

Инга Давыдовна принимает решение сразу.

– Положи топор, – говорит она. Внучка отрицательно мотает головой. – Медленно положи топор на землю. Ты можешь пораниться, и будет заражение крови.

Это действует; топор, звякнув острием, падает на плитку.

– Быстро в дом, – командует Инга трясущейся всем телом внучке. – Переоденься и сложи вещи, что на тебе, в пакет. Пакет спрячь. Быстро!

Внучка убегает, а Инга на негнущихся ногах подходит ближе, огибает автомобиль и смотрит вниз. Мария мертва, это понятно любому; разрубленный лоб, под волосами месиво из костей, крови и мозга, один глаз разрезан поперек. Крови много, она течет из руки и из головы; Инга достает из своей корзинки, которую так и не бросила, купленные час назад мусорные пакеты. Час назад, когда все было так предсказуемо и спокойно. Час назад, когда не было убитой и убийцы. Некогда думать, и она рвет упаковку, достает пакеты и начинает заматывать в них те места, из которых льется кровь. Несколько пакетов она надевает на мертвую, тяжело мотающуюся голову.

Появляется внучка, уже переодевшаяся, с ужасом в глазах: она начинает осознавать, что именно произошло.

– Помоги, – велит Инга, указывая на труп. – Хватай за ноги. Нужно усадить ее.

С большими усилиями они втискивают покойницу на заднее сиденье; Инга захлопывает дверцу, про себя хваля невестку: выбрала затемненные стекла для своего невольного катафалка, и не разглядеть, что внутри. Пакетом она берет топорик за острие и сует его в другой пакет, тщательно сматывает и завязывает, снова открывает дверцу и бросает ставшее смертоносным орудие на труп.

– Вымой из колонки плитку и сразу иди в дом. Ни с кем не разговаривай, сделай вид, что ты заболела и спишь.

Пока внучка разматывает шланг, Инга садится за руль «Дэу», включает зажигание, нажимает на кнопку пульта; ворота медленно открываются. Слишком медленно! Женщине хочется выскочить и вручную ускорить их движение, хоть она и понимает абсурдность своего желания. И вот наконец дорога свободна, и Инга Давыдовна не спеша направляет автомобиль в сторону своих грибных мест. Больше всего женщина боится застрять в грязи, но колея, немного размытая от дождей, пока держит машину. Инга знает тропы, где редко ходят; она знает также, что деликатные жители поселка не будут интересоваться, что происходит в автомобиле за затемненными стеклами, который она оставит у дальней кромки леса, там, куда хватит мощности добраться, не увязнув во влажной земле; она знает, что нужно снять номера и утопить их в речке, как и топорик. Хорошо бы утопить и саму Марию, обвязав ее камнями, но в одиночку Инге с таким делом не справиться…

Она бросает машину вдалеке от людских глаз. Откручивает номера, спускается по склону ниже к реке, небольшой, но мутной, быстрой, и с высоты небольшого обрыва выкидывает их по одному; туда же летит топорик, с бульканьем погружается в серо-зеленую воду. Секретными тропами Инга возвращается домой; накануне шли ливни, дорожки размякли, и она идет долго, больше двух часов, но зато потихоньку успокаивается сердце, перестает стучать, отдаваясь толчками крови в висках. О трупе, оставленном в маленьком автомобиле, Инга не думает. Она думает, что нужно успеть домой до темноты.

Когда приезжает сын, она в десятый, в двадцатый раз поливает площадку перед домом. «Хочется свежести», – не слишком логично, учитывая погоду, говорит Инга Давыдовна, которой в каждом стыке плитки мерещится кровь.

Стряхнув с себя воспоминания, Воронина смело посмотрела в глаза Муфаеву и поинтересовалась:

– И что же вы от меня хотите? Да, я отгоняла машину Марии к лесу. Женская месть. Чтобы не ездила на подарке моего сына к любовникам.

– А труп Марии злые люди запихнули туда уже после?

– Насчет трупа ничего не скажу. Я отгоняла пустую машину. Скорее всего, Мария пошла искать ее, а дальше случилось то, что случилось. Без моего участия.

– Версия интересная, хоть и бестолковая. – Муфаев помолчал. – Дело в том, что в реке, недалеко от номеров автомобиля, обнаружили орудие убийства. Без сомнений, это именно то, чем убили Марию, структура ран на трупе соответствует. А на этом орудии – четкие отпечатки пальцев. И ваших пальчиков там действительно нет. Ваши есть только на руле автомобиля.

– О чем я и говорю, – презрительно усмехнулась Инга Давыдовна.

– Но есть другие, – продолжил Муфаев. – И они принадлежат вашей внучке, Полине. Вы выгораживаете ее, но она убила свою мать.

Юков заметил, как стремительно побледнело лицо Ворониной. Ее глаза расширились, забегали, и вдруг она схватила Муфаева за рукав:

– Как – Полинины? Вы не ошиблись?

– Нет.

– И там нет других отпечатков?

– А чьи там должны быть отпечатки? – вкрадчиво спросил Муфаев и вдруг заорал, нависая над женщиной: – Говори! Все равно твоей Полине двадцать лет мотать, у нее в комнате шмотки в крови нашли, доказательств – задницей жри, щас явку писать будет!

– Это Галя убила! – крикнула Инга. – Какая явка, опомнитесь!.. – И она обмякла на стуле. Юков переглянулся с Кимировым и поднялся:

– Надо нашатыря, наверное…

– Сама встанет, – буркнул Муфаев, усаживаясь на стул. – Топорик, видно, жамкали периодически, там отпечатков – до хрена, но Галины этой самые четкие, прям в кровь вмазанные. Чего ж бабка их не стерла?.. Непонятно. Упаковала топор, как криминалисты не упаковывают, чтоб прям все сохранилось.

– В себя приходит, – заметил Киндер, и Муфаев замолчал.

Очнувшись, Инга Давыдовна попросила воды, после – разрешения покурить.

– Я все объясню, – отстраненно проговорила она. – Но дайте мне прийти в себя.

Оперативники решили ковать железо, пока горячо, и после короткого опроса отвезли свидетельницу к следователю, где тот допросил Ингу Давыдовну уже развернуто и подробно. Не оправившись от шока, вызванного известием об отпечатках пальцев, она давала показания, не слишком обратив внимания на положение ст. 51 Конституции РФ, которая давала возможность не свидетельствовать против своих близких; справедливости ради, следователь также не слишком делал на этом акцент, однако указанная статья была выделена отдельной строчкой в протоколе, и Воронина-старшая поставила там свою размашистую подпись.

Позже Инга Давыдовна не раз корила себя за проявленную слабость, которая помешала ей собраться с мыслями, позвонить адвокату, сделать паузу перед допросом, подумать; однако в тот момент ей было страшно, что на красавицу Полину, единственную надежду семьи, ляжет чудовищное обвинение; а какой она выйдет через двадцать лет? Сможет ли иметь детей? Ведь Галина больна, и большой вопрос, как быстро заболевание начнет прогрессировать, если оно проявилось в столь раннем возрасте. Получится ли у нее родить здорового ребенка? Наследственный риск передачи ее болезни мал, но все же присутствует… Инге Давыдовне очень хотелось, чтобы Петр увидел внуков, а она – правнуков. Поэтому она и рассказала чужим, отстраненным голосом о том, что произошло вечером одиннадцатого июня.

– Я могу вернуться к сыну? – подписав свой протокол допроса и не глядя на следователя, спросила она.

Жуков кивнул:

– Разумеется.

– А вы можете… не тревожить нас хотя бы до поминок? Я все рассказала, мы не собираемся прятаться, но дайте девочкам хотя бы по-человечески проститься с матерью.

Следователь Жуков был неопытным специалистом и эмпатичным человеком; только это заставило его, отпустив свидетельницу, отправиться к Нехалину с наивным вопросом:

– Я могу задержать обвиняемое лицо после похорон?

Нехалин, всецело погруженный в рабочие мысли, не сразу понял, что от него хочет молодой сотрудник.

– После чьих похорон? – буркнул он. – После его собственных – нет.

– Не так выразился. Могу я отпустить обвиняемое лицо сходить на похороны?

Нехалин, с трудом выныривая из собственных раздумий, тяжелым взглядом уставился на Жукова.

– Зачем? – уточнил он. – Ему скучно, что ли, на похороны просится?

– Да нет же! По делу об убийстве Ворониной нашли преступника. Дочка ее убила, младшая.

– Отлично! – просиял руководитель отдела. – Час назад прислали запрос по этому убою, думал, что еще сочинить… У тебя в кабинете дочка?

– Я зачем и пришел, – оживился Жуков. – У них завтра похороны, потерпевшую нашу как раз того… земле предают. И меня попросили, чтоб дочка смогла на кладбище присутствовать, ее пока по девяносто первой статье не задерживать. Ну… поступить по-человечески.

С полминуты Нехалин молчал, часто моргая.

Такого могучего ора из кабинета руководителя отдела, обычно спокойного и сдержанного, не раздавалось никогда. Секретарь, формировавшая контрольные производства в виде копий материалов уголовных дел, едва не выронила папку из рук, а охранник на общем КПП стал набирать внутренний номер телефона – узнать, не нужна ли помощь.

– Ты что, разума лишился?! – вопил Нехалин, привстав над столом. – Какие, в задницу, похороны, какие дочки, какие, к бесу, человеки! У тебя убийца на свободе!!! Ты еще сам на кладбище ее своди, чтоб она в гроб плюнула! Ты где учился?! Дуй немедленно за этой девкой и задерживай ее! – Выдохшись, руководитель отдела плюхнулся в кресло и добавил: – Иначе сам вместо нее сядешь. За халатность. А ей папа билет на самолет купит в Японию, или откуда там нет экстрадиции. Если еще не купил. Что стоишь?!

Побледневший Жуков, пятясь, выскочил за дверь, на ходу доставая смартфон.

Петр Воронин, совершенно добровольно взявший на себя все хлопоты по организации похорон, жалел только об одном: что вошел в морг договориться с танатопрактиком[15] о посмертном макияже и посмотрел на покойную жену в гробу. Это зрелище навсегда запечатлелось в его памяти, хотя распухшее, сине-бурое лицо с уродливыми разлагающимися ранами и рассеченной надвое глазницей не имело ничего общего с его красавицей Марией. Он был готов заплатить любые деньги, чтобы чудовищное зрелище не увидели близкие люди, но сомневался, что это возможно исправить.

– Посмотрите позже результат, – флегматично сказал танатопрактик. – Конечно, спящей царевны не получится, но следы я скрою.

– Может, занавесочку какую ей? На лицо?

– Сначала попробуем грим.

Специалист не подвел: после посмертной косметологии Мария не только была узнаваема, но и не выглядела жертвой преступления. Лицо ее было чуть суровее, чем обычно, и чуть старше, но это была Маша, а не безобразный персонаж из фильма ужасов. Петр с облегчением подумал, что можно не опасаться за психику дочерей, хотя его собственная была изрядно подорвана первоначальным видом трупа. «Надо же было туда сунуться», – с отчаянием ругал себя он, понимая, что из головы уже не выкинуть страшную картину.

В это время в его доме проводили следственный эксперимент. Оглушенную от известия о смерти матери и оттого безвольную Полину усадили перед телевизором, включили экран; она даже не слишком реагировала на происходящее; за окном в это время сосед Ворониных показывал Палееву, откуда, ремонтируя свой мотоцикл, видел Полину в вечернее время в день убийства. «Фильм показывали, – говорил он, – с Джоли в главной роли, где она летала все время. Я иногда нет-нет да и глаза поднимал, экран у них о-го-го. Полина все время на диване сидела».

Разумеется, если бы не было других улик, его показания не смогли бы обеспечить девушке алиби: долго ли спуститься вниз и вернуться, – однако собранных по делу доказательств против Галины Ворониной уже хватало с головой: нашли даже пакет с ее окровавленными вещами, которые девочка зачем-то решила ночью спрятать в сточной канаве. За этим занятием ее застала другая соседка, которая возвращалась домой на своем автомобиле и даже притормозила, думая, что нужна помощь, однако Галина приветливо помахала рукой, и женщина поехала дальше. Этим пакетом Муфаев и дожал Ингу Давыдовну, хотя на тот момент отчаянно блефовал; вообще, наличие окровавленных вещей внучки повергло женщину в глубокий шок, и Муфаев мог поклясться, что она винила себя за недосмотр и прошептала нечто похожее на «я недоглядела». Как часто бывает, только лишь появилось четкое направление работы, доказательства стали сыпаться в руки сами; однако по такому серьезному делу нельзя было допустить даже предположений о виновности либо причастности к убийству другого лица, поэтому алиби Полины также фиксировали документально.

Следователь Жуков, в страхе, что упустит подозреваемую в убийстве, поставил на уши весь отдел розыска и, когда ее местонахождение наконец определили и выдвинулись туда для задержания, чуть ли не мчался впереди машины.

Галина Воронина выходила из торгового центра, когда оперативники вежливо предложили ей проехать с ними в отдел; девушка не пыталась ничего отрицать, а в кабинете сначала расплакалась, а потом, в присутствии психолога и приглашенного дежурного адвоката, дала признательные показания.

– Мне очень жаль, – глядя в одну точку, сказала Галина. – Я так любила маму. А она нас всех предала.

– Предала? Как именно?

– Она изменила папе и забеременела.

– Откуда ты это знаешь?

– Я подслушала, как папа и мама говорили об этом. Мне было тогда очень больно, потому что мама собиралась разрушить нашу семью. А семья – самое важное, что у нас есть.

– Позвольте мне задать вопрос, – вмешалась психолог. Уголовно-процессуальный кодекс предоставлял ей такое право, и Жуков, немного напрягшись, кивнул. – Галя, ты думала, что так ты сможешь сохранить семью?

– Да, – без колебаний ответила подозреваемая. – Она хотела уйти к этому человеку, родить ему ребенка. Если мама умрет, она никуда не сможет уйти и никого не родит.

По окончании допроса психолог, заметив, что следователь не уточняет вопрос о наличии заболеваний у девушки, попросила сделать небольшой перерыв и выйти вместе с ней в коридор.

– Спросите у нее, не наблюдалась ли она у психиатра и ставили ли какой-либо диагноз.

– Она же ответила, что не состоит на учете, – буркнул следователь. – Зачем уточнять?

– Вы слышите ответы? Для подростка ее возраста они не слишком нормальны.

– Будем отталкиваться от того, что не наблюдалась. Потом придут справки, точно узнаем.

– Тогда лично я буду просить включить этот вопрос в протокол, – настаивала психолог.

– Ладно, – сдался следователь и, вернувшись, спросил о психиатре у Галины.

– Я наблюдалась у врача частным образом, – кивнула она. – Безо всяких учетов.

– Это как понять?

– У меня, возможно, шизофрения, но мы точно не знаем и не хотим, чтобы это где-то фиксировалось. Это может плохо повлиять на мое будущее, понимаете? – простодушно пояснила Галя.

Отца Галины уведомили о ее задержании по телефону.

– У нас же похороны, – растерянно пробормотал Петр Воронин, не до конца осознав смысл сказанного. – Что ж, дочку и попрощаться не отпустят?

Слово «нет» следователь Жуков выпалил мгновенно и со всей уверенностью, на которую был способен.

После допроса, составив протокол задержания и препоручив Галину Воронину сотрудникам ИВС, он отправился к руководству и доложил о результатах; Нехалин мрачно посмотрел на него, но комментировать не стал, лишь переспросил:

– Шиза? Так ее полечат и выпустят. – И, помолчав, добавил: – Но это уже не наше дело.

На похоронах присутствовало много людей: друзья покойной, ее коллеги, подруги Лики Леонидовны и Полины, которая находилась в состоянии ступора; друзья Петра Воронина; пришел и Вукас с букетом лилий, перевязанных черной лентой. Узнав о смерти Марии, после дачи показаний он отправился в морг, где за некоторую сумму выяснил подробности ее гибели. Новость о том, что его любовница была беременна и ее зарубили топором, повергла мужчину в глубочайший шок, и только неимоверным усилием воли, подкрепленной таблетками, он заставил себя прийти на кладбище.

Лика Леонидовна увидела Вукаса и жестом подозвала к себе. Он подошел и в замешательстве указал на букет, не зная, куда его положить.

– Сейчас закопают могилу, и сверху, – подсказала Лайковая. У нее наступила та стадия равнодушия, когда еще все замечается, но уже ничего не волнует. – Спасибо, что пришли.

– Из-звестно, кто это с-сделал?

Лайковая медленно кивнула:

– Известно. Младшая дочь. Она уже задержана.

Вукас потрясенно молчал. Он ехал на похороны в том числе для того, чтобы узнать подробности убийства: ведь в полицию с этим вопросом он прийти не мог, поскольку был формально чужим человеком. Он был готов услышать что угодно: ограбление, маньяк, недовольный клиент – и даже мужа какое-то время подозревал, но такое… Чтобы привести мысли в порядок, Вукас аккуратно положил букет на столик у соседней могилы и подошел к гробу.

Благодаря церемонии, заказанной на раннее утро, и тому, что могила находилась на северо-западной стороне кладбища, солнце не пекло, и Мария с профессиональным гримом на мертвом лице выглядела просто уставшей и спокойной. Вукас, ожидавший увидеть страшные следы от ударов, даже испытал некоторое облегчение; целовать покойницу в лоб он не стал, ограничился тем, что погладил белое покрывало в районе ее скрещенных рук.

Значит, убийца – это младшая дочь. Та самая, о которой Мария переживала больше всего. «Девочка очень ранимая, – говорила женщина, – и нарушения в психике играют большую роль. Я бы предпочла подождать, пока ей исполнится восемнадцать, пройдут все подростковые гормоны, но…» – и она гладила свой живот. С третьим ребенком, которого тоже больше нет.

Вукас испытал неожиданный, но такой сильный прилив ненависти, что у него самопроизвольно сжались руки в кулаки. Если бы Галина была сейчас на кладбище, Вукасу тяжело было бы сдержать себя и не наброситься на подростка. Он вспомнил слова Лайковой, что девушка уже задержана полицией, и подумал: «Надеюсь, за такое дают пожизненное».

Петр Воронин стоял у могилы рядом со старшей дочерью и молчал. В его голову лезли совершенно посторонние мысли: воспоминания о том, как он провел десять суток в камере, оболгав себя; тогда это казалось ему отличным выходом, но теперь, после разговоров с адвокатом, он понимал, как сильно рисковал. И как ему повезло, что полицейские не успели представиться тогда, на бульваре: получил бы в итоге судимость на ровном месте. Хотя он не собирался становиться депутатом или работать в ФСБ, так что какая уж разница, разве что детям бы навредил…

Краем глаза он взглянул на безучастную Полину, которая смотрела прямо перед собой и, кажется, не слишком понимала, где находится. После сообщения об убийстве матери у нее случилась сильнейшая истерика, которая закончилась вызовом «Скорой помощи»; в момент приезда Лики Леонидовны подежурить рядом с девочками старшая внучка была под воздействием успокоительных, иначе бы так и рвалась в морг посмотреть на тело. Когда действие лекарства прошло, младшую дочь Петра уже задержали, но Полина, не зная об этом, так активно порывалась бежать в прокуратуру и писать жалобы на полицию, которая не ищет убийцу, что Лайковой пришлось рассказать ей правду о младшей сестре. Это настолько травмировало Полину, что она перестала разговаривать и молчала вторые сутки; Инга Давыдовна переживала, что из-за стрессовой реакции у девочки тоже может начаться психическое расстройство, и злилась на сватью.

Когда гроб опустили в яму, Полина покачнулась, едва не упав; Петр подхватил ее, прижал к своему боку и подумал о том, что он был прав: жизнь их уже никогда не станет прежней, сколько бы лет ни прошло.

Галине Ворониной было предъявлено обвинение в убийстве ее матери, заведомо находящейся в состоянии беременности; поскольку последняя и послужила мотивом для убийства, доказывать «заведомость» не пришлось, несмотря на малый срок. Это было так называемое квалифицированное убийство, и срок отбывания наказания за него был предусмотрен больший: от восьми до двадцати лет либо пожизненно; однако с учетом того, что Галине не исполнилось шестнадцати, судом ей могло быть назначено наказание не свыше десяти лет с отбыванием срока в воспитательной колонии. Узнав об этом, отец и бабушка убийцы испытали смешанные чувства, а Полина Воронина пришла в ярость.

– Что?! – кричала она. – Не больше десяти лет?! Это чудовище убило маму, малыша в ней – и через десять лет снова будет гулять по улицам?!

– Поля, эти десять лет она проведет за решеткой, – с горечью отвечал отец. – Лучшие годы юности.

– Да мне плевать, пусть хоть сдохнет там, видеть ее не хочу больше!

Петр Воронин с болью думал о том, что его дочь стала преступницей, с огромным сожалением и чувством вины вспоминал о жене – перед глазами раз за разом всплывало ее изуродованное лицо, – но он не мог не беспокоиться о Галине. У девочки и без того слабая психика, что-то станет с ней в тюрьме, что с ней уже сейчас? В суде не удалось добиться домашнего ареста, и Воронин корил себя за то, что не нашел выходов на судей, не смог облегчить дочери и без того тяжелое положение. Убить мать – что может быть страшнее! Адвокат сказал, что на аффект можно не рассчитывать: девчонка после убийства переоделась и спрятала вещи, даже помыться не забыла, в состоянии аффекта таких разумных действий не совершают. И упомянутое в статье «аморальное поведение потерпевшего» в виде беременности от другого мужчины здесь никак не применить. «Вот если бы вы ее убили, – с каким-то даже сожалением сказала сотрудница адвокатской конторы, – то еще можно было бы что-то думать…» Петр только руками развел.

Еще тяжелее было Инге Давыдовне. Для Петра покойница, даже с чужим ребенком в чреве, была женой, женщиной, которую он любил, с которой жил почти двадцать лет. А для Ворониной-старшей – чужим человеком, родственником обожаемых внучек, не более. И теперь из-за этого человека ее кровинку с осунувшимся лицом и полными ужаса глазами выводили из зала суда закованную в наручники.

– Сделай что-нибудь! – кричала Инга Давыдовна сыну. – Ей нельзя в тюрьму! Ты сам был там, ты помнишь, что это такое!

Петр, хоть в тюрьме как таковой и не был, кивал и молчал, не считая своевременным разъяснять разницу между СИЗО и ИВС. Он оказался между двух огней: мать, которая во что бы то ни стало хотела спасти Галину от заключения и требовала то писать жалобы на действия следователя и сотрудников полиции, то подавать прошение президенту, и старшая дочь, которая ультимативно заявила: если Галину вернут домой, она лично скинет ее со второго этажа. «На адвоката можете не тратиться, за это я отсижу с удовольствием!» – уведомила их с бабушкой Полина. Инга Давыдовна схватилась за голову, попробовала было поговорить с внучкой, но та захлопнула дверь в свою комнату и защелкнула замок.

Третьим «огнем» оказались чувства Петра к своей младшей дочери: глухое раздражение и неприязнь были в нем так сильны, что он стыдился их, пытался вызвать из памяти картины из детства Галины, теплые воспоминания, но все это разбивалось о возникшую отчужденность. Все связанные с дочерью милые мелочи перекрывались опухшим лицом Марии: с перерубленным лбом, вытекшим глазом.

Единственное, на что надеялась Воронина-старшая, это на судебную психолого-психиатрическую экспертизу, которую должны были назначить Галине в обязательном порядке: особо тяжкое преступление, несовершеннолетняя убийца – по такой категории дел необходимо учитывать состояние психики обвиняемого, а у девочки еще и диагноз, пусть и не упомянутый официально. Проконсультировавшись с адвокатом, Инга Давыдовна узнала, что в случае обнаружения у внучки психического расстройства ей могут быть назначены вместо наказания принудительные меры медицинского характера; слово «принудительные» она тут же отбросила – договоримся! Там уже решим с врачами, чтобы девочку не трогали, поскучает годик в стационаре и выйдет на свободу. После этой консультации у Ворониной-старшей немного отлегло от сердца: расстройство психики у Галины было настоящим, и не учесть его не могли. Но как скажутся на домашней нервной девочке дни, проведенные в изоляторе?!

В отношении самой Инги Давыдовны также был составлен рапорт об обнаружении признаков состава преступления, предусмотренного ст. 316 Уголовного кодекса РФ: «Заранее не обещанное укрывательство особо тяжких преступлений». На вещах погибшей был найден ее биоматериал, а также микрочастицы одежды: следы образовались, пока Воронина запихивала труп невестки в машину. Однако Инга Давыдовна освобождалась от уголовной ответственности в силу примечания к этой статье, поскольку являлась близким родственником Галины. Собственно говоря, в силу родственной связи в последующем Воронина-старшая воспользовалась ст. 51 Конституции РФ и отказалась давать какие-либо показания против обвиняемой, и оставалось только вздохнуть с облегчением, что первоначальный ее допрос с доказательствами вины младшей внучки был проведен по всем правилам.

Возникла небольшая процессуальная заминка в связи со статусом потерпевшего: признавать ли таковым мужа покойной, если он со своей стороны обеспечивает защиту убийцы и отказывается давать повторные показания по делу вообще? Посоветовавшись, потерпевшими признали мать и старшую дочь Марии Ворониной; Петр не возражал, но и не сделал ничего, чтобы интересы Полины кто-то представлял на следствии и в суде, помогая ей разбираться в процессуальных тонкостях. «Хватит на это и государственного обвинителя», – буркнул он в ответ на ее просьбу о поддержке, и тогда Лика Леонидовна наняла адвоката сама.

Лайковой было тяжелее всех. Младшая внучка зарубила топором ее дочь, старшая была на грани нервного срыва… Лика Леонидовна, ложась спать, иногда молилась, чтобы не увидеть следующее утро, а потом каялась в своих словах. Психика была на пределе.

– Я так и не понял, зачем было устраивать этот цирк с бабкой, если вы изначально знали, кто убийца? – спросил сержант Орский, выбрав момент, когда Муфаев был в благодушном настроении.

– Потому что там был смазанный отпечаток пальца Полины Ворониной, – пояснил оперативник. – Я же говорю, топориком тем частенько пользовались, может, рост свой на двери отмечали… На одних «пальчиках» далеко не уедешь, а вот точно зная, кто убийца, доказательственную базу под него собрать намного легче. Адвокат бы уцепился, что и второй сестры отпечатки имеются, – а мы ему и соседей нашли, которые видели Полину напротив телевизора, и очевидца, что рассказал, как Галина шмотье свое закапывала… И вот тут-то ее отпечатки, да еще с пояснением эксперта, что именно таким образом должна была располагаться ее ладонь при совершении преступления, уже конкретную роль играют. А о Полининых можно забыть.

– Так убийца же и без того призналась.

– А если бы нет? Тем более грош цена признанию несовершеннолетней, да еще и шизофренички. Завтра она тебе признается в том, что по ночам превращается в мышь.

– В какую мышь?

Муфаев внимательно посмотрел на Орского и подумал, что иногда некомплект сотрудников – это даже лучше, чем комплект, но вот с такими.

Конечно, оперативникам пришлось выслушать немало вопросов, отчего они тянули так долго; по сути, получалось, что липовое алиби друг другу обеспечивали Инга Давыдовна с внучкой, а сотрудники взяли и съели эту историю о задушевных вечерних посиделках. Разумеется, сильно на них не наезжали по принципу «победителей не судят», но осадочек остался.

Жуков еще на следствии назначил в отношении Галины Ворониной комплексную психолого-психиатрическую экспертизу, для чего запросил данные о ее болезнях из всех известных ему источников и с удивлением увидел девственно-чистые страницы по отношению к тому, что могло касаться ее психики. Родители Галины посчитали, что лучше любым способом уберечь девочку от официальной фиксации диагноза, а теперь, уже на суде, их забота могла выйти обвиняемой боком.

– Если откровенно, – признался Юков, – мне она показалась странной еще в первый день нашего знакомства. Чересчур эмоциональная и какая-то… незрелая, что ли. Подростки так себя не ведут.

– Это ты с другой категорией подростков имеешь дело, – заметил Муфаев. – С бандитами, с наркоманами, с бродягами. С неблагополучным пластом общества. А тут дочка богатых родителей, росла в хрустальном дворце, горя не знала, и на тебе – сказка рушится. Может, у нее на фоне развода родителей реактивный психоз начался.

– Ну да, конечно. Такой психоз, что шмотки в материнской крови в канаву сунуть не забыла, а потом сидела тут, изображала несчастную: найдите мою маму! Там актерское мастерство, а не шизофрения, вот попомни мои слова.

– Заключение придет, поглядим…

Воронины продали дом и разъехались; были куплены четыре «однушки», причем на покупке четвертой настояла Инга Давыдовна, справедливо рассудив, что по выходе Галины из тюрьмы ей тоже где-то нужно будет жить.

– По мне, так пусть живет на улице, – отрезала Полина. Это был последний их разговор: с бабушкой по отцу девушка прекратила всяческие контакты, а с Ликой Леонидовной, напротив, очень сблизилась. Петр Воронин согласился с матерью и купил две квартиры ближе к центру, для себя и старшей дочери, а две – неподалеку от выезда из города. Он предлагал Инге Давыдовне небольшой дом, но та отказалась, сославшись на возраст.

– Если бы всей семьей жить, как раньше, – вздохнула она. – Я вообще не понимаю, сынок, зачем ты затеял весь этот размен, продал семейное гнездо.

– Мама, – осторожно сказал Петр, – в этом, извини, чертовом гнезде произошло убийство. И какое убийство.

Инга Давыдовна поморщилась.

– Сам знаешь, что время стирает раны, – наставительно проговорила она. – И сестры бы примирились. А вот такой хороший дом нам уже не найти.

Впервые Петр Воронин посмотрел на мать словно со стороны. Он с огромным трудом принял то, что она скрывала жуткое преступление, оправдывая это страхом за любимую внучку; но ее слова о доме поразили до глубины души. Воронина-старшая действительно не видела ничего такого в том, что на пороге «гнезда» дочь зарубила топором свою мать, а сама Инга Давыдовна отмывала с дворовой плитки кровь невестки.

– Ну что? – правильно истолковала родственница взгляд сына. – Возможно, это цинично, но Мария была виновата во всем сама. И вы рано или поздно это поняли бы.

– Виновата? И ты допускаешь, что за это ее вправе лишить жизни собственный ребенок?

– Нужно было вести себя достойно. Так или иначе, ее больше нет, а вот хорошие дома на дороге не валяются.

Петр еще раз поздравил себя со своевременной продажей недвижимости.

Кимиров отправился на курсы повышения квалификации и прославился на всю область тем, что на риторический вопрос лектора: «Где преступники прячут расчлененные останки?» – громко крикнул на всю аудиторию: «Если будут говорить, что на мусорке, не верьте!»

Вукас уволился из риелторского агентства, а сразу после того, как дал показания на суде по делу Ворониной, уехал в неизвестном направлении. На судебном заседании, услышав, что свидетель являлся любовником Марии, Галина Воронина оживилась и стала кричать, что именно Вукас – виновник того, что произошло; с ней случилась истерика, и заседание даже пришлось прервать.

Сама подсудимая то признавала свою вину, то отрицала ее, однако в итоге ее судьба решилась неожиданно для всех участников процесса: судебная психолого-психиатрическая экспертиза, назначенная по ходатайству защиты, вслед за экспертизой, проведенной на следствии, не нашла у Галины психических расстройств, свидетельствовавших о ее невменяемости, как до совершения преступления, так и во время него. Инга Давыдовна не верила своим ушам, когда услышала приговор: девять лет лишения свободы с отбыванием наказания в воспитательной колонии. «У нее шизофрения! – доказывала она сыну. – И что, что не была диагностирована официально? Ты что же, так все и спустишь на тормозах?! Значит, надо было платить психиатрам, неужели ты этого не понимал?! Заплати сейчас, делай что-нибудь!» Петр в конце концов перестал отвечать на телефонные звонки, поэтому адвокат Галины подал апелляцию на приговор после оплаты его услуг самой Ворониной-старшей. Она собиралась сражаться за внучку до конца.

В день решения суда апелляционной инстанции неизвестные сожгли крест на могиле Марии Ворониной и облили холмик нечистотами. Кажется, кто-то видел серебристую «Нексию», спешно отъезжавшую от ограды кладбища, пока тушили огонь; за рулем была женщина. Но поскольку жалоб на вандализм не поступило, на этом не стали акцентировать внимание.

Дело Ворониной так широко освещалось в средствах массовой информации, что о нем решили выпустить полноценный видеосюжет; для начала запечатлели со всех сторон мусорный полигон с то взлетающей, то пикирующей вниз стаей птиц, взяли несколько красочных интервью у бездомных обитателей свалки, которые с удовольствием демонстрировали свой быт и воспроизводили детали поисков. Пригласили и Юкова. Представив себя на фоне бомжей и чаек, вещающего о том, как они неделю коллективно и бессмысленно рылись в отходах, оперативник вздрогнул и вежливо отказался.

Сюжет снимался без его участия.

Галина Воронина, когда ей позволяет время, пишет аккуратным почерком письма и отправляет их на четыре адреса: бабушкам, отцу и – самое короткое – старшей сестре. Она очень ждет освобождения и рада, что теперь у них в семье столько квартир: значит, можно будет часто ходить в гости в разные места. О том, что они не поехали на Средиземное море, Галина действительно не жалеет; пропала не вся сумма, заплаченная за путевки, а лишь пятнадцать процентов; а это значит, что можно будет поехать туда и попозже: главное, чтобы никто больше не пропал без вести.