Белая палата точно такая, какой я ее помню с детства.

Мягкая кровать. На стене висит телевизор с плоским экраном последней модели. На тумбочке рядом с кроватью лежит контроллер для игровой приставки.

У меня снова «белые каникулы», которые я так любил в детстве.

Задернутые шторы скрывают оживленную улицу на окраине Милана. Но до меня все равно доносится фырканье автобусов и гудки автомобилей. Зеленая тень деревьев рисует на светлом полу арабески из света.

К моей руке прикреплена капельница, а из живота тянется трубка. Из моего организма выводят инфицированные жидкости. Меня окружают провода, приборы и трубки, издающие булькающие и гудящие звуки. Я чувствую себя как Человек-паук, попавший в собственную паутину.

Дверь из березового дерева открывается, и отец протягивает мне напиток, купленный в баре внизу. Апельсиновый фреш.

Я качаю головой, и он ставит стакан на стол перед окном. Потом садится в кресло из светлой кожи и складывает руки перед собой. Я хватаю контроллер и включаю его. По палате со стенами цвета слоновой кости тихо плывет успокаивающая музыка заставки выбора игры.

– Доктор Верцилла…

Я перебиваю отца и говорю ровным тоном:

– Доктор Верцилла сказал, что я все еще жив. Как ни странно.

Отец вскакивает с кресла. Выкручивает пальцы и сжимает их так, будто хочет задушить меня. Но поскольку я его сын и я болен, он не может вести себя со мной агрессивно. Ничего, отыграется на противнике своего подзащитного на ближайшем судебном заседании.

– Вот именно что «как ни странно», – с трудом выдавливает он из себя. – Ты тайком поехал в Нью-Йорк, и тебе стало плохо. Ты чуть не умер.

– Это могло произойти и в Милане.

– Да, но тебя бы сразу прооперировали. Без всякого риска…

– …для жизни. Да, конечно, ты прав. Прости меня.

Я не хочу спорить.

– Можно мне обратно мой телефон? Мне скучно.

– Пойми, я делаю это для твоего же блага, – вздыхает отец. – Если бы не эта девушка…

– Вообще-то это была моя идея, – огрызаюсь я. – Аврора тут ни при чем.

Отец поджимает губы и достает из кармана ключ. Это ключ от ящика стола, в котором, с тех пор как я вернулся в Италию, лежит мой телефон. Выключенный.

Отец кладет ключ обратно в карман.

– Тебе нужно внимательнее выбирать друзей, – снова начинает он. – Эта девушка внушает тебе идиотские идеи. Татуировка, Нью-Йорк и бог знает, что еще…

Я вспоминаю перевернутую восьмерку на лодыжке. Похоже, возможности вовсе не такие уж и бесконечные.

Для меня, во всяком случае.

Отец беспокойно мечется по комнате. Мне становится смешно, но смеяться нельзя. Мне сказали, что, если я засмеюсь, у меня напрягутся мышцы живота и разойдутся швы, а я, как всегда, ничего не почувствую.

– …Ты удрал на другой континент, хоть это ты понимаешь или нет?! Ты болен! И потом мне вообще не нравится эта девушка. Мне сказали, что она устроила какую-то драку в самом центре Милана. Хорошо еще, что у тебя есть такой друг, как Винченцо, иначе я не знаю, что…

Я сжимаю в руках простыню.

Хочется закричать, оторвать от себя эту дурацкую капельницу и исчезнуть навсегда. Но я продолжаю лежать. Очень спокойно и неподвижно. А когда говорю, из моего горла вырывается только шипение:

– Мне восемнадцать, пап… Мне все это надоело.

– Мне тоже! – совершенно неожиданно взрывается он. – Я не виноват в том, что ты болен и нуждаешься в помощи. Думаешь, мне это нравится? Мне это совсем не нравится. Но так уж получилось, и пора тебе тоже с этим смириться.

– Мне очень жаль, что я своим существованием испортил твою идеальную жизнь. Я не просил рождаться таким. Может, вам с мамой надо было немного усерднее поработать, а? Что скажешь? Хорошо еще, что вы после меня не продолжили свои эксперименты. Как отец ты полный отстой.

Слова вывались из меня все сразу, как рвота.

Лицо отца стало пепельно-серым. Он хочет что-то сказать, но в палату стучат, и в дверях тут же появляется Винчи.

– Добрый вечер, синьор Маркони. Я пришел проведать Эдо… Мы пришли…

Я мгновенно сажусь в кровати.

Мы?

За спиной Винчи маячит Аврора с растрепанными волосами и в рубашке с длинными рукавами, купленной на худшем блошином рынке.

Отец никогда ее не видел, но сразу понял, кто она.

– Эдо еще не совсем здоров, сейчас не лучшее время…

Я снова обрываю отца:

– Я совершенно здоров. И сейчас как раз часы посещений.

Отец разрывается между желанием быть вежливым, чтобы произвести хорошее впечатление, и необходимостью защищать своего больного сына от опасностей внешнего мира.

Наконец он уходит, не глядя ни на меня, ни на двух посетителей.

Я прошу Винчи закрыть дверь.

– Ну что, Эдо? – начинает Винчи наигранно веселым голосом. – Как ты?

– Как обычно. Говорят, что я чуть не умер, а я ничего и не заметил.

Он пронзительно смеется совсем не веселым смехом, потом, видно, вспоминает, что мы в больнице, и прикрывает рот рукой.

– Ну вот зачем ты потащился в Нью-Йорк, а? – возмущается Винчи после минутного молчания. – И ничего мне не сказал. Скрыл от меня. Думал, что я всем разболтаю, да? Я бы поддержал тебя, я всегда и во всем тебя поддерживаю. Я мог бы поехать с тобой и помочь тебе. А ты…

– Интересно, чем бы ты мне помог, – взрываюсь я, не дав ему договорить. – Ты хирург, может? Или иммунолог? И давно? Я что-то запамятовал.

Винчи открывает рот, но ничего не говорит. Просто начинает играть с кольцом и вздыхает, как взрослый человек, который предпочитает не тратить лишних слов и дать капризному ребенку излить свой гнев. Это только сильнее бесит меня.

– Что бы ты сделал? Ты бы понял, что у меня аппендицит? И сделал бы мне операцию прямо в гостиничном номере?

– Я не говорил, что поступил бы лучше, чем Аврора.

– Ну, да. Не говорил. Но подумал.

Винчи хватается за край кровати и наклоняется ко мне.

– Да, подумал. И все остальные тоже так подумали. Я знаю тебя всю жизнь, я бы все сделал лучше, чем она, потому что я бы не позволил тебе оправиться на другой конец света, не предупредив родителей, не посоветовавшись с врачом или друзьями. Но ты всегда все делаешь по-своему, ты же у нас супергерой, да?! Пойду-ка я попью ромашкового чая, а то все кончится тем, я воткну тебе капельницу в одно место.

Винчи выходит из палаты, хлопнув дверью. Мы с Авророй остаемся наедине.

– Он переживал за тебя, хотел быть рядом, – вступается она за Винчи. – Я так долго уговаривала его взять меня с собой. И он в конце концов согласился.

Аврора подходит к моей кровати и садится в самом углу, невесомая, не занявшая ни сантиметра. Как будто ее здесь и нет.

Меня не волнует Винчи, меня волнует она. Я так скучал по ней.

– Как прошло прослушивание? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– Не знаю. Мне как-то все равно. Эдо, я хочу знать, как ты.

– Да я в порядке. Это отец разводит панику. Кстати, ты знаешь, что я буду сдавать выпускные экзамены здесь, в больнице? – спрашиваю я с довольной улыбкой. – Как всегда, я в выигрыше.

– Мне жаль, что так произошло… Я не знаю, что бы сделала, если бы… если бы ты…

Мне хочется только одного. Чтобы она прикоснулась ко мне. Чтобы поцеловала меня. Здесь. Снова. Сейчас.

Я протягиваю к ней руку, Аврора хватает мои пальцы и крепко сжимает их.

И я все чувствую. Снова.

Мягкость ее кожи, тепло руки, прилив ощущений, через мою руку распространяющийся по всему телу.

Но теперь я чувствую что-то еще.

Миллион пылающих сабель, воткнутых в живот. Миллиарды покрытых иголками муравьев, которые бегают по венам, просачиваясь в каждый уголок моего тела. Я чувствую капельницу, застрявшую у меня в руке ледяной булавкой. Я чувствую боль, которая буравит тело. И оно вопит.

Я резко отдергиваю руку. Одна секунда – и я не чувствую ничего. Снова оказываюсь в плену моего утешающего, окутанного ватой покоя. Здесь мое место. Я ведь не случайно родился таким. Значит, была какая-то причина.

От удивления Аврора прикрывает рот руками, и рукава бабушкиной рубашки ползут вниз, обнажая покрасневшие запястья, на которых все еще видны следы порезов.

– Что происходит, Эдо?

Я не могу отвести глаз от ее рук. Бело-красные руки с неизгладимыми шрамами.

Она ведь обещала.

– Почему ты пошла на прослушивание одна? – говорю я, не глядя на нее.

– Ты спал…

– Если бы ты была рядом, я бы не упал в обморок.

Я не могу ничего чувствовать, это правда. Но я могу заставить чувствовать других. Я не виноват, что мое тело не создано для боли. А вот тело Авроры, судя по всему, создано именно для этого. Ей нравится чувствовать боль. И глядя на ее тонкие руки, я вдруг понимаю, что больше никогда ничего не хочу чувствовать. Потому что чувствовать – значит полагаться на кого-то, кто сначала рядом, а потом раз – и уходит. Просто так, ничего не сказав. Как Аврора.

А я не могу от кого-то зависеть. Не хочу.

– Уходи.

Она хочет что-то сказать, но я останавливаю ее:

– Ты не виновата. Это только моя вина. Не надо было ехать с тобой.

– Но… но это могло случиться и здесь, в Милане.

– Не в этом дело, – огрызаюсь я. – С тобой что-то не так! Тебе нравится причинять боль себе и другим. Ты нарочно оставила меня одного, да? Твои чертовы бесконечные возможности!

Она не оправдывается. И не отвечает.

– Давай, скажи, что ты сейчас будешь делать. Опять ранить себя? Пожалуйста. Самое подходящее для этого место.

– Ты что, совсем?! – кричит Аврора. – Я пришла узнать, как ты. Я волновалась за тебя. Мы ведь…

– Нет никакого мы, Аврора, – резко говорю я. – Забыла? Ты ставила на мне опыты. И я платил тебе за это, как проститутке. А теперь все, Вольтерра. Накатался я на карусели, спасибо.

Аврора в слезах пятится от кровати.

– Я думала, что я что-то нашла, но… я ошиблась.

Она достает из кармана какой-то клочок бумаги, рвет его на мелкие кусочки и посыпает меня ими, как дождем.

– Не волнуйся, Маркони, я больше никогда тебя не побеспокою.

В дверях появляется Винчи с ромашковым чаем в руках, и Аврора чуть не сбивает его с ног.

Никто из них даже не вскрикивает. Чай остыл.

– Какая же ты свинья, Маркони.