Я ожидаю пощечину от одной из девушек передо мной. Но ничего не происходит.

Сузанна похожа на призрака.

Аврора потирает руку, как будто я причинил ей боль.

Я хочу что-то сказать, но не могу. Я плыву в невесомости и думаю только о том, что я только что поцеловал Аврору Вольтерра.

Первой приходит в себя Сузанна. Она улыбается мне улыбкой, в которой нет даже тени радости.

Потом смотрит на нас обоих, скользит мимо и говорит уже на выходе из туалета:

– Не знала, что тебе нравятся девушки, любящие самоповреждение.

Я не сразу понимаю смысл этих слов. Точнее, я не понимаю его даже спустя какое-то время.

Но потом я смотрю на Аврору, которая тянет вниз рукава платья, чтобы полностью прикрыть руки, запястья и пальцы, и понимаю, что она что-то скрывает.

Точнее, до меня наконец доходит, что она скрывает.

Она скрывает это на всех фотографиях. Скрывает на себе с тех пор, как мы встречаемся. У нее всегда закрыты запястья. И дело совсем не в татуировке со скрипичным ключом.

Я беру ее за пальцы и закатываю рукава платья до локтя. Она почти не сопротивляется.

– Это что за фигня?

Аврора не отвечает. Она даже не смотрит на меня.

– Тебе нравится страдать? Нравится испытывать боль? – срываюсь я. – Ты для этого со мной встречаешься? Тебе нравится причинять боль не только себе, да?

– Это все не так, Эдо. Я…

Я подхожу к раковине и открываю кран. Я больше ничего не хочу слышать. Я подставляю лицо под струю воды, чтобы смыть с себя все, что только что узнал. Я не поднимаю голову до тех пор, пока Аврора в слезах не выходит из туалета.

Запах алкоголя испаряется, холодная вода приводит меня в чувство.

Впервые в жизни я чувствую себя уязвимым.

Меня использовали. Меня предали.

Я вдруг думаю о Сузанне и о той Сузанне, что была до нее. Я даже не помню, как ее на самом деле звали.

Я открываю дверь и выхожу из туалета. Вечеринка продолжается, из динамиков орет тяжелый психоделический трэп. Самое время для такой музыки.

Ко мне подходит Винчи и крепко обнимает. Значит, его друг уже ушел, думаю я.

– О. Мой. Бог. Омойбог, Маркони, омойбо-о-ог… Помнишь, я говорил, что ты никогда не сможешь написать сценарий трешевого фильма о любви? Беру слова назад, я передумал: ты должен быть главным героем-красавчиком… – Винчи вдруг останавливается и спрашивает, указывая подбородком на мой лоб: – Тебе что, снова вмазали?

Я непроизвольно подношу руку ко лбу. Я не чувствую боли, но нащупываю приличную шишку.

– Просто на дверь напоролся.

– А, ну тогда ладно. Хотя еще одну пощечину ты, конечно, заслужил. Запереться в туалете сразу с двумя – это сильно! Это просто вывело из строя мой трешометр!

Я пытаюсь успокоить Винчи, потому что сейчас меня тошнит даже от него и его идиотских шуток, но этот словесный поток (скорее всего, приправленный алкоголем) не остановить.

– Полнейший треш! Слушай, ты, наверное, мог бы принять участие в «Экс на пляже», а? Бывших-то у тебя ого-го сколько! Сколько, кстати?.. Только знаешь, что, – тараторит без устали Винчи, – в следующий раз, когда будешь менять одну подружку на другую, может, все-таки сделаешь небольшой перерывчик…

– Хватит, Винченцо, – говорю я. – Ты не так уж и хорошо меня знаешь, чтобы позволять себе иронизировать над моей жизнью.

Я никогда не называю его полным именем. Возможно, именно поэтому Винчи тут же умолкает.

Пока Винченцо Ариосто, застыв посреди паба, впервые в жизни хранит молчание, я выхожу и бегу к такси по снегу, который давно превратился в воду и грязь.