Токсикологические вызовы всегда вызывают тревогу. Суицидальные случаи понятны, но случайные отравления в быту до сих пор поражают. Когда едем на отравление жидкостью для стеклоомывателя или другими смесями, удивляюсь: как такое можно случайно выпить? Даже мозг, учуяв их, не захочет пробовать на вкус. Ведь некоторые вещества имеют резкий запах и неприятный вкус. Каждый такой вызов – новая глава из учебника по иррациональному поведению человека, где логика разбивается о рифы отчаяния или поразительной глупости.

Получив сообщение, с фельдшером ринулись к машине. Ночной город встретил тишиной и влажным воздухом. Десять минут – и мы у нужного подъезда. В руках – токсикологический набор и остальное оборудование. Усталость давала о себе знать, но долг требовал спешки. Коридор подъезда встретил запахом сырости. Двинулись к квартире, готовые к любым неожиданностям.

Хаос жилища напоминал экспрессионистскую инсталляцию: на слоистом ламинате времен Брежнева валялись фантики от конфет «Мишка на Севере», на кухонной плите красовалась сковорода с окаменевшими остатками яичницы – археологический артефакт кулинарной цивилизации. Но главными хозяевами здесь были тараканы. Они шевелили усами на обоях в цветочек, дефилировали по потолку строем майских жуков, и, кажется, даже косились с немым укором: «Мешаете работать?». На столе, среди колоды карт Таро с засаленными углами, лежали шарики, напоминающие конфеты – золотистые, неровные, с трещинами как на поверхности Луны.

– Что случилось? Повод такой серьезный? – спросил я у девушки, стараясь сохранять профессиональное спокойствие.

– Я отравилась борной кислотой, – уверенно заявила она, глядя прямо мне в глаза.

Не смог скрыть удивление:

– С чего решили, что отравились? Съели порошок?

– Нет, ничего не ела. Два дня назад… – начала она рассказ.

На моем лице невольно появилась улыбка, ведь история обещала быть необычной.

– Два дня назад я приготовила отраву для тараканов. Желток, мука, борная кислота… – ее голос дрожал, как стрелка токсикологического анализатора. – Но сегодня в полночь поняла, что отравилась! У меня сушит горло! – продолжила девушка, словно это было самым естественным делом на свете.

– У меня сушит горло! Это же признак отравления! – с уверенностью повторно заявила пациентка, будто это объясняло все.

Молча кивнул, понимая, что предстоит долгий разговор о безопасности и здравом смысле.

Осмотрел ее зев с фонариком-перископом: слизистые розовее, чем у лабораторного кролика, зрачки реагируют на свет как положено Homo sapiens, а не пациенту токсикологии. «Сухость в горле? – переспросил, вспоминая учебник Гребенева по пропедевтике внутренних болезней. – Температура? Тошнота? Тремор?» Она отрицательно качала головой, а ее сожитель, парень в подштанниках и с татуировкой Carpe diem на шее, бубнил из коридора: «Я ж говорил: купи „Раптор“, как все нормальные люди!».

Терпеливо объяснил пациентке, что отравиться таким способом невозможно – концентрация вещества слишком мала. С такой клинической картиной говорить об отравлении просто не приходится. Но видя ее тревогу, решил подстраховаться и связался по телефону с токсикологом. Тот, выслушав, не смог сдержать улыбки, но подтвердил: отравиться этими шариками даже при длительном нахождении в квартире невозможно.

Девушка проводила меня взглядом, в котором читался стыд и облегчение. «Доктор, а если… – она закусила губу, – они все-таки, эти пары, проникнут в кровь через кожу?» Вздохнул, вспомнив слова профессора-токсиколога: «Главный яд – страх. Он разъедает душу быстрее цианида».

Этой ночью вновь убедился: медицина – не наука, а искусство интерпретаций. Одни пациенты глотают яд, чтобы убежать от жизни, другие – видят его в каждом порошке, пытаясь убедить себя, что жизнь все еще опасна. А мы, как персонажи Кафки, блуждаем с фонарем среди иллюзий, зная, что истинный антидот – не в шприце, а в умении различить, где заканчивается реальность и начинается театр ипохондрии.