В соответствии с тем, о чем говорилось во Введении (а именно, что данная книга представляет собой историю философии, а не теологии), и с учетом того, что большинство средневековых споров велось скорее вокруг теологических, нежели собственно философских вопросов, данный раздел сосредоточен на тех аспектах средневековой мысли, которые представляют наибольшую философскую ценность сами по себе и с точки зрения их влияния.
Главная причина почти полного подчинения философии теологии в эпоху Средневековья кроется в том, что после закрытия Афинской школы — Платоновской академии — императором Юстинианом в 529 году н. э. и его запрета на преподавание «языческой» философии интеллектуальная деятельность подпала под власть Церкви, и со временем отклонение от догматического правоверия становилось все более опасным. Подобные шаги могли повлечь за собой — и слишком часто влекли — самые суровые наказания, вплоть до смертной казни.
Даже когда теоретические изыскания посвящались исключительно философским вопросам, это не гарантировало безопасности. Если чьи-то взгляды имели — или казалось, что имели — следствия, ставящие под сомнение вопросы теологии или то, что побеждающая на данный момент сторона в догматической борьбе считала ортодоксальным, риски были столь же велики. Как и следовало ожидать, это оказывало парализующее влияние на исследовательскую мысль.
Проблема в том, что само понятие божества — «бога» или «богов» — крайне расплывчато. Более того, значительная часть теологии утверждает, что оно не поддается определению, а если и определяется (скажем, как «совокупность всех совершенств» или как полнота такого состояния, как «благость» или «любовь»), то его невозможно постичь; оно «превосходит всякое разумение». С точки зрения одного типа скептиков, это делает колоссальный объем теологической литературы непостижимым: как можно столь много написать о том, о чем вообще ничего нельзя сказать? Однако для другого типа скептиков именно присущая этому понятию неясность и, возможно, невыразимость (в которые при ближайшем рассмотрении быстро трансформируются традиционные религиозные представления о божестве) как раз и объясняют необъятность этой литературы: из этой единственной точки неопределенности, сопряженной с такими надеждами, тревогами, рвением и традициями (что подчас имело для их адептов в буквальном смысле смертельное значение), вполне естественно было ожидать извержения целого вулкана споров и разногласий.
Участники теологических споров, разумеется, задействовали философские идеи и, применяя их, порой вносили весомый вклад в философию (а не только в теологию). Более того, им приходилось обращаться к центральным философским проблемам — времени, свободе воли, понятию блага — со своей теологической точки зрения. Как в мире может существовать зло, если он сотворен благим богом? Как может существовать время, если бог вечен или вовсе находится вне времени? Если бог, будучи всеведущим, предвидит будущее, то существует ли у человека свобода воли? Именно эти аспекты средневековой мысли — где философия рождается из теологической мысли или соприкасается с ней — я теперь и рассмотрю.
Полезно помнить, что более поздние философы почти всегда знали труды, идеи и теории хотя бы некоторых из своих предшественников. Они опирались на идеи предшественников, отвергали их, обогащали или обходили с помощью новых прозрений; но что бы они ни делали, их труды были частью непрекращающегося диалога. Полезно также осознавать временные дистанции, разделявшие мыслителей, о которых идет речь здесь и вообще во всей этой книге. Августин жил через семьсот лет после Аристотеля; Ансельм — через шестьсот лет после Августина; Аквинский — через двести лет после Ансельма. Таким образом, 1500 лет отделяли Аквинского от Аристотеля, чьи труды, значительная часть которых была заново открыта незадолго до эпохи Аквинского, имели для него колоссальное значение. В эти огромные промежутки времени сотни других мыслителей и писателей, тысячи учителей и учеников обсуждали и истолковывали идеи великих философов. Так что выдающиеся имена, упоминаемые на этих страницах, являются выдающимися в буквальном смысле слова — они возвышаются, подобно горным пикам, над обширной холмистой грядой.
Осмыслить историю средневековой философии помогают две вещи: особое влияние Платона и Аристотеля, а также методы философских и теологических споров, развившиеся в эпоху Высокого Средневековья в XII–XIII веках.
Августин, как и многие ранние христианские теологи, известные как «отцы Церкви», находился под влиянием Платона — в основном через посредство неоплатонизма, но также и через поздний диалог «Тимей», который христианские комментаторы находили созвучным своим идеям, поскольку предложенная в нем космология допускала толкование, согласующееся со Священным Писанием. Аристотель на протяжении веков оставался малоизвестным, за исключением переводов некоторых его трудов по логике, выполненных, например, Боэцием. Точнее говоря, Аристотель был малоизвестен в европейском христианском мире, однако его работы по-прежнему знали сирийские христиане; именно поэтому в течение первых трех столетий после арабского завоевания Ближнего Востока смогла произойти ассимиляция его философии в исламскую интеллектуальную культуру. Ряд трудов Аристотеля был переведен на арабский язык, и со временем появились два великих комментатора Аристотеля: Авиценна (Ибн Сина, 980–1037 гг. н. э.) и Аверроэс (Ибн Рушд, 1126–1198 гг. н. э.). К их числу можно добавить и еврейского мыслителя Моисея Маймонида (1135–1204 гг. н. э.), который, как и Аверроэс, родился в испанской Кордове и также был комментатором Аристотеля, внеся тем самым вклад в то интеллектуальное оживление, которое вызвало всплеск интереса к Аристотелю в европейском христианском мире в XII веке н. э.
В результате этого интереса в XII веке, особенно во второй его половине, в значительном количестве стали появляться латинские переводы забытых главных трудов Аристотеля, среди которых были «Этика», «Политика», «Физика» и «Метафизика». Комментарии Авиценны и Аверроэса тоже были переведены, причем труды последнего оказали особенно сильное влияние в определенных кругах. Это создало трудность: толкование Аристотеля Аверроэсом вступало в конфликт с важными аспектами христианского вероучения, не в последнюю очередь в вопросах сотворения мира и природы души. Разгорелись бурные дискуссии о том, могут ли — и вообще должны ли — христиане прислушиваться к языческому философу. На протяжении большей части первой половины XIII века стоял вопрос о том, не запретит ли Церковь изучение Аристотеля. В 1231 году папа Григорий IX назначил комиссию для изучения этого вопроса. В Парижском университете вокруг Сигера Брабантского объединились восторженные сторонники Аристотеля и аверроисты. С другой стороны выступали те, кто соглашался с Бонавентурой, главой францисканцев, утверждавшим, что взгляды Аристотеля несовместимы с христианством, и потому отдававшим предпочтение Платону.
Этот спор разрешил Фома Аквинский (1225–1274 гг. н. э.), который нашел способ примирить свое увлечение Аристотелем с церковными догматами. Он доказал, что аверроистское толкование Аристотеля ошибочно, и предложил взамен свою собственную интерпретацию. Своими монументальными трудами он сделал аристотелизм официальной философией Церкви. Направление, получившее название «томизм» (по имени Фомы), до сих пор остается официальной философией Римско-католической церкви.
Второй момент касается метода. В первой половине XII века епископ Парижа и профессор Парижского университета Петр Ломбардский составил сборник библейских и экзегетических текстов под названием «Книга сентенций». Труд мгновенно стал учебником для студентов-богословов; посещение лекций по нему было обязательным условием для получения степени бакалавра, а каждый, кто хотел продвинуться до степени магистра богословия, должен был написать к нему комментарий. Такое положение дел сохранялось до XV века, и как сам этот сборник, так и его центральное место в учебной программе определяли характер теологических и философских дискуссий на протяжении всего этого времени.
Наряду с «Сентенциями» развивалась традиция обучения посредством диспутов — вопросно-ответной диалектики, которая служила как методом преподавания, так и методом экзаменации. Один из их видов, так называемый кводлибетарный диспут (слово quodlibet фактически означает «все что угодно»), предполагал, что ученый принимает вызов ответить на любой вопрос, заданный ему в публичном собрании. Кводлибетарными называли сочинения, посвященные широко обсуждаемым стандартным вопросам (включая спорные и проблематичные), которые интересовали как ученых, так и мирян.
И последнее вводное замечание: для удобства изложения и следуя устоявшейся исторической классификации, я считаю началом средневекового периода рубеж IV–V веков н. э., а его завершением — начало XIV века; Новое время, по моей хронологии, начинается в конце XVI века н. э., а промежуточный период — с начала XIV до конца XVI века — я называю эпохой Возрождения, или «Ренессансом». Некоторые историки культуры полагают, что Ренессанс (под названием «Северное Возрождение») продолжался и в XVII веке.
Хотя эти обозначения — лишь условность, порой неуклюжая и вводящая в заблуждение, они действительно удобны, поскольку отражают по крайней мере некоторые важные черты выделяемых ими эпох. Трудно представить себе Макиавелли живущим — и выживающим — в христианском мире, скажем, XII века; невозможно вообразить, чтобы произошедший в XVI веке взрыв интереса к магии, алхимии и другим оккультным наукам (приведший в XVII веке к великим научным открытиям) был возможен до Реформации, датой рождения которой считается 1517 год, когда Мартин Лютер прибил свои тезисы к дверям церкви в Виттенберге. Тем не менее религиозный контроль над мыслью и научным поиском — или вмешательство в них — оставался в начале XVII века еще достаточно сильным (вспомним, что в 1632 году Галилей предстал перед судом Ватикана за поддержку гелиоцентрической системы Коперника), чтобы рассматривать период от Августина до конца XVI века как единое целое.
Однако в саму эпоху Возрождения, в границах принятой здесь периодизации, есть лишь один мыслитель, чьи труды до сих пор остаются предметом изучения в философии, — это Макиавелли. Другие мыслители, в разной степени ответственные за платонизм, гуманизм, а в некоторых случаях и оккультизм той эпохи, — такие как Леонардо Бруни, Николай Кузанский, Леон Баттиста Альберти, Марсилио Фичино, Джованни Пико делла Мирандола, Томас Мор, Эразм Роттердамский, Франческо Гвиччардини, Мишель де Монтень и Джордано Бруно, — сегодня не рассматриваются как философы. Соответственно, за исключением Макиавелли, я буду обсуждать скорее темы (гуманизм, платонизм), связанные с этими именами, нежели самих этих мыслителей.