Если бы Аристотель жил в наши дни, он был бы ученым, и скорее всего биологом; он проявлял бы живой интерес к научному методу и логике, возможно, даже до такой степени, что сочувственно отнесся бы — пусть и не согласившись полностью — к попытке биолога двадцатого века Дж. Х. Вуджера применить логику Principia Mathematica Рассела и Уайтхеда к основаниям биологии. Из этого следует, что гений Аристотеля был универсальным и всеобъемлющим: он стремился свести все знания в единую великую систему.

Некоторые современные исследователи Аристотеля не согласились бы с этим последним замечанием; они считают его не философом-систематиком, а философом «апоретическим» — то есть, подобно незавершенным изысканиям Сократа, заканчивающимся апорией, видят в нем исследователя мнений, проблем и загадок, порождаемых нашим опытом познания мира, причем зачастую без прихода к какому-то определенному выводу. Но сам Аристотель, похоже, думал об этом иначе, как мы видим из его вводных замечаний к «Метеорологике»: «Ранее я уже рассмотрел первопричины природы и всякое естественное движение [в его «Физике»], а также небесные тела, распределенные по своим верхним путям [в его «О небе»], число и природу материальных элементов, их взаимные превращения, а также возникновение и уничтожение вообще [в его «О возникновении и уничтожении»]. Оставшаяся часть этого исследования касается того, что прежние мыслители называли „метеорологией“ [он имеет в виду явления нижних сфер неба]... затем мы посмотрим, сможем ли мы дать какое-то описание... животных и растений...»

Как показывает этот отрывок, Аристотель был систематичен в своем стремлении создать энциклопедическую науку. Она простиралась от самых фундаментальных вопросов о природе самой реальности (в его «Метафизике») через упомянутые выше научные изыскания к его психологическим исследованиям человека (в его «О душе» и «Малых трудах по естествознанию»), к искусству и литературе (включенным в его описание „творческих наук“ в «Поэтике» и «Риторике»), а также к вопросам этики и политики (в «Никомаховой этике», «Евдемовой этике» и «Политике»). И наряду с этой великой схемой существовали его основополагающие труды по логике и рассуждению; он создал логику как науку практически с нуля в шести книгах, известных как «Категории», «Об истолковании», «Первая аналитика», «Вторая аналитика», «Топика» и «О софистических опровержениях».

По любым меркам это чрезвычайно внушительный свод трудов. Еще большим сюрпризом при первом знакомстве с Аристотелем оказывается то, что все эти работы представляют собой тексты его лекций и его исследовательских заметок — точнее говоря, тех из них, что уцелели; а труды, которые он отшлифовал для публикации, были полностью утрачены. Эти доработанные сочинения были написаны в форме диалогов, по образцу Платона, и, в отличие от неотделанного характера дошедших до нас работ, отличались, как утверждают, выдающимися литературными достоинствами. Греческий язык Платона — само совершенство; тем не менее такой выдающийся стилист, как Цицерон, мог сказать, что если стиль Платона был серебряным, то стиль Аристотеля — это «золотая река».

Большинство утраченных диалогов Аристотеля, вероятно, были произведениями его ранних лет, когда он еще был учеником и коллегой Платона в Академии и все еще находился под влиянием своего учителя. Об этом можно судить по таким свидетельствам, как тот факт, что во фрагментах его утраченного диалога «Грилл» о риторике он, по-видимому, высказывает ту же точку зрения, которую Платон предлагал в своем «Горгии» — а именно, что риторика не является искусством (техне). Трудность с утраченными произведениями, известными только по фрагментам и свидетельствам, состоит в том, что из них может показаться, будто автор придерживался взгляда, который на самом деле он мог приводить лишь для того, чтобы раскритиковать. Это напоминает нам о необходимости отметить, что Аристотель был философом, который постоянно размышлял, развивал и пересматривал свои взгляды; сочинения, собранные в дошедшую до нас «Риторику», последовали за ныне утраченными работами на ту же тему, известными под названием «Technon Sunagoge» (Свод искусств), которые считаются отражением более ранних взглядов Аристотеля на этот предмет. Именно они, а не «Риторика», лежат в основе трудов Цицерона о риторике.

То, что до нас дошло столь много сочинений Аристотеля — счастливая случайность, учитывая, насколько уязвимы перед угрозой утраты были произведения античности. Диалоги Платона сохранились потому, что его школа просуществовала почти тысячу лет; труды же Аристотеля едва не пропали бесследно. Они уцелели лишь потому — как повествует Страбон, — что были завещаны его преемнику по школе Теофрасту, который, в свою очередь, оставил их своему ученику Нелею. Нелей увез их к себе домой в Скепсис в Троаде и завещал своим потомкам, ни один из которых ни в малейшей степени не интересовался Аристотелем или философией. Они держали рукописи в подвале, где те страдали от сырости, плесени, насекомых и мышей. К счастью, их приобрел богатый афинский библиофил и коллекционер по имени Апелликон, живший в первом веке до нашей эры. Его обширная библиотека была захвачена в качестве добычи римским полководцем, диктатором Суллой, когда в 86 году до нашей эры, во время Первой Митридатовой войны, в ходе которой Рим завоевал Грецию, он взял Афины. Тексты перевезли в Рим, где Андроник Родосский, один из немногих уцелевших представителей школы Аристотеля (которая практически угасла в третьем веке до нашей эры), занялся редактированием этих трудов. Именно Андронику мы обязаны структурой и систематизацией того наследия Аристотеля, которым мы располагаем.

•   •   •

Аристотель родился в 384 году до н. э. — через пятнадцать лет после смерти Сократа — в Стагире, в Македонии. Он умер в Халкиде шестьдесят два года спустя. Его жизнь охватила целую эпоху: она протянулась от последних дней независимых и поистине классических Афин, куда он отправился подростком для учебы в Академии Платона, до поглощения всей Греции Македонской монархией и империей Александра Великого.

Отец Аристотеля был придворным врачом царя Македонии Аминты III, а это означало, что семья по праву рождения принадлежала к медицинской гильдии Асклепиадов, названной в честь Асклепия, бога врачевания. Отец Аристотеля умер, когда тот был еще несовершеннолетним, поэтому он остался на попечении опекуна, Проксена, который в возрасте восемнадцати лет отправил его в Афины учиться у Платона. Он оставался членом Академии — сначала учеником, затем коллегой — на протяжении двадцати лет, вплоть до смерти Платона в 347 году до н. э. Он и его соученик Ксенократ покинули Афины, как полагают, из-за того, что им не понравилось назначение племянника Платона, Спевсиппа, следующим главой Академии. Возможно, Аристотель сам претендовал на пост руководителя, но не был избран; или же дело в том, что он не разделял философский подход Спевсиппа, который носил ярко выраженный пифагорейский характер. Какова бы ни была причина, они с Ксенократом отправились преподавать в филиал Академии в небольшом эолийском городе Ассос.

Правитель этого города, Гермий, был незаурядным человеком, который начал жизнь рабом и возвысился благодаря собственным выдающимся талантам. Это был просвещенный правитель, покровительствовавший членам Академии в своем городе. Аристотель провел там три счастливых года, в течение которых женился на племяннице Гермия, Пифиаде, а затем перебрался на близлежащий остров Лесбос. Почти наверняка это было связано с его желанием продолжить эмпирические исследования в области морской биологии.

В 343 году до н. э. Аристотель отправился в Пеллу, резиденцию царя Филиппа Македонского, где был назначен наставником — по всей вероятности, одним из наставников — наследника престола, бывшего тогда тринадцатилетним мальчиком. Этим юношей был тот самый человек, который вошел в историю под именем Александра Великого. Тот факт, что великий философ и великий завоеватель состояли в подобных отношениях, породил множество домыслов, хотя даже мимолетное размышление показывает, что Аристотель вряд ли мог оказать сильное влияние на царевича. Аристотелю импонировала идея небольших республиканских полисов; Александр же создал огромную империю, простиравшуюся до берегов Джамны в Индии. Этика Аристотеля учила умеренности во всем; Александр же спился до смерти в молодом возрасте. Если какое-то влияние и существовало, оно, судя по всему, носило сугубо отрицательный характер. Однако это соседство великих имен было слишком притягательным для легенды, чтобы она обошла его стороной: Плутарх служит тому примером, без тени сомнения цитируя предполагаемую переписку между философом и царем — письма, которые почти наверняка являются подделкой.

Филипп был убит в 336 году до н. э., и престол унаследовал Александр. Аристотель покинул Македонию и вернулся в Афины, где основал собственную школу. Она располагалась в Ликее — гимнасии в северном пригороде Афин. Его школу стали называть перипатетической, поскольку он читал лекции в крытой галерее здания (перипатосе). Слово «перипатетический» означает «прогуливающийся»; маловероятно, что Аристотель читал свои сложные лекции на ходу, в то время как ученики семенили за ним следом; название школы связано с архитектурным элементом, а не с особенностями учебного процесса.

Школа просуществовала под непосредственным руководством Аристотеля двенадцать лет. Но затем его бывший ученик Александр, ставший к тому времени правителем огромной части известного мира, внезапно проявил к нему нежелательный интерес. Александр заподозрил, что Аристотель причастен к заговору с целью его убийства, и потому поручил своему наместнику в Афинах, Антипатру, арестовать его. Причина крылась в родственнике Аристотеля по имени Каллисфен, который служил историком при дворе Александра и вел хронику походов завоевателя. Александр начал перенимать манеры покоренных им восточных правителей, подражая их пышности и церемониалу, и, помимо прочего, требовал, чтобы подданные падали перед ним ниц. Это вызвало возмущение среди его греческих соратников. Каллисфен критиковал Александра за это, чем разгневал его (хотя вскоре после этого царь навсегда отказался от образа «восточного деспота»). Каллисфена обвинили в подстрекательстве царских пажей к убийству Александра и повесили. Александр полагал, что за этим покушением стоял Аристотель.

Против Аристотеля, как и против Сократа, выдвинули удобное обвинение в «нечестии». Якобы имевшее место нечестие было связано со стихотворением, написанным им в похвалу Гермию двадцатью годами ранее. Утверждалось, будто в этой поэме Аристотель намеревался обожествить смертного. Поскольку благоразумие — лучшая часть доблести, а Аристотель был человеком здравомыслящим, он покинул Афины, заметив — намекая на участь Сократа, — что спасает город от совершения второго преступления против философии. Вместе со своими учениками он отправился в Халкиду на Эвбее, где год спустя умер.

•   •   •

В своей «Физике» Аристотель описывает деление философии (или «наук» — тогда это было одно и то же), каким оно ему представлялось. Это была общая структура областей познания, упомянутых выше в связи с систематическим подходом Аристотеля. Основное деление проходит между теоретической, или «умозрительной», философией и философией практической.

Теоретическая философия состоит из трех частей: наиболее общей является «первая философия», впоследствии ставшая известной как «метафизика»; далее следуют математика и физика. Физика имеет дело с фюсисом, природой, и всем, что она в себя включает, от небесных тел до растений и животных. Явления, изучаемые физикой, материальны и обладают движением. Это наиболее частная из теоретических наук. Математика имеет дело с измерением и количеством. Она менее конкретна и более обща по сравнению с физикой. Метафизика — самая общая из всех наук. Она имеет дело с «бытием как бытием», с фундаментальными и всеобщими характеристиками всего сущего.

Практическая философия неделима — это политика, неотъемлемой частью которой является этика. «Политика» означает изучение полиса — государства, — а поскольку государство есть сообщество составляющих его людей, этика и политика неразрывно связаны друг с другом. Можно сказать, что Аристотель рассматривал политику как «теорию поведения» в целом. В более поздней мысли практическую философию стали разделять на три ветви: этику, экономику и политику. Но Аристотель считал эти занятия слишком тесно связанными, чтобы разделять их.

Некоторые добавляют к схеме Аристотеля третий раздел, чтобы найти место искусству в греческом смысле техне, которое включает в себя ремесло и всякого рода умения. Казалось бы, под это описание подходят «Риторика» и «Поэтика», но на самом деле они отличаются от других трудов Аристотеля тем, что представляют собой скорее практические руководства, нежели критические исследования своего предмета.

И если бы мы задались целью расширить каталог аристотелевских изысканий, то добавили бы к ним то, что он называл «Аналитикой» — науку логики. Поскольку логика необходима во всех науках, сам он рассматривал её не как отдельную область исследования, а как методологическую предпосылку для остальных, в том смысле, что она устанавливает правила и процедуры познания.

Ниже приводится изложение вклада Аристотеля в каждую из этих областей, начиная с логики. Следует отметить, что, поскольку дошедшие до нас труды Аристотеля представляют собой отредактированные версии лекций и исследовательских записей, в его сочинениях часто встречается немало неясностей, многое из написанного чрезвычайно трудно для понимания, и вокруг этого ведутся жаркие научные дискуссии. Изложенный ниже очерк следует воспринимать именно в этом свете.

•   •   •

Сочинения Аристотеля по логике известны под общим названием «Органон», что означает «инструмент», указывая на то, что это трактаты о методах исследования и рассуждения. Его блестящая систематизация самой науки логики изложена в «Категориях», трактате «Об истолковании» и «Первой аналитике». То, что можно было бы счесть эпистемологией, поскольку в нём рассматривается вопрос о правильном рассуждении в науке, изложено во «Второй аналитике». Рассуждения о предположительных и вероятностных умозаключениях, а также о ложных доводах составляют «Топику» и «О софистических опровержениях» соответственно.

Полезно иметь некоторое представление о логике Аристотеля, поскольку важные вехи в развитии последующей философии либо опирались на неё, либо были вдохновлены её расширениями и развитием, в особенности в работах Готлоба Фреге, Бертрана Рассела и других мыслителей в рамках «аналитической философии» двадцатого века.

Аристотель исходил из того, что фундаментальной единицей, представляющей интерес для логики, является суждение — то, «что высказывается» в изречении, причём это «высказываемое» является либо истинным, либо ложным. Суждение — это не предложение: предложения «snow is white», «Schnee ist weiss», «la neige est blanche», «xue shi baide» на английском, немецком, французском и китайском языках соответственно выражают одно и то же суждение. То же самое относится и к предложениям «снег белый», «белизна — это свойство, присущее снегу», «выпавшие кристаллы льда, образовавшиеся вокруг атмосферных микрочастиц, обычно рассеивают весь видимый спектр света». Точно так же утверждение «у меня болит голова», произнесённое мной, может быть ложным, но произнесённое вами — истинным; следовательно, здесь одно и то же предложение выражает разные суждения.

Структуру суждений Аристотель разделяет на два главных компонента: субъект и предикат. Субъект — это то, о чём утверждается нечто истинное или ложное; предикат — это то, что утверждается о субъекте. Так, в высказывании «снег белый» субъектным термином является «снег» (а субъектом — снег), а предикатным термином — «белый» (и белизна «сказывается о» — то есть утверждается относительно — субъекта). Именно эти термины находятся в центре его внимания. Его труды по логике содержат две слегка различающиеся классификации этих терминов. Первая — это схема категорий (иногда известных как предикаменты), а вторая — то, что стало известно как «пять слов», или «пять предикабилий».

Замысел, стоящий за понятием категорий, заключается в том, чтобы показать, что именно мы утверждаем, когда делаем высказывания вида «А есть Б», «А есть некое Б» или «А суть Б». Например, если я говорю «А белое», предикат относится к категории «качества» — то есть сообщает нам, каково А. Если я говорю «А — это снежинка», предикат подпадает под категорию «сущности», то есть сообщает нам, что это за вещь. Если я говорю «здесь пять снежинок», предикат подпадает под категорию «количества» — сколько их. Если я говорю «одна снежинка упала за другой», предикат находится в категории «отношения», показывая, как они связаны друг с другом (в данном случае во времени; «Джон — отец Питера» — ещё один пример категории отношения, в данном случае генетического).

Сущность, качество, количество и отношение — это четыре главные категории. Аристотель добавляет к ним шесть других: место, время, положение, состояние, действие и претерпевание. Он не утверждает, что этот список полон или исчерпывающ, и поскольку предвестия подобной классификации встречаются у Платона, вполне вероятно, что Аристотель отталкивался именно от них.

Заметив, что мы часто говорим о том, что все или некоторые вещи (или по крайней мере одна вещь) из определенной группы обладают некоторым свойством, либо отрицаем наличие у них такого свойства, Аристотель провел различие между общими и частными суждениями, а также между утвердительными и отрицательными суждениями. «Все А суть Б» — это общее утвердительное суждение, в то время как «ни одно А не есть Б» — общее отрицательное суждение. «Некоторые А суть Б» и «некоторые А не суть Б» — это соответственно частное утвердительное и частное отрицательное суждения. Представьте себе, что данные термины обозначают классы вещей; тогда, когда мы говорим «все А суть Б» (или для этой цели лучше: «все А суть Б-объекты»), мы можем представить вещи Б в виде круга, а вещи А — в виде круга того же или меньшего размера, так что, утверждая «все А суть Б», мы говорим, что круг А целиком совпадает с кругом Б или лежит внутри него*. Точно так же, когда мы говорим «некоторые А суть Б», мы имеем в виду, что круг, представляющий А, частично пересекается с кругом, представляющим Б. И так далее.

Исследование Аристотелем того, как подобные классы соотносятся друг с другом (что можно представить описанными способами), привело его к концепции классификации на род, вид, видовое отличие, собственный признак и привходящий признак. Это «пять слов» (quinque voces), как их назвали позднейшие логики, и они перечисляют способы, какими предикат может относиться к субъекту — или, выражаясь иначе, способы, какими мы можем говорить о чём-либо. Вы можете говорить о чём-то в видовом или родовом отношении; это вид и род. Вы можете рассуждать о различиях между видами вещей, которые отделяют их друг от друга; это видовое отличие. Вы можете говорить о характеристиках чего-либо, которые обнаруживаются у всех представителей того класса вещей, к которому это относится, — это собственные признаки. Или же вы можете говорить о характеристике, которой предмет случайно обладает, но с тем же успехом мог бы и не обладать — обладает ею, так сказать, случайно; это привходящие признаки, такие как форма туфли или цвет рубашки.

«Вид» — или, как его поначалу называл Аристотель, «определение» вещи — относится к её сущности, к фактору «того, что делает её тем, что она есть». Он специфичен для рассматриваемой вещи. Род же — это та часть сущности вещи, которая не уникальна для неё, но разделяется ею с другими вещами того же рода в целом. Так, «лев» — это вид рода «животное». (Биологическая систематика отличается от этой классификации, имея более детальную иерархию — по убыванию: домены, царства, типы, классы, отряды, семейства, роды и виды.) Видовые отличия отделяют один вид от другого внутри одного рода; именно они отличают круг от квадрата, хотя оба они представляют собой примеры «фигуры». Эти понятия сформировали фундаментальное представление Аристотеля о том, как мы классифицируем или определяем что-либо: мы делаем это «через род и видовое отличие».

То, чего Аристотель желал достичь, заключалось в понимании — то есть он стремился дать объяснения вещам и, в конечном счете, самой Вселенной. Греческое слово, обозначающее объяснение, aitia, также означает «причина», и Аристотель сформулировал задачу объяснения вещей как установление их причин: знать или понимать что-то, по его словам, означает знать его причину. Но у самих причин тоже есть причины, и возникает опасность, что цепь объяснений через причины может уходить в бесконечность. Здесь-то на сцене и появляется определение. Предположим, вы объясняете А, говоря, что оно вызвано Б, а Б вызвано В; вы дойдёте до некоей точки, скажем Г (или, быть может, со временем Я), где объяснение останавливается, поскольку в этот момент мы говорим: «потому что оно является тем, что оно есть»; мы достигли определения вещи, описания её природы, из которого следуют объяснения В, Б и А.

Аристотель выделил четыре «причины»: материальную, действующую, формальную и целевую. Предположим, вы хотите объяснить, что такое стол. Вы указываете материальную причину (древесину, из которой он сделан), действующую причину (работу плотника, благодаря которой он появился на свет), формальную причину (форму вещи; образец или чертеж, которому следовал плотник при изготовлении стола) и целевую причину (конечную цель, намерение или предназначение, ради которого стол был сделан). Когда вы указали все четыре причины, вы дали объяснение. Из них наиболее важной является целевая причина, цель или назначение — телос. Объяснения, даваемые в терминах целевых причин, называются телеологическими объяснениями.

Эпистемология и метафизика Аристотеля резко отличаются от теории Платона. Теория Платона требует признания трансцендентных Форм в качестве единственно подходящих объектов подлинного знания, и поэтому они должны существовать в сфере, доступной только разуму. Аристотель охарактеризовал теорию Платона как всего лишь поэтическую метафору. Её главным недостатком, на его взгляд, является неспособность объяснить изменения и то, как возникают новые сущности. Как могут трансцендентные, вечные, неизменные Формы быть причиной чего-либо в сфере Становления, где всё находится в постоянном движении, изменении и течении? Точка зрения Аристотеля заключается в том, что вместо того чтобы мыслить отдельные вещи как копии Формы или неких «сопричастников» ей, нам следует рассматривать их как композиты из материи и формы, в которых форма имманентна материи. Когда мы говорим «снег белый», мы не приписываем снегу присутствие реально существующей абстрактной универсалии «белизны» — мы воспринимаем конкретную вещь (где «con» означает «с» или «вместе», а «con-crete» указывает на срастание или соединение двух или более вещей), представляющую собой белый снег.

Объяснение изменений у Аристотеля опирается на представление о потенциальности (по-гречески dunamis, от которого происходит слово «динамика»). Субстанции обладают потенциальностью либо изменяться под воздействием чего-то на них — это «пассивный потенциал», либо вызывать изменения в других сущностях — на что способны одушевленные существа, поскольку они обладают «активным потенциалом». Изменение требует реализации потенциальности — превращения потенциального в действительное, — которую он называет energeia.

Это подводит нас к тезису Аристотеля о «первопричине» всего сущего. Если всё представляет собой конкретное соединение материи и формы, объединенных некоей причиной, и если причинная цепь не может уходить во все более и более ранние причины до бесконечности, то должна существовать первопричина, которая — чтобы разорвать этот бесконечный регресс — должна быть причиной самой себя. Этот самопричинный «перводвигатель» Вселенной, по мнению Аристотеля, должен быть разумом, природа которого — чистая мысль. Он мыслит о самом высшем, что только существует, то есть о мысли; следовательно, это чистая мысль, мыслящая саму себя. Этому он дает имя Бог.

Он считает, что первопричина должна быть разумом или душой, на том основании, что способности одушевленных существ двигаться самостоятельно служит наличие у них души. (Да, это круговое объяснение.) Все одушевленные существа обладают «растительной душой», которая побуждает их к выполнению самых базовых функций — питанию и размножению. Все животные и некоторые растения также обладают «чувственным» аспектом души, который позволяет им воспринимать окружающую среду и реагировать на нее. Человеческие существа обладают как этими двумя, так и третьим аспектом души — разумностью, которая позволяет им мыслить. Для живого существа душа является действующей, формальной и целевой причиной его бытия; только материальная причина относится к его телу.

Аристотель придерживался мнения, что ощущение — это пассивное качество душ, позволяющее им изменяться в результате контакта их тел с вещами во внешней среде. Мы и сегодня используем слово «информирован» как отголосок этой теории: когда на один из наших органов чувств воздействует внешний объект, душа становится «потенциально» тем, чем внешний объект является «актуально», перенимая форму (но, конечно, не материю) объекта. Предположим, я беру мяч; ощущение круглого объекта состоит в том, что форма этого объекта переносится в мою душу из моих рук: таким образом, я оказываюсь ин-формирован о форме мяча (точнее, ею).

Мышление — это сосредоточение души на формах, которое не обязательно — и зачастую вовсе не — вызывается воздействием внешней вещи. Разумеется, подобное мышление было бы невозможно без предшествующего контакта с вещами, говорит Аристотель, закладывая тем самым принцип «нет ничего в разуме, чего прежде не было бы в чувствах» — базовый принцип эмпиризма. Но как мышление, так и воображение заключаются в том, что душа представляет себе формы и отношения между ними независимо от какого-либо реального внешнего стимула к этому.

Деятельность и движение являются результатом стремления, говорил Аристотель; все одушевленные существа в большей или меньшей степени осознают свои внутренние состояния и то, что во внешнем мире может на эти состояния откликнуться — удовлетворить их или устранить, — будь то голод, боль, желание удовольствия и так далее.

Вышеизложенное резюмирует ключевые моменты метафизики и психологии Аристотеля. Что касается метафизики, Аристотель придавал огромное значение вопросу о «бытии как бытии», о «Сущем исключительно в его качестве Бытия и о свойствах, которыми оно как таковое обладает». Соответственно, метафизика — это попытка постичь фундаментальную природу существования. В этом исследовании важнейшей категорией является субстанция (ousia). Как мы видим в логике категорий, предикаты субстанции — это те, которые приводятся в ответ на вопросы вида «Что есть х?» Ответом на вопрос «Что есть Сократ?» будет закономерное «Он человек», где «человек» — это предикат субстанции. Но это еще не предел глубины. Для Аристотеля более фундаментальным моментом, как в буквальном, так и в логическом смысле, является то, что субстанции представляют собой «последние субъекты» и они «отделимы». Под «последним субъектом» он понимает то, что они существуют сами по себе; под «отделимым» — то, что их можно отделить от характеризующих их акциденций. Например, человек — это индивидуальная субстанция. Предположим, он хромает; его хромота не может быть отделена от него и существовать сама по себе, поэтому «хромота» не является отделимой субстанцией, в отличие от самого человека; его можно помыслить отдельно от его хромоты.

Такое изложение этой сложной доктрины Аристотеля, несомненно, скорее усугубляет, нежели проясняет связанные с ней трудности. Если что-то и способно внести некоторую ясность, так это этимология самого слова «субстанция»: «суб-станция» (sub-stance), или, как можно выразиться, «стоящее под (или снизу)», в какой-то мере отражает представление о том, что существует или обладает бытием само по себе, как фундаментальная категория вещей, на которую надстраиваются другие вещи или от которых они зависят; цвета не могут существовать, не будучи цветами чего-то, так же как не может быть и хромоты, если нет кого-то, кто хромает; всё это — вещи зависимые.

• • •

Взгляды Аристотеля в области практической философии, этики и политики постигаются куда легче, нежели его метафизика и психология. Они строятся на идее о том, что наилучшее общество — это то, отдельные члены которого живут наилучшей жизнью. Последующая философия сочла этический аспект его взглядов более важным и непреходящим, нежели политический, поскольку в философском отношении они гораздо богаче. Но чтобы понять, как взаимосвязаны различные аспекты практической философии Аристотеля, мы можем отметить следующее.

Для оружейника, кующего мечи, изготовление мечей служит «конечной целью», телосом или ориентиром его деятельности. Но для воина меч — лишь инструмент для достижения его собственной, иной цели: убить или обезвредить врага. Однако это, в свою очередь, лишь часть еще более высокой цели правителя, стремящегося защитить государство. Правитель указывает воину, с кем и где сражаться, а воин сообщает оружейнику, какой длины и остроты меч ему нужен. Высшее искусство принадлежит правителю, ибо он управляет государством; то, что делают остальные, стремясь к своим частным целям, служит этой высшей цели. Поэтому, утверждает Аристотель, политика — это высшее искусство; все остальные искусства и ремесла подчинены ему, поскольку политика направлена на общее благополучие общества.

В числе различных подчиненных искусств, помогающих достижению этой высшей цели, находится образование, поскольку именно оно формирует характер — то сочетание интеллектуальных и нравственных качеств, которое создает наилучшего человека. Каков же наилучший склад характера? На этот вопрос призвана ответить этика.

Под именем Аристотеля до нас дошли два этических трактата: «Евдемова этика» и «Никомахова этика». Эти названия были даны позднейшими комментаторами; сам Аристотель в «Политике» ссылается на то, о чем говорил ранее в труде, который он называет ta ethika (сочинением о характере). Названия трактатов указывают на его друга Евдема и сына Никомаха, которые, как считается, подготовили их к изданию. «Никомахова этика» — труд более полный и, несомненно, более поздний, нежели «Евдемова этика»; вполне вероятно, что он был написан даже позже самой «Политики»*. Сочинения Аристотеля по этике — это первые в истории трактаты, целиком и систематически посвященные данному предмету, и они принадлежат к числу величайших.

Метод Аристотеля заключался в том, чтобы рассмотреть общепринятые мнения о вещах (эндокса) и возникающие по их поводу разногласия, а затем найти способ их разрешения. В «Никомаховой этике» он начинает с замечания о том, что всякая деятельность направлена на какое-то благо, а значит, существует столько же различных видов блага, сколько и видов деятельности. Такие занятия, как кораблестроение, военная стратегия и обогащение, требуют для своего осуществления подчиненных благ — плотницкого дела, оружейного мастерства, открытия дела, — каждое из которых, в свою очередь, имеет свой набор промежуточных целей, которые необходимо достичь в первую очередь, и так далее. Каждое «благо» — это цель, служащая более высокой цели. Но что же является конечной целью, наивысшим благом? Это должна быть цель, желаемая ради нее самой, а не как средство для чего-то иного.

И какова же эта цель, вожделенная сама по себе? По словам Аристотеля, в этом отношении царит «почти полное согласие»: как большинство людей, так и люди утонченные сходятся в том, что это счастье (эвдемония). («Счастье» — не вполне адекватный перевод этого термина: точнее было бы сказать «благополучие и благие поступки» или «процветание».) Однако далее начинаются разногласия относительно того, в чем именно состоит счастье. Одни утверждают, что оно заключается в обладании богатством, другие — в почете, третьи — в удовольствиях. Причем мнения людей меняются в зависимости от их текущего состояния: бедняк видит счастье в богатстве, больной — в здоровье.

Но даже небольшое размышление показывает, что богатство, почет, удовольствие, здоровье или любые другие подобные вещи не являются самоцелями; сами они служат лишь средством для достижения того, что действительно является наивысшим благом. Наивысшее благо не просто не является инструментальным (поскольку оно желательно исключительно само по себе и самодостаточно) — оно есть то, к чему стремятся все прочие инструментальные блага, «единая конечная цель» любой деятельности. Это и в самом деле счастье, но не отождествляемое ни с одной из отдельных инструментальных целей. Напротив, это то, чего мы достигаем, когда живем в соответствии с «назначением человека».

В чем же заключается «назначение человека»? Аристотель подходит к ответу на этот вопрос с помощью аналогий. Что делает флейтиста хорошим флейтистом? Умение играть на флейте. А хорошего плотника — хорошим плотником? Мастерство в обработке дерева. Каждый из них «хорош» тем, что отлично выполняет свою особую функцию, свое дело (эргон). Делать свое дело хорошо — это добродетель, или совершенство (арете), флейтиста как флейтиста или плотника как плотника. В чем же заключается арете человека как человека? В том, чтобы хорошо справляться со своим «делом» — быть человеком. А что представляет собой «дело» человека? Это жизнь в согласии с тем, что является отличительной и определяющей чертой человечества, а именно — с обладанием разумом. Следовательно, хороший человек — это тот, кто живет и поступает разумно и в согласии с добродетелью. «Человеческое благо», по Аристотелю, есть «деятельность души в согласии с добродетелью, а если добродетелей несколько — в согласии с наилучшей и наиболее полной».

Итак, теперь мы должны понять природу добродетели. Существует два рода добродетелей, утверждает Аристотель: добродетели ума и добродетели характера. Добродетели ума далее подразделяются на «практическую мудрость» и «теоретическую мудрость». К добродетелям характера относятся мужество, умеренность и справедливость. Каждый человек* рождается со способностью развивать в себе эти добродетели, но для этого ему необходимо приобретать благие привычки в детстве и, по мере взросления, обретать практическую мудрость (фронезис). Под «благими привычками» Аристотель понимает укоренившуюся склонность чувствовать и поступать должным образом; для него это важный момент, поскольку он не согласен с Сократом и Платоном в том, что добродетель — это знание, — доктриной, которая совершенно не объясняет феномен слабости воли (акрасии). Последняя, по его словам, реально существует и вызывается необузданными эмоциями; поэтому выработка привычки к силе воли имеет важнейшее значение.

На основе этих рассуждений он предлагает определение самой добродетели . Добродетель — это срединный путь между противоположными пороками, один из которых заключается в недостатке, а другой — в избытке. Так, мужество — это срединный путь, или «середина», между трусостью (недостатком) и безрассудством (избытком); щедрость — середина между скупостью (недостатком) и расточительностью (избытком). Флейтист и плотник знают, как держаться середины между избытком и недостатком, которые портят их работу; точно так же и человек может приобрести нечто аналогичное техническому мастерству, научившись лавировать между порочными крайностями, посреди которых лежит соответствующая им добродетель.

Существует ли общее, неизменное правило для определения середины во всех случаях? Нет; при определении того, что является серединой в конкретном случае, важно учитывать индивидуальные особенности ситуации. Например, можно подумать, будто добродетель кротости подразумевает, что человек никогда не должен гневаться, поскольку сохранение спокойствия перед лицом (скажем) несправедливости — это то, что лежит между равнодушием и яростью в качестве реакции на нее. Но Аристотель говорит, что обстоятельства дела могут оправдывать гнев; гневаться «должным образом, в должной мере, по верной причине» — добродетельно. Но лишь до тех пор, пока это не затмевает разум.

«Добродетель делает правильной цель, а практическая мудрость указывает пути к ее достижению», — говорит Аристотель, и привычки, сформированные при воспитании характера, помогают определять верные цели. Если у нас нет или еще нет практической мудрости, чтобы понять, как достичь этих целей, мы должны подражать тем, кто ею обладает. И Аристотель признает, что «моральная удача» тоже играет свою роль: тем, кто находится в благоприятных обстоятельствах, легче достичь эвдемонии, чем тем, для кого жизнь — непрерывная борьба.

Было бы ошибкой полагать, будто учение о середине подразумевает, что любая цель должна быть компромиссом. Это учение касается того, как мы поступаем, а не постоянного поиска половинчатых результатов. Критики, заявляющие, что аристотелевская этика срединного пути по своей природе присуща «среднему классу, среднему возрасту и среднему уму», путают характер действия с его предполагаемым результатом. Разумеется, идея размышления о наилучшем образе действий в конкретной ситуации с учетом всех ее деталей направлена на достижение наилучшего результата; однако наилучший результат вовсе не обязательно должен быть промежуточным между тем, что произошло бы при совершении действий, соответствующих любой из двух крайних позиций. Предположим, вы решили проявить щедрость к человеку, нуждающемуся в деньгах. Противоположные пороки — не дать ему ничего или дать гораздо больше, чем он просит, или даже отдать всё, что у вас есть. Щедрая сумма — это то, что вы можете себе позволить, а вовсе не половина вашего состояния. (В некоторых случаях его нужды и ваши возможности могут побудить вас отдать ему больше половины того, что у вас есть! — всё зависит исключительно от конкретного случая).

Аристотель определял людей как «политических животных» — то есть как существ, единственно способных жить вместе на правах граждан государства. Исходя из этого, казалось бы, его определение наилучшей жизни для людей должно сводиться к жизни в сотрудничестве, к достижению гармонии в интересах государства. И это действительно цель, которую Аристотель считает в высшей степени желательной, особенно если государство представляет собой полис того типа, который он одобрял больше всего, — небольшое государство, идеальный размер которого определяется тем, что голос глашатая — стентора — слышен от одного его конца до другого. Это объясняет причины его неприязни к монархиям и империям, представляющим собой прямую противоположность тому типу государства, который он считал желательным. Однако на самом деле существует «наилучшая жизнь для человека», превосходящая жизнь гражданина, но осуществлению которой гражданское бытие способствует. Жизнь гражданина по своей природе — это жизнь деятельная (деятельность на благо полиса), но еще более высокая жизнь — это жизнь созерцания. Иными словами, это жизнь философа. Ведь это, в конце концов, жизнь, проживаемая в наибольшем согласии с отличительной чертой человека — обладанием разумом и его применением.

В соответствии с этим взглядом Аристотель утверждает, что благоустроенным государство будет лишь тогда, когда оно предоставляет возможности для досуга — для познания, дискуссий и созерцания, когда наше счастье зависит не от внешних факторов вроде статуса и материальных благ, а от того, что мы сами себе хозяева и наслаждаемся чистейшим из удовольствий — упражнением собственного ума. В конечном счете именно для этого мы и получаем образование, говорит он: чтобы уметь «благородно проводить свой досуг» — взгляд, разительно отличающийся от современных представлений о том, будто образование нужно почти исключительно для получения работы.

Может показаться, что здесь Аристотель переворачивает собственное подчинение этики политике, но это не так, поскольку в своей «Политике» Аристотель утверждает, что государство первоначально возникает для того, чтобы люди могли просто жить, но по мере его развития его цель начинает заключаться в том, «чтобы люди могли жить хорошо». Только в стабильных и безопасных условиях государства люди обретают досуг и возможность развивать свои интеллектуальные интересы, которые и дают им то, что делает жизнь в высшей степени ценной.

•   •   •

Изложение взглядов Аристотеля необходимо завершить кратким обзором его космологии. Причина в том, что его космология определяла господствующие представления о Вселенной на протяжении почти двух последующих тысячелетий, и большая часть современной науки и философии возникла как раз в результате отказа от его картины космоса. Это делает его книгу «О небе» («Peri Ouranou», на протяжении большей части истории известную как «De Caelo») одним из самых влиятельных трудов в истории человечества.

Вселенная Аристотеля представляет собой сферу. Неподвижные звезды образуют ее внешнюю окружность, а Земля неподвижно покоится в самом ее центре. Внутри круга неподвижных звезд располагаются слои сфер, каждая из которых несет на себе одну из планет, а также сферы Солнца и Луны. В то время как на Земле все образуется из четырех элементов — земли, воздуха, огня и воды, сферы состоят из совершенно иного, пятого элемента — эфира, невидимой субстанции, которая чище огня. Кажущееся неравномерным движение планет (от греческого planetai — «блуждающие») объясняется тем, что каждая сфера вращается вокруг собственной оси, но при этом испытывает влияние со стороны вращения расположенной выше нее сферы; поэтому сферы планет движутся не синхронно со сферой неподвижных звезд, а на их вращение влияет вращение самой внешней сферы. Изобретательные математические описания этих неравномерностей были предложены сначала Гиппархом около 150 года до н. э., а затем, что наиболее примечательно, александрийским астрономом II века н. э. Птолемеем, чья система оставалась господствующей вплоть до Коперника в XVI веке н. э.

Подлунная сфера — та, что находится ниже сферы Луны, самой нижней из небесных сфер, — это область земли, воздуха, огня и воды, то есть низших элементов (слово «низший» здесь не обязательно означает «плохой» или «второсортный», а просто указывает на положение «внизу»; тем не менее оно приобрело тот оттенок, который мы связываем с ним сегодня, поскольку эти элементы лишены чистоты и других отличительных свойств эфира — «высшего», то есть расположенного «вверху», элемента, образующего сферы и известного также как «квинтэссенция», поскольку он представляет собой «пятую сущность», дополняющую четыре низшие). В то время как естественным движением эфира является круговое — ведь самый совершенный путь для всего небесного есть движение по кругу, — низшие элементы движутся либо вверх, либо вниз: земля и вода движутся вниз, огонь и воздух — вверх; земля — самый тяжелый элемент, огонь — самый легкий. Тела, состоящие из низших элементов, движутся по прямым линиям, в отличие от высших небесных тел с их круговым движением.

Учение о четырех низших элементах пришло от Эмпедокла, вместе с их свойствами — быть холодными, влажными, горячими и сухими. Вещи, созданные из них, тленны и преходящи. Небесные же тела, состоящие из квинтэссенции, нетленны, непреходящи и вечны — что вновь удовлетворяет требованиям Парменида.

Большая часть космологии Аристотеля была подсказана Евдоксом, еще одним учеником Платона, но христианская церковь приняла ее именно в формулировке Аристотеля, и в этом кроется причина ее долговечности: еще в XVII веке н. э. Римско-католическая церковь все еще предавала людей смерти, если они отказывались представлять себе Вселенную по Аристотелю*. Искушение смотреть на подобные теории как на простое чудачество должно уравновешиваться тем фактом, что вплоть до XVII века любой человек, вглядывающийся в ночное небо, видел, как небеса вращаются вокруг Земли, и не имел причин думать, будто это он сам вращается относительно них. Потребовалась великая интеллектуальная революция, чтобы этот сдвиг в перспективе стал возможен, и в какой-то момент истории нашего вида этот сдвиг, должно быть, стал головокружительной и даже пугающей неожиданностью.

•   •   •

В века, непосредственно следовавшие за эпохой Аристотеля, его логические труды изучались и в некоторых любопытных аспектах развивались мыслителями, известными под общим названием «мегарская школа», хотя строго говоря они школой не были. Название происходит от Мегары, родины последователя Сократа по имени Евклид, чьи преемники посвятили себя логике. В остальных же отношениях влияние Аристотеля поначалу было, по сути, нулевым. И все же, хотя его мысль на какое-то время была почти полностью утрачена — от осознания того, насколько хрупким было выживание его трудов (как описано выше), бросает в дрожь, — их повторное открытие и спасение оказали колоссальное влияние, как прямое, так и через оппозицию к нему, на дальнейшую историю философии и науки. Фактически его открывали заново дважды: один раз это сделал Андроник спустя более двух столетий после его смерти, и второй раз — в XII веке н. э., когда труды, уцелевшие на завоеванных мусульманами землях, вновь стали доступны в Европе. В эпоху Высокого Средневековья в результате этого второго открытия его стали называть — просто и вполне заслуженно — «Философом», эпитет, которым его наделил Фома Аквинский.