Между нами и миром античности стоит стена: период упадка и падения Римской империи и становления христианства как господствующей силы. Эдуард Гиббон связал эти два явления, возложив вину за первое на второе. В значительной степени он прав. Вспомним, что в 313 году нашей эры (н. э.) император Константин Миланским эдиктом предоставил христианству законный статус и защиту, а вскоре после этого, в 380 году н. э., император Феодосий I Фессалоникийским эдиктом провозгласил христианство официальной религией империи, объявив остальные вне закона. Эти перемены возымели быстрое действие. Начиная с IV века нашей эры (н. э., ранее обозначавшейся как от Р. Х.) огромное количество памятников литературы и материальной культуры античности было утрачено, причем значительная их часть — уничтожена намеренно. Христианские фанатики разбивали статуи и разрушали храмы, портили росписи и жгли «языческие» книги в вакханалии уничтожения прежней культуры, затянувшейся на несколько веков. По оценкам, в этом натиске погибло до 90 процентов античной литературы. Христиане использовали камни разрушенных храмов для строительства собственных церквей и записывали тексты Священного Писания поверх рукописей философов и поэтов. Трудно осознать и еще труднее простить ту колоссальную утрату для литературы, философии, истории и культуры в целом, которую это повлекло за собой. Более того, в то время христианство существовало в виде множества взаимно враждебных и соперничающих течений, и стремление — в конечном счете успешное — достичь согласия относительно «истинной» версии требовало объявить все прочие ересями и заблуждениями, подлежащими искоренению, в том числе насильственному.

В своем наступлении на прошлое христианство находило союзников в лице тех, кто испытывал столь же мало интереса к высокой классической цивилизации: гуннов, готов, вестготов и прочих «варваров», чьи переселения и вторжения в неуклонно слабеющую Римскую империю ускорили ее крах.* Упадок интеллектуальной и культурной жизни был одновременно и причиной, и следствием упадка образования: книг писалось и издавалось все меньше, вводились запреты на чтение и обсуждение определенных тем, а неизбежным следствием этого стали рост невежества и узость мышления. Христианство ставит себе в заслугу то, что сохранением фрагментов классической литературы, сумевших уцелеть в этот период ужасающего опустошения, мы обязаны монахам последующих веков, переписывавшим немногие выжившие рукописи. И хотя это было лишь частичным, запоздалым и недостаточным искуплением бесчинств прежних ревнителей веры, следует быть благодарными хотя бы за это.

Как и следовало ожидать, уцелеть удалось лишь тем текстам, которые признавались наиболее важными и выдающимися теми, кто сам считался выдающимся, — да и то многие труды величайших мыслителей погибли. Только подумайте: Аристофан был лишь одним из множества драматургов, творивших в Афинах в V–IV веках до н. э. («до нашей эры»). Из цитат и упоминаний нам известны имена около 170 других авторов комедий и названия 1483 их пьес. Все они утрачены; из более чем сорока произведений самого Аристофана уцелело лишь одиннадцать. От трагика Эсхила до нас дошло всего семь пьес из семидесяти, названия которых нам известны. Представьте, что из тридцати шести пьес, напечатанных в Первом фолио Шекспира (мы знаем как минимум об одной утраченной пьесе, «Карденио», написанной, как утверждают, в соавторстве с Джоном Флетчером), сохранились бы только четыре. Если бы мы знали названия остальных тридцати двух, какой колоссальный простор для домыслов они бы открывали! Представьте, что у наших далеких потомков осталось бы всего четыре пьесы Шекспира; ни одного произведения Сервантеса или Гёте, а лишь их имена и слава; пара фрагментов Шиллера; ни Джейн Остин, ни Джордж Элиот — опять-таки лишь восторженные упоминания о них; несколько цитат из Маркса в чужих трудах; одна нога от «Давида» Микеланджело; одна копия с копии картины Пуссена; единственное стихотворение Бодлера, пара строк Китса и так далее — обрывки и остатки, причем далеко не всегда лучших творений своей эпохи. Именно так обстоят дела с классической и эллинской античностью. (И подумайте: из-за превратностей судьбы и разрушительного воздействия истории будущее действительно может оставить своим обитателям ненамного больше.) Возможно, ирония судьбы заключается в том, что именно люди, связанные с другой восточной религией — исламом, который пару веков спустя также вторгся в классический мир (точнее, в то, что к тому времени осталось от его остова), спасли часть этого наследия от забвения.*

Как показывают эти размышления, всё, что мы знаем о предшественниках Платона в философии — их традиционно называют «досократиками», хотя некоторые из них были современниками Сократа, — дошло до нас в виде разрозненных фрагментов и крупиц. Существует два вида источников наших знаний о них: фрагменты, представляющие собой цитаты из их трудов в сочинениях более поздних комментаторов, и свидетельства — сообщения, пересказы или краткие изложения, сделанные последующими авторами. Научная работа по выявлению и сопоставлению этих данных называется «доксографией». Термин «доксограф» также применяется к тем античным авторам, которые сохранили отрывки сочинений досократиков или сведения об их взглядах, цитируя их или сообщая о них.

И Платон, и Аристотель обобщали и цитировали мыслителей-досократиков — порой неточно, что наглядно иллюстрирует, насколько осторожной должна быть доксография, если учесть, что даже эти гиганты могли ошибаться. Аристотель действительно является важнейшим источником наших знаний о досократиках, поскольку он часто рассуждал о них и поручил трем своим ученикам, Евдему, Менону и Теофрасту, написать трактаты о некоторых из них. Менон сосредоточился на их медицинских трудах, тогда как Евдем писал об их математике и астрономии. От получившихся книг сохранились лишь немногие следы в виде цитат и пересказов в трудах еще более поздних авторов. Теофраст рассматривал теории восприятия у досократиков в своем труде «Об ощущениях» и их научные взгляды в «Мнениях физиков». От первой книги уцелело несколько разделов, от второй же осталось лишь название.

Аристотель и его ученики писали о мыслителях, некоторые из которых жили за двести лет до них. Следующим важным источником является Цицерон, творивший через двести лет после Аристотеля, в I веке до н. э. Таким образом, нить уже становилась все длиннее и тоньше — нить памяти и передачи источников (когда последующие рукописные копии делались с предыдущих и в них неизбежно закрадывались ошибки). Цицерон был серьезным исследователем философии, стремившимся познакомить своих римских современников с греческой мыслью. Но к его времени первая эпоха философского гения уже миновала, а в последующие века возникли и другие причины неточностей, не в последнюю очередь полемика — как, например, в трудах Климента Александрийского во II веке н. э., чьи сопоставления христианской мысли и греческой философии отнюдь не преследовали цель возвысить последнюю. Тем не менее он цитирует некоторых досократиков, пополняя запас доксографических сведений.

II век н. э. на самом деле предлагает довольно богатый урожай для доксографии. Философ-скептик Секст Эмпирик пространно цитировал досократиков по вопросам познания и восприятия, в то время как в «Моралиях» Плутарха они цитируются по более широкому кругу тем. То же самое делает и анонимное сочинение того же периода под названием «Мнения» (Placita). Первоначально считалось, что эта книга принадлежит Плутарху, поэтому для удобства ее неизвестного автора называют «Псевдо-Плутархом». В конце того же века Александр Афродисийский процитировал ряд досократиков в своем комментарии к Аристотелю.

В начале III века н. э. епископ Ипполит Римский написал «Опровержение всех ересей», утверждая, что христианские ереси проистекают из греческой философии; при этом он пространно цитировал греческую философскую традицию, дабы опровергнуть ее, и тем самым парадоксальным образом сохранил те самые взгляды, которые стремился сокрушить.

Одним из наиболее полезных источников по истории греческой философии является труд Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», написанный в III веке н. э. Это информативный и занимательный труд, хотя, опять же, не всегда точный. Иногда — а возможно, даже слишком часто — он опирается на легенды и слухи, что умаляет его ценность; тем не менее значение этого труда велико. Помимо изложения биографий и воззрений, в нем приводится библиография философских трудов, что в очередной раз наглядно показывает, как много было утрачено.

Существовал и более ранний текст (конечно же, утраченный), на который опирался создатель «Мнений» (Placita) и который позже, в V веке н. э., послужил источником для «Выписок по естественной философии» Иоанна Стобея. Этот более ранний текст приписывают Аэцию, жившему около 100 года н. э., который, как полагают, сам пользовался книгой Теофраста. Другим важным источником V века является Прокл, один из последних глав Академии, основанной Платоном за девять веков до того. Академия Платона (так называемая «Афинская школа») была закрыта императором Юстинианом в 529 году н. э. одновременно с введением всеобщего запрета на преподавание философии, поскольку та вступала в противоречие с христианством.

Весьма важным доксографическим источником, несмотря на то что он отстоит на целую тысячу лет от зарождения философии досократиков, являются труды Симпликия, жившего в VI веке н. э. В своем комментарии к первой книге «Физики» Аристотеля он цитирует ряд наиболее значительных досократиков, в некоторых случаях выступая единственным дошедшим до нас источником сведений об их взглядах. Примечательно, что сам он объясняет столь пространное цитирование одного из них, а именно Парменида (когда приводилось больше текста, чем требовалось для его собственной аргументации), тем, что списки трудов Парменида были чрезвычайно редки и труднодоступны, а потому он счел необходимым сохранить хотя бы часть его наследия.

Таковы основные источники, но далеко не единственные. Рассеянные тут и там в других сочинениях упоминания, анекдоты и крупицы сведений были бережно выужены тонкой сетью доксографической науки. В качестве примеров можно привести то, что осталось от трудов географа Агафемера (III век до н. э.), «Хроник» Аполлодора Афинского, написанных во II веке до н. э., книги «О дне рождения» римского грамматика Цензорина (III век н. э.) и других сочинений.

Как уже отмечалось, ни фрагменты, ни — возможно, в еще большей степени — свидетельства нельзя считать абсолютно надежными. Помимо своей краткости и скудости, они приводились или пересказывались авторами, преследовавшими собственные цели, подчас враждебные взглядам цитируемого или излагаемого философа. Вопросы языка, интерпретации, контекста и связи с другими фрагментами создают немалые трудности для понимания того, что в действительности означали сам фрагмент или пересказанное суждение. Эту оговорку необходимо постоянно иметь в виду.

В результате великих научных достижений XIX века, когда изучение доксографических источников извлекло немалую пользу из успехов филологии (исследования языка в исторических текстах), сложилась версия истории ранней философии, которая быстро приобрела статус ортодоксии. Более современные исследования, включая открытие таких текстов, как Страсбургский папирус с ранее неизвестными строками Эмпедокла и папирус из Дервени, содержащий философские фрагменты среди орфических гимнов, усложняют ту стройную картину, которую рисует ортодоксия, и ставят некоторые ее положения под сомнение.* Тем не менее в общих чертах эта ортодоксальная версия служит хорошим начальным ориентиром; детальные уточнения и критика со стороны новейшей науки обретают гораздо больше смысла, если знать, что именно они корректируют.

Эта ортодоксальная версия выглядит следующим образом.